Сюрприз вместо заговора или заговор вместо сюрприза

Три дня превратились в пытку. Екатерина Алексеевна жила в каком-то раздвоенном, липком страхе. Она продолжала принимать доклады, улыбаться на прогулках, но душа её сжалась в комок. Стоило Потемкину подойти ближе, как она внутренне каменела, хотя внешне оставалась спокойной. Григорий Александрович, при всей своей внешней лени, обладал звериным чутьем на перемену в её настроении. За ужином он взял её руку в свою огромную ладонь и, глядя прямо в душу единственным зрячим глазом, тихо спросил: — Матушка, да что с тобой? Ты сама не своя. Послы утомили? Или нездоровится? Скажи, Христа ради. — Пустое — ответила она, мягко, но настойчиво высвобождая руку. — Всё хорошо, просто задумалась о делах. «Не могу, — стучало в голове. — Если я спрошу прямо, то всё рухнет. Я должна доехать до Петербурга, должна увидеть, как далеко зашел их план. Неужели стража уже подкуплена?» Подъезжая к Зимнему, Екатерина настояла, чтобы ехать в закрытой карете одной. Потемкин же, сославшись на желание размяться, гарцевал впереди кортежа. Когда карета въехала на Дворцовую площадь, императрица чуть отодвинула занавеску. У главного подъезда, под мраморными статуями атлантов, стоял высокий, сутулый старик — граф Панин. Он был без парика, в домашнем, но опрятном кафтане. Рядом с конём Потемкина он казался старым вороном возле медведя. Они оживлённо переговаривались. Потемкин, наклонившись с седла, что-то горячо втолковывал, а Панин разводил руками, показывая на окна второго этажа. «Сговариваются о последних деталях, — с горечью подумала Екатерина, чувствуя, как кровь отливает от лица. — Решают мою участь. Неужто сегодня ночью меня разбудят гвардейцы, чтобы везти в Шлиссельбург?» Утро следующего дня началось тревожно. Потемкин вошел в будуар государыни бесцеремонно, но с каким-то мальчишеским, возбуждённым блеском в глазах. — Катя, — сказал он, забыв о титулах, — у меня для тебя сюрприз. Но потребую полного доверия. Позволь завязать тебе глаза. — Что за шутки, Григорий Александрович? — Её голос был ледяным. «Вот оно, настал момент», — пронеслось в голове. — Это не шутка. Ты должна увидеть это так, как я хочу, внезапно. Доверься мне. Ещё раз. Она кивнула, решившись испить чашу до дна. Если это ловушка, она встретит её как императрица. Черный шёлковый платок мягко лег на веки. Потемкин взял её под локоть своей надежной, горячей рукой. Они шли бесконечно долго. Звуки дворца менялись: гулкие шаги по паркету, тихий скрип дверей, потом запахло известкой и краской, прохладой не отапливаемых ещё помещений. Екатерина считала шаги, пытаясь угадать путь. Наконец, они остановились. Она услышала шёпот Панина где-то поблизости, и сердце упало окончательно. — Ну, Григорий Александрович, давайте же, — раздался старческий голос Панина. — Мы заждались. — Смотри! — Потемкин резко сорвал повязку с её глаз. Первые секунды императрица слепо моргала от яркого утреннего света, лившегося сквозь огромные, только что вставленные венецианские окна. Когда зрение сфокусировалось, она ахнула и отступила на шаг назад, прижав ладони к груди. Она стояла посреди огромного зала, которому суждено было стать жемчужиной Эрмитажа. Вдоль стен тянулись новенькие, пахнущие лаком шкафы красного дерева. Но не они были главным. На длинных столах, на специальных пюпитрах и прямо на полу сверкало золото. Десятки, нет, сотни книг в сафьяновых переплетах с золотым тиснением. Фолианты и ин-кварто. Это была библиотека Дидро и Вольтера, которую она втайне мечтала выкупить, но считала это невозможным из-за сложностей переправки через границу. Но венцом всего, буквально пригвоздившим её к месту, стоял в центре зала её собственный, давно утерянный портрет в юности, в костюме Дианы, и рядом — мраморный бюст Петра Великого, которого она боготворила, изъятый когда-то из дворца при Анне Иоанновне и считавшийся утерянным. Потемкин и Панин стояли по бокам. У Панина в руках дрожал парадный бант, а сам он утирал слезы умиления. Потемкин широко улыбался. — Три дня, Катя, — прогудел Григорий Александрович, подходя и беря её за ледяные пальцы. — Нам нужно было всего три дня до твоего приезда, чтобы закончить расстановку, просушить краску, расставить статуи и привезти книги. Никто не знал, кроме меня, графа Никиты Ивановича и пары мастеров, которых я запер во дворце. Мы хотели преподнести это к твоему возвращению, чтобы ты не сердилась на скучные переговоры в селе. Екатерина медленно обвела взглядом зал, Панина, Потемкина... и вдруг засмеялась. Смехом, в котором смешались стыд, величайшее облегчение и обожание к этому огромному, неуклюжему, хитрому, но бесконечно преданному человеку. — Дурак ты, Гриша... — прошептала она, сжимая его руку. — Ох, какой же ты дурак... И я дура... Потемкин, не понимая причины такой бурной реакции, но видя, что она растрогана до слёз, искренне улыбнулся. Екатерина всё ещё не могла отдышаться после этого вихря эмоций. Смех её стих, уступив место тихой, почти детской улыбке. Потемкин, заметив, что она наконец успокоилась, бережно усадил её в кресло с высокой резной спинкой, стоявшее тут же, среди книжных сокровищ — видимо, заранее приготовленное для неё. Сам он опустился перед ней на одно колено, как когда-то давно, в дни их первой влюбленности, и заглянул в лицо. Панин, почувствовав, что сейчас начнется разговор не для посторонних ушей, с деликатным поклоном, пятясь, вышел из зала, плотно притворив за собой высокую дубовую дверь. — Ну, матушка, — голос Потемкина звучал непривычно мягко, с той особенной хрипотцой, которая появлялась у него лишь в минуты глубокой нежности. — Понравился ли тебе мой подарок? Угодил ли я твоей душе, Катерина Алексеевна? Он взял её руки в свои, пытаясь отогреть всё ещё холодные пальцы. Екатерина посмотрела на него долгим, странным взглядом — в нём больше не было ни восторга, ни торжества, лишь усталость и что-то похожее на раскаяние. — Понравился, Гриша, — тихо начала она, и голос её дрогнул. — Да так, что и слов нет... Только знаешь ли ты, глупая твоя голова, что ты со мной сделал за эти три дня? Потемкин нахмурился, отпустил одну её руку и провёл ладонью по своему лицу, словно отгоняя дурную мысль. — А что такое? Государыня, да на тебе лица нет! Уж не захворала ли ты в дороге? Я же видел — ты три дня сама не своя ходила. Спросил раз, спросил два — отмахиваешься, как от мухи. Говоришь: «Всё хорошо». А я-то думал — политика, дела европейские... или, упаси Бог, охладела ты к Григорию твоему. Что я сделал-то, Христос с тобой? — в его голосе зазвучала искренняя, встревоженная ревность. Екатерина горько усмехнулась, покачав головой. Потом высвободила руку и легонько стукнула его костяшками пальцев по высокому лбу. — Вот за это, Гриша. За письмо. — Какое письмо? — он выглядел искренне озадаченным. — О чем ты, матушка? — А такое, — продолжила она, и голос её зазвучал глухо, будто она вновь переживала те страшные часы. — В тот вечер, в опочивальне, ты спал беспробудным сном, а бумаги твои с тумбы свалились. Я подняла... И прочла письмо от графа Панина. Потемкин побледнел, а потом его лицо начало медленно наливаться краской гнева. — Катя! Ты читала мои бумаги? — начал было он, но она властным жестом остановила его. — Молчи и слушай! Я прочла. А там: «Всё идет по уговору, никто не знает, трех дней хватит, а Государыня чтобы ни о чем не догадалась». Представь, каково мне было! После заговора минувшего лета, после всех страхов... Я три дня, Григорий Александрович, три дня жила как приговоренная к смерти! Каждый твой взгляд, каждое твоё прикосновение казалось мне ложью и предательством. Ты подойдёшь, бывало, спросишь ласково — а у меня сердце в пропасть летит. Думаю: «Вот он, Иуда мой, уже и срок назначил». Когда мы въезжали на площадь и ты с Паниным шептался, я думала — сейчас меня схватят и отвезут в крепость, а престол отдадут Павлу. Она замолчала, переводя дыхание. Слезы, которые она так мужественно сдерживала все эти дни, всё же прорвались наружу — но это были слезы очищения, стыда и бесконечного облегчения. Одна капля скатилась по щеке и упала прямо на руку Потемкину. Тот замер, осознавая масштаб катастрофы, которая едва не произошла из-за его секретности. Потом он вдруг засмеялся — низко, басовито, запрокинув голову. Но смех этот был полон нежности и горечи. — Святая простота... — выдохнул он, прижимая поцелованную им ладонь императрицы к своей щеке. — Глупая ты моя императрица. Доверчивая, как дитя, и мнительная, как старый сенатор. Прости ты меня, Христа ради. Я хотел как лучше, хотел, чтобы ты ахнула, чтобы сюрприз был полный, чтобы ни один поганый язык при дворе заранее не разболтал. А вышло... эх! Он резко поднялся с колена, придвинул стоявший рядом табурет, сел почти вплотную к ней и взял её лицо в ладони. — Никогда, слышишь? Никогда, даже ради спасения империи, я не предам тебя, Катя. Я твой пес цепной, твой легион, твой единственный зрячий глаз в этих интригантских потемках. Душу свою погублю, но тебя — никогда. Неужели ты могла подумать, что я способен спеться с Паниным за твоей спиной против тебя? Екатерина всхлипнула, обняла его за шею, притянув к себе. — Прости меня, дуру старую, — прошептала она ему в плечо. — Испугалась. Я ведь живой человек, Гришка. А ты мне всего дороже. И когда показалось, что ты... что всё — ни власти не надо, ничего. Так больно было, что не передать. Они сидели так несколько минут, обнявшись посреди ещё пахнущей лаком библиотеки. Где-то за окнами шумела Нева, бурлил привычной жизнью Зимний дворец, а здесь, в этом книжном убежище, два самых могущественных человека России просто были мужчиной и женщиной, простившими друг другу один глупый секрет и три дня страха.