Вперед за солнцем

      Утро было сырым. Лучи солнца пробивались через листья как через сетку баскетбольного кольца. Туман сигаретным дымом лежал на земле и вдали.       Когда все проснулись, они еще немного поболтали.       — Ульрике, а твой тот патлатый друг — он друг или он тебя поебывает? — нагло и в упор, но с каким-то еле чувствовавшемся волнением спросил Рихард.       — Знаешь, Рих, у хиппи это сложно, — задумчиво теребя в руках сигарету и выдыхая серебристый дым, сказала девушка. Она провела рукой по длинному шраму на руке, — иногда парень, иногда нет. Иногда ебырь, иногда никто. То есть человек, то нет человека. Все временно…       — То есть, у вас что-то было? — почти нервно произнес Круспе, затушив сигарету и поджигая вторую.       «И чего это он так распереживался» — раздражённо подумал Кристоф.       — Ревнуешь что ли? — колко поддел друга Шнайдер.       — Так, это не твое дело, Рихард, — разозлилась Ульрике.       Они помолчали какое-то время.       — Может, по домам? — произнес Тилль, — по-моему, мы все уже порядком устали.       — Да и сон в лесу — это вам не сон дома на тёплой кроватке, — зевнул невыспавшийся Пауль.       — Пошли, — коротко сказала Ульрике.       На выходе из леса она затушила уже вторую сигарету. Ее лицо еще хранило следы раздражения, но губы дрогнули в улыбке:       — Ребят, мне в другую сторону.       — Может, тебя проводить? — предложил Рихард, протянув ей руку.       — Да не, не надо, — отказалась девушка.       Она обняла всех по очереди, отвернулась и пошла.       — До встречи, цветочек! — крикнул Рихард, и Ульрике помахала ему рукой.       «Какой все-таки этот Кристоф… необычный» — думалось ей.       А этот необычный Кристоф увидел, как она уронила бандану, которую носила на волосах, и, пока никто не видел, поднял её.       Всю дорогу парни шли молча. Только дома, когда ложились спать, они открыли рот, чтобы пожелать друг другу спокойной ночи (или, быть точнее, спокойного утра). Каждый был занят своими мыслями. Тилль думал, как же ему наконец создать свою группу и что готовить на завтрак ребятам — бытовым инвалидам. Пауль, весь день бывший таким веселым, думал о своей семье, живущей в другой стране. Он так хотел увидеться с родственниками, но пока не мог. Рихард думал о том, как классно было бы чпокнуть Ульрике. «Интересно, нравлюсь ли я ей? Иногда она так осуждающе смотрела на меня после моих сальных шуток… надо умерить свой напор». Он думал о том, как прекрасно, наверно, ее волосы пахнут травами и дымом. «О нет, я не просто хочу ее чпокнуть, это уже что то более серьезное». Мысли Кристофа были похожи на думы Круспе. Он тоже думал об Ульрике. Но, в отличие от Рихарда, эти мысли беспокоили его. Он все никак не мог отогнать их от себя. «Хватит, хватит» — думал он, — «все, надо спать… как она спала на мне. БЛЯТЬ». Он сжал подушку так сильно, что швы затрещали. «Кристоф, она хиппи. Она не твоя». Он достал ее платок и некоторое время нюхал его, как последний наркоман. Платок пах лавандой. Наконец, полностью измученный мыслями Кристоф все-таки смог уснуть. Комната четырех парней, спавших по двое на двух кроватях, наполнилась тишиной, нарушаемой лишь храпом Пауля.

***

      Как только Тилль проснулся, он сразу вспомнил, о чем думал перед сном. Группа! С этим нельзя больше тянуть. Очевидно, что его друзья могут помочь ему с этим. Рихард умеет играть на гитаре и имеет в кладовке несколько штук, которые он закупил в Чехии. Шнай в детстве ходил в музыкальную школу, где играл на барабанах. А сам Тилль — обладатель шикарного голоса — неплохо пел. Правда, пока что только в дýше. Пауль легко обучаем, так что дать ему месяц времени и инструмент, и будет отличный музыкант. Ульрике… как хотелось ее тоже позвать в группу.       Отвлек Тилля от размышлений грохот ложек и звук голосов друзей. И как это он их раньше не замечал?       Он выбежал на кухню, где Рихард и Кристоф завтракали вчерашними бутербродами.       — Собирайтесь! Нам пора на репетицию! — бросил он, хватая гитару со стены.       — Ты ебанутый? — провыл сонный Рихард.       — Какая еще репетиция? — возмутился Шнайдер.       — Мы создаём группу! — радостно улыбнулся Тилль, — вам понравится, я позову Ульрике.       — А, вопрос закрыт, доедаю и иду, — обрадовался Рихард.       Неожиданно для себя Кристоф улыбнулся, но когда он осознал улыбку, то сразу закрыл лицо руками, а его уши забагровели.       — Семь утра. С-Е-М-Ь У-Т-Р-А, Тилль, — проворчал сонный Пауль, только вылезший из кровати, — меня Ульрике не заманишь.       — Куплю пиво.       — Выезжаю!

***

      Снятый Тиллем для байков гараж пах бензином, кожей и ржавчиной. В нем было темновато из-за двух разбитых ламп при таком же количестве работающих.       Ульрике, приведенная «чисто посмотреть», села на ящик из-под динамиков и достала маркер.       — Тилль, ты будешь петь? — спросила она.       — Нет. Я буду орать, — гордо улыбаясь, ответил тот.       — Ульрике, — робко позвал девушку Шнайдер, — у меня для тебя кое-что есть.       Та удивленно подняла брови и подошла к нему.       — Искала? — достал он бандану.       — Ты… подобрал.? — она улыбнулась, но ее голос предательски дрожал.       — Не подумай ничего такого, просто мусор, — он резко развернулся, но она успела заметить, как покраснели его уши.       Ульрике нарисовала маркером на комбинаторе цветочек.       — Какая прелесть, цветочек рисует цветочек! — неожиданно нежно для себя сказал Рихард, и его щеки зарумянились.       Кристоф, убедившись, что никто не смотрит, обвел цветочек пальцем.       — Ребят, начинаем репитицию, — прервал милую сцену Тилль.       Рихард врубил аккорд, да так, что задребезжали бы стекла, будь они в гараже. Шнайдер ударил по барабанам, будто сражался с ними на ринге. Тилль гортанно зарычал. Пауль, не попадая в ноты, бренчал разные струны на басу.       — Пауль! — крикнул Тилль, — что за херню ты творишь?       — Рихард, че за рифф? — рассерженно заворчал Кристоф, — наша музыка должна звучать не так.       — Нет, наша музыка должна звучать так! — вступил в перепалку Круспе.       — Тилль, ты петь-то сам научись сначала! — запищал Пауль.       — Тихо, тихо! — встала в позу Ульрике, — сейчас в край разосретесь.       — А ты что предлагаешь? — синхронно повернулись в ее сторону музыканты.       — Может… кавер на «California dreamin'»?       — Можно! — обрадовался Шнайдер.       — Давайте попробуем, но с более грубым вокалом, — подумав, согласился Тилль.       — Там вроде две струны задействованы только, я справлюсь! — уверенно сказал Пауль.       — Че, погнали нахуй! — с блеском в глазах крикнул Рихард, — Ульрике, умничка!       Словно пожар на цветочном лугу звучала песня. Будто в бензин пролили молоко. Как белое, чистое платье в черной грязи. Громкий, злой голос Линдеманна приятно контрастировал с нежной мелодией и звонким, высоким напевом Ульрике. Кристоф закатил глаза: какое блаженство! Рихард не мог отвести глаз с девушки: до чего же были прекрасные ее травянисто-зеленые глаза! Пауль радовался, что попадал по струнам.       Последний аккорд растаял в пыльном воздухе гаража. Наступила тишина: неловкая, наэлектризованная, будто все вдруг осознали — это начало чего-то большего. Даже разбитая лампа над Ульрике почему-то мигнула и ненадолго вспыхнула ярче.       — Ну что, — Тилль вытер пот со лба, оставив чёрную полосу от сажи, — теперь мы группа.       — Группа идиотов, — проворчал Кристоф, но пальцы его всё ещё барабанили по коленям тот самый ритм.       — Самый лучший вид идиотов, — Ульрике спрыгнула с ящика, случайно задев плечом Рихарда. Тот сделал вид, что не заметил, но тут же поправил гитару, чтобы скрыть дрожь в руках.       Пауль уже рисовал маркером на стене кривое название: «Rammstein». Под ним — маленький цветок, точь-в-точь как на комбинаторе.