По буквам

Вера думала, что всё кончено. Она стояла у ворот Уэнтворта и смотрела, как тюремный фургон выезжает за территорию. Серый короб увозил прочь самую опасную женщину, которую Вера когда-либо знала. Фергюсон. Убийца. Манипулятор. И — где-то глубоко, в том месте, куда Вера боялась заглядывать, — единственный человек, который когда-либо видел её по-настоящему. Джексон что-то говорил про документы и Блэкхёрст. Вера не слушала. Она вдыхала холодный осенний воздух и чувствовала странную, почти неестественную лёгкость. Никаких больше ночных звонков. Никаких допросов. Никаких взглядов через решётку, от которых кровь стыла в жилах. Никакой Джоан Фергюсон. Первые дни Вера постоянно оглядывалась. В коридоре, в столовой, в собственном кабинете. Ждала: сейчас откроется дверь и войдёт она. С идеальной осанкой. С холодной улыбкой. Но дверь открывалась — входил Джексон с отчётами, или Линда с циркуляром, или вообще никто. И Вера выдыхала. На второй неделе она впервые за долгое время нормально спала. Без снотворного. Просто легла и провалилась в темноту. Проснулась в шесть от писка будильника, а не от собственного крика. Грейс было девять месяцев. Она ещё не ходила, только ползала по ковру и тянула в рот всё, до чего дотягивалась. Вера отвозила её в ясли при Уэнтворте каждое утро и забирала вечером. Грейс гулила, пускала слюни и засыпала у Веры на руках, причмокивая во сне. Это было лучшее, что случалось с Верой за день. По вечерам она кормила дочь с ложечки, купала в детской ванночке, заворачивала в полотенце. Грейс смеялась, когда Вера дула ей на животик. Вера смеялась в ответ. В доме пахло детской присыпкой и молочной смесью, и этот запах вытеснял всё остальное. Тюрьму. Прошлое. Её. К концу ноября Вера перестала ждать удара. Тюрьма без Фергюсон оказалась скучной. Обычной. Заключённые ругались из-за мест в столовой. Персонал жаловался на переработки. Никто не плёл интриг. Никто не вёл психологических игр. Никто не смотрел на Веру так, будто видит её насквозь. И это было прекрасно. Вера выбросила старую кофеварку — та текла ещё с тех пор, как мать была жива. Купила новую, итальянскую. Грейс начала вставать на ножки, держась за диван. Однажды сделала первый шаг — от дивана к маминым ладоням. Вера закричала от восторга так громко, что соседи постучали в стену. — Ты умница, — шептала она, целуя дочь в макушку. — Моя умница. В декабре мысли о Джоан стали далёкими, как старая травма, которая уже не болит, только иногда ноет к дождю. На Рождество они с Грейс нарядили маленькую искусственную ёлку. Вера вешала игрушки на верхние ветки, Грейс стаскивала их с нижних. Обе хохотали. Потом Вера уложила дочь, налила себе чаю и села у окна. За стеклом падал снег. В доме было тихо. Я счастлива, — подумала Вера. И сама удивилась этой мысли. Январь. Двадцать восьмое. Четверг. Обычный день. Ясли, работа, три жалобы, бумаги, супермаркет — смесь, подгузники, бананы. Дома Вера отперла дверь, сняла с Грейс комбинезон, усадила в стульчик для кормления. И только потом вышла проверить почтовый ящик. Счета. Рекламный буклет. Белый конверт. Вера стояла в прихожей и смотрела на конверт. Часы тикали на стене. Грейс на кухне колотила ложкой по столику. Пальцы сжали бумагу. Побелели костяшки. Почерк. Этот почерк. Убористый, резкий, с длинными хвостами букв. Почерк женщины, которая стояла в этой самой прихожей годы назад. Тогда Джоан была управляющей Уэнтворта, а Вера — никем, просто сломленной женщиной, которую та взялась лепить под себя. Она приезжала к ней домой. Сидела на этом самом диване. Излучала холодное одобрение, от которого Вера таяла, как дура. Вера суетилась вокруг неё, предлагала чай, ловила каждое слово, мечтала, чтобы Джоан посмотрела на неё чуть теплее. Мечтала, чтобы Джоан её заметила. Оценила. Выбрала. Господи, как же она тогда не понимала, во что ввязывается. Джоан не просто заметила. Джоан выпотрошила её, как рыбу, и разложила внутренности на столе. А Вера ещё благодарила за это. И теперь — конверт. От неё. Здесь, у неё дома, где когда-то всё и началось. Вера бросила конверт на тумбу. Отскочила на шаг, как от ядовитой змеи. — Нет, — сказала она вслух. — Ты не посмеешь. Не после всего. Грейс засмеялась на кухне. Застучала ложкой громче. Вера ушла к дочери. Кормила ужином — пюре, банан кусочками, творожок. Купала в ванночке. Укладывала. Руки делали привычную работу, а голова гудела. Ты была здесь. Ты знаешь этот адрес. Когда-то я ждала тебя у этой двери с колотящимся сердцем. А теперь... что? Что тебе нужно? Уложила Грейс. Та засопела, прижав к себе плюшевого зайца. Вера поцеловала её в лоб, вышла в коридор. Конверт ждал. Вера села на обувную тумбу и уставилась на него. Руки лежали на коленях. Она не прикасалась. Порви. Даже не открывай. Выбрось в мусорное ведро. У тебя дочь. У тебя нормальная жизнь. Ты заслужила покой. Ты не обязана её читать. Ты ей ничего не должна. Она разрушила меня. Она убила людей. Она играла мной годами. Я была для неё пешкой. Я была для неё игрушкой. Но она видела меня. По-настоящему. Никто не видел меня так, как она. Даже Бриджит. Даже мать. Она знала, чего я хочу, о чём боюсь, на что надеюсь. Она читала меня, как открытую книгу. И когда она смотрела на меня... я чувствовала, что существую. Вера зажмурилась. Слёзы жгли глаза — злые, бессильные. Чёрт. Восемь месяцев. Восемь месяцев она строила жизнь с нуля. Училась спать. Училась не бояться. Училась быть матерью, начальницей, просто женщиной. Восемь месяцев она убеждала себя, что Джоан Фергюсон — закрытая глава. И вот он. Конверт. Глава не закрыта. Глава требует продолжения. Ты не можешь ей позволить. Она уничтожит тебя снова. И в этот раз — вместе с Грейс. Но если не откроешь — что тогда? Будешь гадать? Месяцами? Годами? Вздрагивать от каждого конверта в ящике? Жить в страхе, что она рядом, что она что-то задумала? Ты должна знать. Вера встала. Подошла к тумбе. Конверт лежал там же. — Если это угроза, — сказала она вслух, и голос прозвучал твёрже, чем она ожидала, — я найду способ тебя посадить ещё дальше. И сделаю так, что никаких писем больше не будет. Она взяла конверт. Он был лёгким, почти невесомым. Пальцы дрогнули — но теперь Вера не позволила себе отступить. Надорвала край. Внутри один лист. «Вера. Здесь очень тихо по ночам. Я слышу собственный пульс. Сто шестнадцать. Я считала. Я вспомнила всё. Санитарка просыпала таблетки — и свет включился. Ты решила, что всё кончено. Понимаю. Представь, каково это — вспомнить каждую ошибку. Каждую жестокость. Каждого человека, которого я… И среди всего этого — ты. Я не прошу отвечать. Я вообще ничего не прошу. Но из всего, что я вспомнила, ты — единственное, что не вызывает у меня тошноты. Твоя дочь уже спит? Джоан» Вера перечитала трижды. Первая мысль: Это манипуляция. Очередная. Вторая мысль: Она ничего не просит. Третья мысль: «Твоя дочь уже спит?» Кровь отхлынула от лица. Вера опустила письмо — руки опустились сами. Грейс. Она написала про Грейс. Восемь месяцев Вера думала, что защитила дочь хотя бы этим — молчанием, расстоянием, тем, что Джоан в другом месте. А Джоан знает. И думает. И спрашивает, спит ли она. Зачем? Зачем психопатке спрашивать про чужого ребёнка? Чтобы ответ прозвучал в её голове. Чтобы Вера поняла: она там, в своей палате, в тишине, представляет, как Грейс закрывает глаза. И улыбается. Грейс захныкала. Вера вздрогнула.Сначала письмо сунула в яшик, потом выхватила — перечитала последнюю строчку. Слово «дочь». Не ошиблась. Сунула обратно. Задвинула ящик ногой. Сильно. Пошла к Грейс. Не сказала «иду, малышка». Ничего не сказала. Вошла, взяла на руки, села с ней в кресло. Не качала. Сидела. Смотрела на окно. Проверила, закрыта ли щеколда. Грейс всхлипнула и затихла, прижавшись к груди. Вера положила ладонь на её затылок. Прикрыла глаза. «Я тебя не отдам», — подумала она. Не вслух. В пустоту. Или туда, где Джоан сейчас считает сто шестнадцать ударов и представляет, как спит её дочь. Письмо осталось в ящике.