Сюрприз вместо заговора или заговор вместо сюрприза

Стояла та особенная, звонкая тишина поздней ночи, какая бывает только в деревенской глуши, вдали от петербургской суеты. Императрица, утомленная долгими переговорами с австрийским и прусским посланниками, на цыпочках вошла в опочивальню. В покоях было темно, лишь догорающие угли в камине бросали красноватые отсветы на массивную фигуру Григория Александровича, раскинувшегося на постели. Он спал крепко, по-солдатски, уткнувшись лицом в подушку. На прикроватном столике из карельской березы высилась знакомая гора бумаг — депеши, доклады, прошения, которые он просматривал до самого сна. Екатерина улыбнулась уголками губ, взяла подсвечник, чтобы переложить бумаги на бюро, но одно письмо, сложенное вчетверо, выскользнуло из стопки и спланировало на пол. Она наклонилась, подняла листок, машинально взглянув на него, чтобы положить к остальным. Взор выхватил размашистую, чуть старомодную подпись: «Остаюсь с совершенным почтением, Ваш покорный слуга Никита Панин». Брови императрицы дрогнули. Панин — воспитатель Великого князя Павла и глава коллегии иностранных дел, человек старой лисьей закваски. Человек, которого она уважала, но которому никогда не доверяла полностью... Особенно сейчас, когда его тайные сношения с цесаревичем стали предметом её беспокойства. Искушение было слишком велико. Она поднесла письмо ближе к свече. Строчки заплясали перед глазами, и по мере чтения сердце её начало сжиматься ледяным обручем: «Любезный друг мой Григорий Александрович, Спешу уведомить, что всё идет согласно нашему с Вами уговору, как и уславливались в Петергофе. В окружении Ея Величества до сей поры никто ни о чём подлинно не ведает и не проведает. До Вашего возвращения в столицу времени у нас довольно, полагаю, что трёх дней будет совершенно достаточно для совершения задуманного. Ежели Вы надумаете отбыть из Царского Села ранее уговорённого срока, прошу Вас, Голубчик, известить меня немедленно с нарочным. Главное, чтобы Государыня ни о чём не догадывалась прежде времени, иначе всё предприятие наше пойдёт прахом». Свеча в руке Екатерины задрожала. Воск капнул на перстень, но она не почувствовала боли. Ноги внезапно ослабели, и она почти упала в кресло, обитое штофом, стоявшее подле окна. Она перечитала письмо снова, мучительно вглядываясь в каждое слово. Потом еще раз, не веря собственным глазам. «Как? Гриша? Мой Григорий, самый близкий, единственный, кому я верила больше, чем самой себе? Нет... Этого быть не может!» В висках стучало. Перед глазами всплыли недавние ужасы минувшего лета — Хитровский заговор, ложь, страх за свою жизнь и престол. Тогда Потемкин сам, рискуя собой, вытащил ее из пучины отчаяния. И теперь — он? И Панин? Заговор в пользу ненавистного Павла? Слёзы навернулись на её большие голубые глаза, но она, прикусив губу, смахнула их властным жестом. Императрица не должна плакать, даже наедине с собой. Она аккуратно, как вещественное доказательство собственного несчастья, положила письмо обратно к бумагам, стараясь не шуршать.