Синдром первого курса в белом халате

Что с тобой, мой дорогой человек?

Это такие синяки или тени для век?

Век живи, век учись — помрёшь дураком

Русскую тоску мы все впитали с грудным молоком.

***

      Последствия того злополучного дня, когда Антон принципиально не сделал домашку по литературе, подставив старосту, настигли его примерно через десять дней. Арсений Сергеевич, холодный и непреклонный, выставил в журнал две противных двойки — Антону и Лизе ещë в тот же день, а отработку поставил только сейчас — в пятницу после пятой пары. Ну кто вообще ставит ещë что-то после пятой пары? Тем более в пятницу. Ах, ну да, это же Арсений Сергеевич — правильный, строгий преподаватель, который не делает поблажек и ко всем относится одинаково.       Антон встретил Лизу у кабинета литературы, миролюбиво улыбнувшись ей, он по-прежнему чувствовал вину перед старостой. — Да да, я помню, что мы здесь из-за тебя, — беззлобно проговорила Лиза, скорее в шутку, чем для того, чтобы действительно упрекнуть. Её глаза, такие же зелëные, как и у Антона, игриво блеснули. — Да я ж уже извинился и конфетки принëс, — умильно захныкал Антон. Шастун действительно принёс девушке конфеты, которые она и просила, чем заслужил от неё обнимашки и прощение.       Лиза тоже улыбнулась ему, и они, решительно кивнув друг другу, зашли в этот пугающий кабинет.       Кабинет литературы сейчас был пуст и погружён в вечернюю тишину. На улице уже почти стемнело, поэтому яркий свет в классе был уже включен. Появилось острое желание выключить его, чтобы не резал глаза. Здесь было идеально чисто, свежо, воздух был пропитан парфюмом Арсения и крепким кофе. Шастун вновь подумал о том, как же эстетично выглядит их преподаватель, а запах крепкого кофе лишь дополняет этот образ. Сам Арсений Сергеевич ждал их, сидя за своим столом и разбирая бумаги. Он был в строгом сером костюме, халата на нём сейчас не было, пиджак висел на спинке стула, а рукава рубашки были закатаны до локтей, открывая тонкие, но жилистые предплечья с выступающими венами. Вид был непривычный, и от этого ещё более напрягающим. А учитывая их последние встречи и разговоры с ним, уровень комфорта сейчас для Антона упал до минимума. Ведь помимо лëгкого напряжение, которое сейчас испытывает здесь Лиза, Антон напрягается до предела, прокручивая в голове все касания преподавателя, интимный шёпот и нарушение личных границ студента, и не знает куда смотреть и вообще, куда деться от этой неловкости. — Здравствуйте, — почти одновременно поздоровались студенты с литератором. — Здравствуйте, можете снимать халаты, будете отрабатывать физическим трудом, — Его голос был ровным, деловым, без намёка на ту интимную ярость, что была на остановке пару дней назад, а после в этом самом кабинете. Шастун уверен, что после тех личных моментов между ними, их общение с преподавателем несколько изменится, не известно в какую сторону, но изменится точно. Ведь не со всеми же студентами литератор так взаимодействует? Хотя… Антон совсем ничего не знает об этом загадочном голубоглазом мужчине. Может вообще те моменты их физической близости и разговоры полушëпотом ничего не значат для преподавателя?       Антон с Лизой переглянулись и поспешили снять халаты и убрать их в сумки. — Задание простое. Разобрать и систематизировать материалы в моей лаборанской. Девятнадцатый век. Конспекты, старые работы, дополнительные материалы. Всё должно быть разложено по годам и темам. Лиза, вы займётесь каталогизацией. Антон — переносом коробок, а после тоже присоединитесь к Лизе.       Он дал четкие инструкции, его тон не оставлял места для вопросов. «Так вот откуда у него в кабинете такая чистота, — усмехнулся Антон. — Это всё результаты труда несчастных студентов». Подростки работали в почти полной тишине, прерываемой лишь шуршанием бумаг и скрипом полок. Арсений Сергеевич продолжал сидеть за столом и был увлечён своей работой, делая пометки в планшете и на бумажках. Но он не видел ни одной строчки. Всё его внимание было приковано к высокой фигуре Антона, который сновал по лаборантской с коробками. Арсений специально назначил отработку на сегодня, потому что удобно было совместить его важные рабочие обязанности и отработку студентов, на которую потом бы могло просто не найтись времени, а сегодня выпал удачный свободный час в его расписании, пока он задержался в колледже. Но работать сосредоточено никак не получалось. Преподаватель то и дело смотрел, как Антон нагибается, как выпрямляется, как поправляет свою футболку. «Прекрати, — строго сказал он себе. — Ты не должен на него смотреть. Он просто студент. Их сотни. И они все одинаковы». Но взгляд не слушался. Он ловил каждое движение, каждый вздох, каждый раз, когда Антон заправлял выбившуюся прядь за ухо.       Антон чувствовал тяжëлый взгляд преподавателя на своей спине каждый раз, когда нагибался, чтобы поднять тяжёлую коробку. Его руки немного потрясывало от этого взгляда и молчаливого давления. Подростку казалось, что у него обязательно сейчас что-нибудь выпадет из рук или сам он запнëтся и упадёт под ноги учителю, а тот, как обычно, усмехнëтся и скажет что-нибудь острое.       Через полтора часа Лиза, закончив свою часть, с облегчением собрала вещи. Арсений кивнул ей, сухо поблагодарил и отпустил, следом убирая её двойку из журнала. Дверь за ней закрылась, и тишина в кабинете стала густой, звенящей. Антону тревожно было оставаться с ним наедине. — А вы остаётесь, Шастун— в приказном тоне сказал Арсений, намеренно не оборачиваясь от монитора. — Здесь ещё три коробки в подсобке. Принесите.       Антон, вспотевший и уже уставший, молча повиновался. Когда он поставил последнюю коробку на стол, Арсений наконец отодвинулся от планшета и повернулся к нему. Он откинулся на спинку кресла, сложив руки на груди. Его взгляд был тяжёлым, оценивающим. — Устал? — спросил он, и в его голосе прозвучала лёгкая, едва уловимая насмешка. — Нет, — буркнул Антон, глядя в пол, восстанавливая своë дыхание. Вот ещë, будет он признаваться Арсению. Как-то не очень хотелось, чтобы тот видел его слабым. — Врёшь. И не только от коробок, я думаю, — Арсений встал и медленно обошёл стол, остановившись так, что Антону пришлось запрокинуть голову, чтобы встретиться с его голубыми глазами. — Недосып сказывается. Мешки под глазами, внимание рассеянное. Очень похоже на человека, который… пренебрегает режимом, — уверенно говорит Арсений, будто произносит заранее выученный текст.       Он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе. — Скажи, Антон, — он произнёс его имя мягко, почти задумчиво, вновь обращаясь на «ты». Как ловко он перескакивает с границы на границу, от личного к формальному. — Где ты берёшь время на всё? На все твои споры, на курение… на такое тщательное, я бы даже сказал, дотошное изучение материала?       Антон почувствовал, как по спине побежал ледяной пот. Он собрал руки в замок за спиной, чувствуя как пальцы вновь начали подрагивать. Но Шастун попытался сохранить безразличное выражение лица. — Я готовлюсь к урокам, как все. — «Как все», — Арсений повторил за ним, и на его губах сыграла та самая, опасная усмешка. Он сделал шаг ближе, хотя казалось бы куда ещё ближе. — «Как все» не проводят в дистанционной системе по пять часов подряд, пересматривая одни и те же лекции по три раза. «Как все» не засиживаются за полночь, штудируя дополнительные материалы, которые я даже не упоминал в классе.       Сердце Антона упало и замерло. Он моментально понял о чëм говорит преподаватель. Арсений Сергеевич знал. Он всё это время знал. Пульс застучал в висках, как будто его поймали за чём-то запретным. Появилось чувство дежавю с тем моментом, когда учитель застал его на остановке с сигаретой. Ну почему преподаватель постоянно застаëт Антона за чем-то, что подросток предпочитал бы сохранить в секрете? — Статистика, — тихо произнёс Арсений, как будто читая его мысли. Его глаза сузились. — Она очень показательная. Видно каждое твоё… посещение. Каждую секунду, которую ты провёл, слушая меня. Это почти стало твоим ночным ритуалом, не так ли? Твоим секретом.       Антону уже страшно было что-то прокручивать у себя в голове, он думал, Арсений и туда теперь сможет заглянуть, потому что он говорил, почти в точности повторяя мысли студента.       Голубоглазый приблизился ещё на шаг. Теперь между ними опять остались ничтожные сантиметры. Это что, уже стало какой-то традицией? Антон чувствовал исходящее от него тепло, улавливал запах кофе и ванили, исходящий от него. — Мне интересно, — продолжал Арсений, его голос опустился до интимного, обволакивающего шёпота, и Антона снова флешбекнула с ситуации на остановке в тот вечер — Что ты там ищешь? Ты так хочешь понять предмет? Или… ты хочешь понять меня? — как же в точку он попал, Антону было страшно. — Или, может быть… тебе просто нравится мой голос в наушниках, когда вокруг темно и тихо?       Его слова повисли в воздухе, тяжёлые и двусмысленные. Антон не находил, что ответить. Он стоял, чувствуя, как жар стыда и паники поднимается к его лицу. Он бегал глазами по лицу Арсения Сергеевича, не зная, куда смотреть, что говорить и как реагировать. Арсений наблюдал за этим, будто наслаждаясь, и его усмешка стала шире, почти мягкой. — Не переживай так, — прошептал он, и его рука поднялась, как бы чтобы поправить падающую прядь волос Антона, но остановилась в сантиметре от его виска, не касаясь. Антон замер, затаив дыхание. — Твоё рвение меня не злит. Оно больше интригует. Навязчиво, конечно. Немного жутковато. Но интригует.       Он опустил руку, так и не прикоснувшись к студенту и отступил назад, восстанавливая дистанцию, маска полной профессиональной отстранённости снова скользнула на его лицо. — На сегодня достаточно. Вы всë сделали, можете быть свободен, двойку я уберу. И… хорошего отдыха. Вам он явно нужен. Чтобы хватило сил на новые интеллектуальные свершения. И я жду ваш доклад.       Антон, быстро попрощавшись, вышел из кабинета на ватных ногах. Его мозг лихорадочно анализировал каждую фразу, каждый взгляд, каждый скрытый смысл. Арсений не просто намекнул — он продемонстрировал своё знание. Свою осведомлённость о каждой ночи, проведённой Антоном у экрана. Арсений Сергеевич продолжает эту странную, двусмысленную игру в кошки-мышки, где правила были неясны, а ставки становились всё более личными. И от этой мысли Антона бросало то в жар, то в холод, а внутри закипала смесь страха, стыда и какого-то запретного, опасного азарта.       Унижение от того, что его выследили, смешивалось с диким, запретным возбуждением от этой близости, от этих намёков, от этого знания, что Арсений следил за ним так же пристально, как и он сам.       Антон не планировал прекращать свои занятия на этой платформе. Пусть Арсений Сергеевич видит его старания, может это хоть как-нибудь повлияет на его мнение о нëм.       Шастун вспомнил их самый первый урок, когда преподаватель говорил, что не ведёт политики фаворитизма, что все ученики для него одинаковы, и требования ко всем одинаковы. Ага, конечно. Вот прям Антон заметил, как Арсений Сергеевич никого не выделяет. Прям никому дополнительных заданий не даëт, никого не хватает за запястье, не шепчет что-то слишком уж интимное, вот вообще прям никого, тем более Антона.       Шастун был в сильной растерянности. Что за двусмысленные намëки преподавателя: «Тебе нравится мой голос в наушниках, когда темно?» — мысленно передразнивал подросток мужчину у себя в голове.

***

      Антон влетел в пустую квартиру, наскоро поздоровавшись с родителями, бросил рюкзак в прихожей и, даже не переодеваясь, прошёл на кухню. Разогрел вчерашний суп, проглотил его, почти не чувствуя вкуса, и направился в свою комнату.       По пути Антон прошёл мимо спальни родителей. Дверь была приоткрыта, он увидел, что мама дремлет, папа сидит с ноутбуком на кровати, не поднимая головы. Как всегда, они были спокойны тем, что у их сына «всë нормально», что даже правдой сейчас не являлось. Но им не нужно было больше. Им никогда не нужно было больше. Антон закрыл дверь своей комнаты и прислонился к ней лбом. В голове крутилась фраза, которая ему сразу же хорошо запомнилась, из недавней лекции на платформе: «Человек есть существо ко всему привыкающее». Он привык. Привык к тишине. К пустоте. К холоду. К тому, что его не видят. И вот появился человек, который смотрит на него так, будто он — единственное, что есть в помещении. Прожигает взглядом. Даже если этот взгляд холодный и надменный. Даже если за ним — четвёрки и насмешки. Он видит. И Антон понял, что ради этого готов и дальше вступать в эти споры с Арсением Сергеевичем.       Впереди был целый вечер, чтобы заняться докладом.       Он сел за стол, включил ноутбук и занёс пальцы над клавиатурой. Экран светился белым, курсор моргал, издевательски подмигивая. Антон смотрел на пустой лист и чувствовал, как внутри всё сжимается.       О чём писать?       В голове крутилось слишком много всего — обрывки лекций, цитаты из романов, собственные мысли, которые никак не хотели складываться в стройную структуру. Он знал тему. Он понимал её. Она ему нравилась. Но выразить это словами, да так, чтобы Арсений Сергеевич признал его работу достойной? Это вообще возможно? Антону всë равно возможно это или нет, он даже гадать не будет, он просто сделает это, раз есть такая возможность, а потом посмотрит, к чему это приведëт.       Мысль о преподавателе вызвала привычный укол в груди и бурю эмоций. Его вновь накрыло воспоминание о том, что преподаватель всë знает. И наверняка, когда он увидит сегодняшнюю статистику сайта, догадается, что Антон делает этот доклад. Теперь Антон понимал, что у Арсения появился способ манипулировать им и следить за ним. От этого осознания было очень некомфортно. Но он не перестанет заниматься на этом сайте. Пусть литератор видит его старания, видит по сколько часов он тратит на это, и может тогда его холодное сердечко немного растопится от такого повышенного внимания к его предмету. Ведь далеко не каждый студент готов тратить такое количество времени на литературу, которая тем более не является профильным предметом.        Немного поразмыслив, Антон решил начать с кратких пересказов основных произведений Достоевского, а уже после сделает подводку ко снам персонажей и будет разбираться с их психологическими портретами и травмами. — Соберись, — прошептал он себе вслух. — Это просто доклад. Ты делал их сотню раз.       Но он не делал их для Арсения Сергеевича. Не делал, зная, что тот будет не просто слушать — он будет сканировать, анализировать, искать слабые места. Он по любому будет искать к чему придраться, и даже если не к чему, он найдёт к чему.       Антон открыл сайт дистанционного обучения. Нашёл вкладку с лекциями. Пальцы сами нажали на тему о снах в «Преступлении и наказании».       На экране появился Арсений Сергеевич. Антон начал внимательно слушать и всматриваться. В то, как двигались его руки, как менялось выражение лица, когда он говорил о страхе, о вине, о подавленных желаниях. — Сон Раскольникова о забитой лошади — это не просто кошмар. Это его собственная душа, которая кричит, но он не слышит. Он подавил в себе жалость, потому что жалость — это слабость. А слабость мешает идти к цели, — вещал Арсений Сергеевич из экрана.       Антон замер. Нажал паузу.       «Жалость — это слабость». — Вы и правда так думаете? — спросил он у застывшего на экране лица. — Или вы просто… не можете иначе?       Пауза. Тишина. Курсор моргал.       Антон ждал будто Арсений с экрана ответит ему. Потом он выключил лекцию. Он не хотел копировать. Он хотел понять.       Он вновь вернулся к своему плану. Всегда проще когда есть план.       Антон начал прописывать психологические портреты персонажей.       Раскольников. Гордый, умный, одержимый идеей. Он хочет доказать, что он — не тварь дрожащая, а право имеющий. Сны становятся его личным адом — местом, где подавленная совесть наконец получает голос.       Антон остановился и перечитал написанное.       «Право имеющий».       Ему вдруг вспомнилось, как Арсений Сергеевич смотрел на него на уроке — сверху вниз, с этой вечной усмешкой. Как будто он тоже считает себя тем, кому всё позволено. Кому позволено подходить слишком близко, нарушать чьи-то границы. Позволено касаться. Позволено шептать на ухо то, от чего у Антона перехватывает дыхание. — Вы тоже считаете, что имеете право? — прошептал он в пустоту. — Потому что вы старше? Потому что вы учитель? Потому что я… потому что я позволяю?       Последнее слово застряло в горле. Он не хотел его произносить. Но оно было правдой.       Он позволял.       Он не отдёргивал руку, когда Арсений сжимал его запястье. Он не отворачивался, когда тот наклонялся слишком близко. Он не уходил, когда понимал, что этот разговор давно вышел за рамки педагогического. И вообще за какие-либо рамки. Шастун просто залипал на всë это. На голубые глаза, на уверенность в них, на его голос, который хотелось слушать.       Потому что… потому что ему это нравилось.       Антон закрыл лицо руками. Внутри всё кипело — стыд, злость на себя, и это жгучее, запретное тепло, которое он никак не мог погасить. Интересно, Арсений Сергеевич заметил, что Антон всем этим наслаждается? И если заметил, то как к этому отнёсся?       Он поднял голову и снова посмотрел на экран. Курсор ждал. Доклад ждал.       Он продолжил писать.       Антон писал о жестокости, которую видит во сне Раскольников. О старом, пьяном мужике, который забивает лошадь насмерть, а маленький Родион плачет и бросается защищать животное. О том, как этот сон — отражение внутреннего конфликта героя. Он может быть жестоким, но он же способен на сострадание. Только сострадание он давит в себе. Потому что считает его слабостью.       «Как вы, — подумал Антон, глядя на пустой экран, за которым мелькало лицо Арсения Сергеевича. — Я думаю, вы прячетесь за холодной усмешкой и четвёрками.»       Он вспомнил, как преподаватель смотрел на него, когда спрашивал про его самочувствие. Там, за маской строгости, мелькнуло что-то живое, нежное. Что-то, что Арсений мгновенно спрятал, будто испугался, стоило Антону это заметить       Он писал дальше.       «У каждого есть точка невозврата, — написал Антон. — Момент, после которого уже нельзя притворяться, что ты хороший. И сны — это место, где эта правда настигает тебя.»       Он задумался. А у Арсения Сергеевича была такая точка? Что-то, что сделало его таким? Или он всегда был холодным, расчётливым, контролирующим? Неужели он ни с кем не проявляет нежность? А может проявляет, но не в стенах учебного заведения? Шастун слабо представлял его нежным и хрупким даже в личных отношениях. Скорее всего он всегда привык брать на себя ответственность, всë продумывать, просчитывать, контролировать и не тратить время на глупые мечтания и фантазии. Интересно, почему он стал именно преподавателем? Хотя вроде логично, Антон ясно видел насколько сильно Попов любит свой предмет. Было бы очень интересно пообщаться с ним о чëм-то таком личном, может Антон бы тоже что-нибудь новое в жизни для себя открыл.       Он в очередной раз вернулся к докладу. Но мысли всё равно уходили в сторону — к себе, к своей вечной потребности в признании.       Для него ведь так важно, чтобы Арсений Сергеевич поставил пятёрку. И не просто оценку — а чтобы тот прям признал и одобрил его. Ну почему у Антона не всë как у всех?       Студент отчаянно откинулся на спинку стула и закрыл глаза.       Потому что он всю жизнь ждëт, когда его увидят.       В школе он был отличником. Его много кто хвалил. Но никто ещë не смотрел на него так, как Арсений Сергеевич — будто видел насквозь. Видел и его знания, и его страх, и его потребность в этом внимании. Видел, что ему далеко не всё равно и игрался с этим, экспериментировал.       Антон за подростковый период привык, что его существование — это просто фон для взрослой жизни родителей. И он старался. Учился. Добивался. Чтобы его заметили. Хоть кто-нибудь.       И вот появился Арсений Сергеевич.       Строгий. Несправедливый. Холодный.       Но он смотрел. Своими невозможными голубыми глазами. Он видел. Каждую ошибку, каждую удачную мысль, каждое движение. Он выделял Антона из всех — пусть даже через конфликты и четвёрки. С самого первого урока. Несмотря на то что на том же уроке предупредил всех, что не ведёт политику фаворитизма, и его требования и отношение ко всем одинаковое. Нет, преподаватель уже тогда, прирекаясь с ним по поводу халата, выделил его. Намерено или нет остаётся только догадываться.       И Антон понял: ему было всё равно, как его выделяют. Ему было важно, что он не остаётся незамеченным. Особенно он не хочет оставаться незамеченным Арсением Сергеевичем. — Господи, — прошептал он. — Что со мной не так?       Он открыл глаза и посмотрел на свои заметки. Там была снова та самая запоминающаяся цитата из Достоевского: «Человек есть существо ко всему привыкающее, и, я думаю, это самое лучшее его определение».       Антон усмехнулся.       Он привыкал. Привыкал к этому вниманию. Привыкал к этим прикосновениям. Привыкал к мысли, что Арсений Сергеевич следит за ним — через статистику сайта, через взгляды на уроках, через эти странные, опасные разговоры наедине. Привыкал, и ему начинало этого не хватать.       И это было неправильно. Это было ненормально. Но он уже не мог представить свою жизнь без этого. Потому что начал привыкать.       Он дописал до середины доклада, коода было пол двенадцатого ночи. На этом он пока решил остановиться, поняв, что в таком сонном состоянии больше ничего дельного не напишет.       Антон сохранил файл, закрыл ноутбук и лёг на кровать, глядя в потолок.       Мысли всё ещё крутились. О Достоевском. О снах. О Раскольникове, который убил старуху и не смог переступить через себя. О Свидригайлове, который устал бежать от своей совести.       И о себе.       О том, что он, возможно, тоже пытается кого-то убить в себе. Свою гордость. Свой страх. Свою потребность в любви и нежности, которой емутвсегда не хватало и которую он называет «потребностью в признании». — Арсений Сергеевич, что вы со мной делаете? — спросил он у темноты.       Ответа не было.       Но где-то в глубине сознания, в том месте, где рождаются сны, Антон вдруг понял одну вещь.       Он не просто готовил доклад для Арсения Сергеевича.       Он будто писал его для себя. Чтобы понять себя. Чтобы ответить на вопросы, которые раньше боялся задавать.       И, возможно, — чтобы Арсений Сергеевич, прочитав эту работу, увидел в ней не просто анализ литературных приёмов. А увидел его. Настоящего.       Антон закрыл глаза и провалился в сон. Без сновидений. Впервые за долгое время.       А на сайте дистанционного обучения статистика показывала новую активность пользователя Антон Шастун_116. 5 часов.       Арсений Сергеевич, проверяя данные перед сном, задержал взгляд на этой строке. Внутри кольнуло — тревожно, сладко, неправильно.       «Что ты там пишешь?» — подумал он, глядя на экран. — «Неужелиы до сих пор не спишь, тратя своё время на этот доклад? И почему я не могу перестать об этом думать?»       Он закрыл ноутбук и долго сидел в темноте, чувствуя, как его железные принципы дают очередную трещину. Он хотел бы сейчас написать сообщение Антону. Сказать, чтобы он ложился отдыхать и так не изводил себя. Возможно бы хотел извиниться за то, что так мучает подростка своими вечными придирками. А ведь он и правда старается. Старается так, как ни старается никто другой, каждый раз обращая на себя внимание Арсения Сергеевича. Литератор хотел бы ему сказать, что видит его, что видит его старания, его знания и давно бы поставил ему пятёрку. Но он не собирается нежничать и переступать границы. Пускай не спит, это его дело. Арсений не обязан думать о нём и заботиться. Он обязан его только учить и оценивать. Мужчина слабо выдохнул, закрывая глаза и проваливаясь в сон.