Хамелион

Бан Чан любит ярких девушек. С большой грудью и задницей. Чтобы узкая талия — и рука путешествовала по телу, как по ребру гитары, поднимаясь на округлостях и ныряя к талии. Он любит флиртовать с ними на грани в баббл и за гранью в личной переписке, так чтобы секс начинался задолго до встречи, а потом градус лишь повышался. Чтобы партнерши не стеснялись. Но самое главное, Бан Чан любит девушек. Но есть одно «но»... Это «но» сейчас аккуратно прикасается к его руке и тихо зовет: — Чанни-хен. После этого сам Чан кончается. Он знает, что значит этот призыв, и устоять перед ним не в силах. Аккуратно берет младшего за руку и ведет за собой в комнату. Дома тихо. Чонин уехал к родителям в Пусан, поэтому им никто не помешает. Феликс замирает посреди комнаты и переминается с ноги на ногу. В глазах — невинная робость. Чан точно знает: телесной скромности у Феликса ни на грамм. Он спокойно ходит по общаге полураздетый, вваливается к мемберам в душ, если ему там нужно что-то прямо сейчас, не стесняясь в выражениях комментирует то, что происходит вокруг, а уж на сцене вызвать экстаз фанаток демонстрацией пресса и наминанием члена вообще за милую душу. В Феликсе давно уже нет и невинности. При всем желании себя не обманешь. Не после того, как Чан сам видел, как того втрахивали в постель, а этот «солнышко» только поскуливал и яростно подавался назад, насаживаясь на толстый член. Это было то, что Чан не планировал видеть, но боялся моргнуть, чтобы упустить хоть мгновение. Но сейчас Феликс стоит посреди его комнаты и робко, снизу вверх заглядывает ему в глаза. Как он это проделывает, будучи даже на пару сантиметров выше, Чан понятия не имеет, как и то, каким образом он создает идеальную иллюзию того, что то, что между ними происходит сейчас — впервые. Чан раздевает Феликса аккуратно, покрывая открывающиеся участки легкими поцелуями. В них нет страсти, в них — нежность и поклонение. И когда Феликс оказывается полностью раздет, Чан замирает в немом любовании. Феликс не прячется, его давно не смущает собственная нагота, но все же плечи чуть завернуты вперед, а уши такого интенсивно-малинового цвета, что... такое не подделать, каким бы гениальным актером ты ни был. Чан уверен: они не играют, они проживают здесь и сейчас эту эмоцию. — Позволь мне позаботиться о тебе, — Чан выдыхает это в затылок, невесомо проводя губами по напряженной шее, и ведет Феликса к кровати. Опускается перед ним на колени, целуя острые коленки. Скоро показы, и Феликс вновь загоняет себя диетами. Проходит руками от щиколоток к голеням. Ноги гладкие, хотя в их ближайшем расписании ни концертов, ни съемок. Значит, подготовился к этой встрече, подготовился для хена. Чан аккуратно, но твердо разводит ноги в стороны. Мышцы напряжены, как будто стоит отпустить — и ноги сразу соберутся вместе, закрываясь от жадного взгляда. Кажется, что Феликс доверяет ему самое хрупкое сокровище, свою открытость. Это пьянит Чан ведет сухими губами вдоль внутренней поверхности, наслаждаясь легкой дрожью. Поцелуй у самой паховой складки и вовсе вызывает судорожный вздох. Сладкий, как земляника. Губы путешествуют обратно к колену, и Чан чувствует руку на голове. Пальцы перебирают волосы почти невесомо, даря поощрительную ласку. — Чааан-хён... Чан поднимает глаза и находит вид розовеющего Феликса просто умопомрачительным. Легкий румянец на щеках, приоткрытые губы, поволока на глазах и раздувающиеся ноздри... — Чаанни, мой заботливый хён. Эти слова — как пусковой крючок. Чан знает, что ему разрешено всё, но всё, что ему хочется, — это проявить заботу и выразить всю тонну нерастраченной нежности, от которой отбрыкиваются уже выросшие дети. Поэтому он так ценит эти моменты с Феликсом, просто принимающим ласку. Чан вновь опускает лицо к паху, берет в рот полувставший член и обводит языком головку. Шумный выдох и легкое сжатие волос на затылке поощряет его продолжать дальше. Он берет глубже, с нажимом проводя языком по уздечке. Член во рту увеличивается, создавая приятное распирание. Пальцы невольно сжимают бедра, и Чан делает несколько сильных движений головой, насаживаясь до упора, так, чтобы нос упирался в гладко выбритый лобок. Феликс сдавленно стонет, но даже не пытается как-то повлиять на происходящее. Такая податливость только сильнее распаляет. Ласки становятся интенсивнее, и стоны сверху все жалобнее. Но Чану не хочется, чтобы всё закончилось быстро, поэтому он выпускает член изо рта и бережно укладывает младшего спиной на кровать. И снова — легкие поцелуи в пах, проминающие, почти массажные движения пальцами на бедрах. Феликс уже почти плавится, когда Чан вбирает в рот яички, одновременно неспешно надрачивая член. Второй рукой он аккуратно массирует промежность, стимулируя простату снаружи. Феликс стонет, изредка вскидывая бедра в инстинктивных попытках получить больше. И Чан хочет помочь ему. Он берет член в рот полностью и начинает неспешно сосать, продолжая массировать промежность и играть с яичками. Феликс не контролирует свои руки: они то сжимают покрывало, то вплетаются в волосы Чана, аккуратно перебирая пряди. Он просто нежится, не настаивая, не направляя. И Чану от этой покорности так хорошо, что он и сам стонет. Он не ускоряется, но Феликсу этих неспешных ласк хватает, чтобы прийти к пику. В последний момент они переплетают пальцы, и младший кончает с тихим стоном. Пока расслабленный Феликс лежит на кровати, Бан смачивает полотенце теплой водой, аккуратно его обтирает, одевает обратно в белье и шорты и, укутав в одеяло, пристраивается рядом. Феликс расслабленно жмурится и благодарно целует в скулу, а Чану становится легко и спокойно. Собственное возбуждение медленно спадает, в груди исчезает нервный комок, который мучал его последние недели. Он не знает, как это работает, но такие вечера работают лучше алкоголя и разговора с психологом. Они ни разу не занимались сексом с проникновением. Да они вообще ни разу дальше минета от самого Чана не заходили. Но эти минуты безусловной нежности и заботы стоят многого. Поэтому он просто подтягивает Феликса к себе поближе, крепко обнимает и засыпает в полном покое, чтобы завтра вновь прогибать этот мир.