Just pretend. Destiny

Лонг-Айленд встретил Сакуру запахом океана и роскошью, от которой тошнило. Она проснулась в огромной спальне с панорамными окнами, выходящими на залив. Это было поместье Зансуру. Дверь открылась, и в комнату вошла Мебуки Харуно. Она была в идеальном шелковом платье, с бокалом дорогого вина, будто её и не арестовывали два дня назад. — С возвращением домой, Сакура, — мягко произнесла мать. — Советник Зансуру — очень влиятельный человек. Он помог нам уладить недоразумение с «Аметистом». Твой Учиха переоценил свои силы. Сакура попыталась встать, но слабость в теле (следствие транквилизатора) заставила её снова упасть на подушки. — Ты теперь в безопасности, дорогая, — Мебуки подошла и погладила дочь по волосам. — Саске считает тебя арестованной, Министерство считает тебя исчезнувшей преступницей. У тебя нет имени, нет жетона. Теперь ты принадлежишь Зансуру. Это была цена нашей свободы. Сакура посмотрела на свою руку. Кольца не было. Только багровый след от наручников на бледной коже. На террасе, возвышающейся над берегом, стоял Зансуру, наблюдая за закатом. Он знал, что Саске Учиха придет. Он даже ждал этого. Ведь настоящий Кукловод никогда не довольствуется марионетками — ему нужны короли. Сакура лежала на шелковых простынях, которые казались ей колючей проволокой. Тело всё еще было чужим, паралич от вязкого транквилизатора Зансуру отступал медленно, оставляя после себя лишь покалывание в кончиках пальцев и невыносимую тяжесть в груди. Но её разум, закаленный годами допросов и полевых вылазок, работал на предельных оборотах. Она перевела взгляд на Мебуки, которая стояла у окна с бокалом белого вина. — Ты что, головой ударилась?! — голос Сакуры прозвучал хрипло, но в нем уже закипал тот самый металл, который заставлял преступников сдаваться без боя. — Свинья! — выплюнула она, и ярость, концентрированная и темная, начала душить её изнутри. Сакура не помнила, как с её пальца исчезло кольцо. Они сняли его. Сняли оберег любви от человека, который всего несколько дней назад рвал собственные швы, чтобы спасти её. Её Саске. Тот самый парень из Куантико и грозный Инспектор из Вашингтона, который по крупицам собирал её жизнь, когда от неё остался лишь пепел. Лишить её этого кольца было всё равно что лишить её воздуха. — Ану закрой рот! — Громовой голос отца разрезал тишину спальни. Кизаши Харуно вошел в комнату стремительно. Не давая дочери опомниться, он влепил ей звонкую, хлесткую пощечину. Голова Сакуры мотнулась в сторону, на губе мгновенно проступила кровь. Внутри неё в этот момент что-то окончательно оборвалось — последняя тонкая нить, связывавшая её с понятием «семья», лопнула с сухим треском. Кизаши грубо схватил её за лацканы дорогого кожаного пиджака, в котором её похитили, и рывком притянул к себе. — Мы совершили большую ошибку, когда позволили тебе уйти в Куантико, — прошипел он ей прямо в лицо. — Ты — наш актив, Сакура. А активы должны приносить дивиденды. Так что закрой свой паршивый рот и слушай меня внимательно. Он встряхнул её, как тряпичную куклу, но Сакура не отвела взгляда. Её изумрудные глаза, обычно полные жизни, теперь превратились в два куска мерзлого льда. Выправка Капитана, вбитая в подкорку инструкторами ФБР и самим Саске, не позволила ей сломаться. Она заставила себя смотреть прямо в лицо человеку, который только что её продал. — Ты теперь принадлежишь Зансуру, — чеканя каждое слово, произнес Кизаши. — Мы расплатились тобой за свою свободу. Знай это. Ты — цена нашего выхода из тюрьмы Министерства. И если понадобится, ты будешь улыбаться ему так, как мы прикажем. Сакура молчала. Она чувствовала вкус собственной крови во рту и холодную пустоту там, где раньше было сердце. В этот момент она перестала быть дочерью. Она перестала быть жертвой. Она стала тем, кем её научил быть Вашингтон — профессионалом в тылу врага. «Расплатились, значит», — пронеслось в её голове. — «Ну что ж, папа. Надеюсь, ты понимаешь, что у этой сделки будут очень кровавые проценты». Она медленно выдохнула, расслабляя мышцы лица и надевая ту самую маску «железного Капитана», которую Саске так ценил. Битва в Нью-Йорке только начиналась, и в этой игре Сакура Харуно больше не собиралась соблюдать правила. Саске гнал свой бронированный «Линкольн» по ночному шоссе, выжимая из двигателя максимум. В салоне стояла тяжелая, пропитанная тревогой тишина. Рядом на пассажирском сиденье Пейн неотрывно следил за планшетом, а сзади Темари, всё ещё бледная после госпиталя, и Карин, сжимающая медицинскую сумку, вглядывались в мелькающие огни. За ними, не отставая ни на метр, шел черный «Мерседес» — Хидан уже успел обзавестись новой машиной, в которой сейчас сидели Ино и Дейдара. — Вот же сукин сын... — шипел Хидан в салоне своего авто, выкуривая одну сигарету за другой. — Просто вырвал её из рук. Две черные машины неслись в Нью-Йорк, полностью игнорируя любые протоколы и правила. Саске лично позаботился о том, чтобы по всей трассе возник «цифровой шум»: ни одна дорожная камера, ни один патруль не «видели» превышения скорости. Для системы их не существовало. Три часа бешеной гонки — и впереди замаячил лес небоскребов. Саске заранее распределил позиции. У него была своя квартира на Манхэттене, ставшая теперь штабом. Карин и Ино должны были занять квартиру Сакуры, Хидан уехал к себе, Дейдару и Пейна Инспектор отправил в пустую квартиру Сасори — горькое, но безопасное убежище. Темари же настояла на своей скромной студии в Бруклине. — Инспектор, у вас уже есть предположения, где он её держит? — Пейн нарушил молчание, когда они въехали в город. — Нет, — отрезал Саске, и его голос был похож на хруст ломающегося льда. — Хидан утверждает, что это Нью-Йорк. И в этом вопросе я ему верю. Это всё, что у нас есть на данный момент. Темари, глядя на знакомые грязные улицы за окном, горько усмехнулась. — Господи... возвращаюсь в родные стены, — шепнула она так тихо, что услышал только Саске. — Но снова без неё. Опять этот круг ада. Саске крепче сжал руль, обтянутый кожей. Его пальцы в черных перчатках едва заметно подрагивали от сдерживаемой ярости. — Последнее место, где Сакура должна была оказаться сейчас — это Нью-Йорк. Она вообще не должна была сюда возвращаться, — холодно произнес он. — Я строил ей новую жизнь в Вашингтоне не для того, чтобы она снова дышала этим воздухом, пропитанным её старой травмой и оксикодоном. Он резко свернул на Пятую авеню. Саске понимал, что Зансуру ударил в самое больное место: он вернул Капитана Харуно туда, где её когда-то сломали. Но Инспектор Учиха не собирался давать врагу время насладиться триумфом. Если Нью-Йорк решил снова забрать её себе, он сожжет этот город до основания, но вытащит свою женщину из этой петли. Ночь накрыла поместье густым, вязким саваном. Сакура почувствовала, как транквилизатор наконец-то отпускает — вата в голове начала таять, а в конечности вернулась былая чувствительность. Она села на кровати, и на мгновение плотина рухнула. Закрыв лицо руками, она позволила себе несколько минут тихих, надрывных слез. Ей нужно было выжечь этот яд предательства, прежде чем она снова наденет маску Капитана. Вытерев глаза, она заметила на кресле аккуратную стопку дорогой одежды. Взгляд Сакуры стал ледяным. — Хрен тебе, Зансуру, — прошептала она, демонстративно игнорируя «подарок». Она осталась в том самом помятом кожаном пиджаке и брюках, в которых её вывезли из Вашингтона. Сакура подошла к огромным панорамным окнам. Профессиональный интерес взял верх над усталостью: она должна была прощупать периметр. К её удивлению, замок поддался без усилий. Окно открылось, впуская в комнату соленый, резкий запах океана. Она была на Лонг-Айленде — в месте, где роскошь граничит с безумием. Сакура перелезла через раму. Ветер мгновенно растрепал её розовые волосы, бросая пряди в лицо. Как только её ноги коснулись мягкого, идеально подстриженного газона, за спиной раздался низкий, вибрирующий рокот. Сакура замерла. Холодный пот прошиб спину, когда она медленно обернулась. В паре метров от неё стояли два огромных добермана. В свете луны их шерсть отливала металлом, а глаза горели первобытным азартом охотников. Псы скалили зубы, слюна тягучими нитями свисала с морд. — Господи... — едва слышно прошептала она. Сакура лихорадочно прикинула шансы: если она сейчас рванется назад к окну, в лучшем случае один из них успеет вцепиться ей в ногу. В худшем — её просто завалят на спину и перегрызут горло раньше, чем она подтянется на подоконнике. Доберманы начали лаять — громко, отрывисто, — медленно переставляя мощные лапы и сокращая дистанцию. Сакура не двигалась, превратившись в статую. Идея закончить свою жизнь в качестве корма для собак ей совершенно не улыбалась. В тот момент, когда псы уже были готовы сорваться в финальный прыжок, из темноты донесся короткий, властный свист. Реакция была мгновенной: ярость доберманов сменилась рабской покорностью. Они тут же сели, склонив головы. Из тени деревьев вышел Зансуру. На нем была только белоснежная рубашка с закатанными рукавами и строгие черные брюки. Он подошел к Сакуре почти вплотную, возвышаясь над ней и заставляя её запрокинуть голову. Его взгляд был лишен эмоций — так смотрят на вещь, которая ненадолго вышла из строя. — У меня парадная дверь в другой стороне, Капитан, — спокойно произнес он. — А сейчас — вернитесь в дом. Он слегка качнул головой в сторону окна, из которого она только что выбралась. Сакура на секунду опешила, решив, что ослышалась. — Через окно? — Ну, вы же вышли в окно, значит, и зайдете через окно, — его тон не допускал возражений. — Там пол... значительно выше уровня земли, — стараясь сохранять голос ровным, заметила Сакура. Зансуру склонил голову набок, и в его глазах блеснула искра холодного садизма. — Меня это мало заботит. Лезьте. Сакура сжала челюсти так, что зубы скрипнули. В узких брюках и на каблуках это будет не просто неудобно — это будет унизительно. Но псы за спиной Зансуру снова начали глухо рычать, напоминая о том, кто здесь на самом деле хозяин положения. Повернувшись к окну, она начала карабкаться обратно, чувствуя на своей спине его тяжелый, торжествующий взгляд. Она уже знала одно: когда Саске придет за ней, она лично попросит его оставить Зансуру ей. На десерт. Сакура ввалилась в спальню через оконный проем и тяжело рухнула на ковер. Ткань брюк на колене с треском разошлась, обнажая содранную кожу. Зансуру наблюдал за ней с улицы, и даже в этом унизительном положении он видел выучку: она приземлилась не как испуганная девчонка, а как капитан опергруппы, готовая к перекату. Он видел, что она зла как черт, и эта ярость только забавляла его. Она была строптивой, но здесь, на Лонг-Айленде, он был единственным законом. И ей придется это понять. — Сука... — тихо, но отчетливо матюкнулась она, поднимаясь с колен. — Окно закройте, — приказал Зансуру, стоя по ту сторону стекла. Сакура выпрямилась, одергивая порванный пиджак. — Конечно, — с ядовитой, напускной улыбкой произнесла она. Она схватилась за ручку и рванула створку на себя с такой силой, что оконные рамы жалобно задрожали прямо у него перед носом. Щелчок замка прозвучал как выстрел. Телефона не было, сумки тоже. Капитан Харуно официально стала птицей в золотой клетке. Она не успела отойти от окна, как услышала звук открывающейся двери. Зансуру вошел в спальню со стороны коридора, медленно и уверенно, словно хищник, осматривающий свои владения. Он остановился в центре комнаты, окинув её растрепанный вид холодным взглядом. — Приведите себя в порядок, — произнес он, кивнув на стопку одежды, которую она ранее проигнорировала. — Через пятнадцать минут я жду вас в столовой на ужин. Сакура вскинула подбородок, скрестив руки на груди. — А если я откажусь? У меня плохой аппетит в компании похитителей. Зансуру сделал шаг вперед, и в его малиновых глазах за стеклами очков промелькнуло нечто пугающее. — Вы, кажется, забыли, Капитан, кто смирно сидел у моих ног пять минут назад в саду. Мои доберманы очень послушны, но они давно не ели. Запустить их в дом для меня не проблема. Они найдут вас в любой комнате. Он сделал паузу, давая ей прочувствовать масштаб угрозы. — Переоденьтесь. Шелк будет куда приятнее для вашей кожи, чем зубы моих псов. Развернувшись на каблуках, он вышел, оставив дверь приоткрытой — безмолвное напоминание о том, что прятаться ей негде. Сакура посмотрела на порванную штанину, затем на изысканное платье, лежащее на кресле. Ярость душила её, но расчетливый ум Капитана твердил: чтобы выбраться, нужно выжить. А чтобы выжить, нужно хотя бы на время принять правила игры. Сакура, скрипя зубами, переоделась в платье, которое ей приготовил Зансуру. Это было изысканное изделие из нежного кремового шелка, облегающее фигуру и струящееся до самого пола. Тонкие бретели подчеркивали её плечи, а чувственный разрез по бедру, украшенный мелкими перламутровыми пуговицами, как на фото, добавлял образу вызывающей дерзости. Она быстро расчесала розовые волосы и, надев свои привычные шпильки, которые так ненавидели её родители, направилась в столовую. В роскошном зале, залитом мягким светом хрустальной люстры, за огромным дубовым столом уже сидели её родители и Зансуру. Сакура молча прошла через всю комнату и опустилась на самый дальний стул в конце стола, оказавшись прямо напротив хозяина дома. Зансуру с нескрываемой ухмылкой окинул её взглядом, задерживаясь на разрезе платья и на бриллиантах на её запястье, которые она так и не сняла. Харуно довольно переглянулись. «То что надо», — читалось в их глазах. Пусть их дочь злится хоть сто пятьдесят лет, им было плевать, пока она выглядела так, как подобает наследнице их империи. — Наконец-то стала выглядеть как дочь влиятельной семьи, а не носить тот мусор, который вы называете «тактической одеждой», — подал голос Кизаши, не отрываясь от стейка. — Извини, папочка, забыла спросить твое экспертное мнение о моем стиле, — Сакура состроила гримасу, в которой читалось всё её презрение к его «элите», и, чеканя каждое слово, добавила: — Ах, да! Я ведь вспомнила! Мне же оно нахер не сдалось! — Сакура! — Мебуки резко опустила вилку на тарелку, и звук удара металла о фарфор прозвучал как выстрел в тишине столовой. — Не смей так разговаривать с отцом. Сакура медленно перевела взгляд на мать. В её изумрудных глазах застыл холод. — Точно. Ещё же ты есть. Иди нахер, — пророкотала она, и в её голосе не было ни капли той дочерней покорности, которую от неё так ждали. — Какие страсти, — лениво произнес Зансуру, отпивая вино из бокала. Сакура не ответила. Она с силой вонзила столовый нож в дерево старинного стола, прямо перед собой, и скрестила руки на груди. Она смотрела на эти три морды — напыщенного отца, холодную мать и садиста Зансуру — взглядом, который не предвещал ничего доброго. — Вам не поздоровится, когда Саске придет, — тихо, но отчетливо произнесла она. — И вам лучше начать молиться, чтобы он пришел с ордером, а не с Гвардией. — Если придет, — Зансуру вскинул бровь, и на его губах снова появилась та самая пугающая ухмылка. — В «Альфе» сейчас бардак. Сгорели оригиналы архивов твоего отца, Инспектор в ярости. Его швы могут так легко снова разойтись, когда он узнает, что его Капитан в очередной раз нарушила протокол. А макушка твоей подружки... ам, Хинаты... так легко разлететься в стороны, если она вдруг решит высунуть нос из своей золотой клетки в поместье, — он сделал паузу, наслаждаясь тем, как бледнеет Сакура. — Даже котенок... тот самый Шейд... может так легко упасть с дивана и сломать голову. Это ведь всего лишь жизнь. Хрупкая и непредсказуемая. Сакура почувствовала, как по коже пробежали мурашки — не от страха за себя, а от той леденящей душу угрозы, которая исходила от этого человека. Он знал всё. Он знал о Хинате, о Шейде, о том, как дорог ей этот котенок. — Ты не посмеешь! — она резко поднялась со своего места, и её стул с грохотом упал на пол. Она уперлась двумя руками в стол, нависая над ним, и её розовые волосы, чистые и распушенные, волнами упали на плечи, скрывая её лицо от родителей, но не от Зансуру. — Хочешь проверить? — он вскинул бровь, и в его малиновых глазах за стеклами очков блеснул азартный, фанатичный огонек. — Сакура. Я люблю играть. Кого первым выберешь? Голову подруги или маленькую голову Шейда? Выбор за тобой. И, Капитан... постарайся, чтобы твой ответ был таким же красивым, как твое платье. Сакура стояла, тяжело дыша, и в её глазах горело пламя, способное испепелить всё это поместье. Она проигнорировала его угрозы о «куклах» — она знала, что Зансуру играет по-крупному, и его цели куда прозаичнее, чем безумие Якуши. — Чего ты хочешь, придурок? — её голос вибрировал от ненависти. — Зачем тебе они? — она пренебрежительно кивнула в сторону родителей, которые сидели с невозмутимыми лицами. — Ты ведь не пришел к ним сам. Это было бы слишком низко даже для тебя, советник. Зансуру сложил руки в замок и по-хозяйски подпер голову, рассматривая её как редкий экспонат в своей коллекции. — О, нет, конечно. Они сами вышли на меня. Они очень хотели свободы, и я назвал свою цену. Видишь ли, Сакура, Инспектор без тебя сломается. Любовь — это дефект, который делает его уязвимым. А может, всё проще... может, ты мне просто нравишься, и я хочу забрать тебя себе. Он улыбнулся, и эта улыбка была холоднее, чем океанский бриз за окном. — И это случится. Потому что за каждое твое непослушание я буду устранять и ломать карьеры всех, кто тебе дорог. И никакая власть «богов Учих» никого не спасет. Они слишком много о себе возомнили в этом городе. — Ты что? Жениться вздумал?! — Сакура почти выплюнула это слово, чувствуя, как внутри всё переворачивается от омерзения. — А что, если да? — Зансуру склонил голову набок, с интересом наблюдая за её реакцией. — Чтоб тебя... — прошипела Сакура. Она непроизвольно взглянула на свою правую руку, и её сердце пропустило удар. Пусто. — Где моё кольцо?! В столовой повисла внезапная, тяжелая тишина. Кизаши и Мебуки синхронно подняли головы, уставившись на дочь. Они явно были не в курсе последних событий в её личной жизни. — Может, потеряла? — издевательски предположил Зансуру. — Придурок?! Помолвочное кольцо?! Потеряла?! — Сакура была на грани того, чтобы перепрыгнуть через стол и вцепиться ему в глотку. — Я спрашиваю в последний раз: где моё кольцо?! Я обещала себя другому, и это был не ты! — Что ты сделала?.. — Мебуки в шоке прижала ладонь к губам, глядя на дочь так, будто та совершила государственную измену. — Так вот что этот щенок имел в виду, — Кизаши процедил слова сквозь зубы, и его лицо потемнело от ярости. — Когда он сказал мне в допросной, что ты будешь носить его фамилию. Он не блефовал. — Саске никогда не блефует, папочка, — Сакура оскалилась в недоброй улыбке. — И если вы думаете, что какая-то бумажка об освобождении от Зансуру спасет вас, когда Учиха найдет этот дом... то вы стали еще глупее за время отсидки. Она снова перевела взгляд на Зансуру, и её голос стал ледяным: — Кольцо. Верни. Его. Сейчас же. Иначе твой «ужин» закончится в реанимации, бандаж на моем бедре не помешает мне сломать тебе шею. — Оно осталось в Вашингтоне, дорогая, — ехидно произнес Зансуру, любуясь её бессилием. — Теперь ты больше не невеста Учихи. Смирись. — Ты думаешь, это решается вот так? — Сакура подалась вперед, её голос вибрировал от сдерживаемого крика. — Просто снять кольцо — и всё? — Конечно. У меня тоже много власти, — Зансуру резко поднялся, уперевшись руками в край стола напротив неё. Маска вальяжного хозяина слетела, обнажив хищный оскал. — Если ты сейчас же не закроешься, я первой уберу Карин. Тогда некому будет из своих людей латать швы твоего Учихи, поняла меня? Сакура замерла, её зрачки сузились. Угроза была прицельной — Карин была её подругой и единственным медиком, которому она доверяла жизнь Саске. — Села! — приказал Зансуру, чеканя каждое слово. — Еще один выпад, и я снесу ей башку и привезу тебе в подарок. Поняла? Сакура, дрожа от ярости, медленно опустилась назад на стул. Стыд от собственной беспомощности обжигал сильнее, чем пощечина отца. В столовой воцарилась тяжелая тишина, которую нарушил надломленный голос матери. Мебуки смотрела на дочь так, словно видела её впервые. — Ты... ты жила с ним? — спросила она, и в её голосе сквозило отвращение. — С этим Учихой? Под одной крышей? — Нет, со святым духом! — выпалила Сакура, а затем её окончательно прорвало. Если они хотели играть в «приличную семью», она собиралась сжечь эти декорации дотла. — Я жила с ним еще в Куантико. А потом три года с адвокатом в Нью-Йорке. А потом снова с Саске в Вашингтоне. Она всплеснула руками, и бриллианты на запястье зловеще сверкнули. — Ну же! Ваша дочь — шлюха по вашим меркам! — Сакура оскалилась, глядя в побелевшие лица родителей. — Теперь вот третий кандидат в мужья появился. Как вам такое блюдо на ужин? Приятного аппетита! Реакция Харуно была мгновенной и предсказуемой. Мебуки издала короткий, сухой звук, похожий на всхлип, и прижала салфетку к губам, будто её тошнило от слов дочери. Для неё, женщины, строившей всю жизнь на безупречной репутации, эти откровения были хуже тюремного заключения. Кизаши же потемнел от гнева. Его кулаки сжались на скатерти с такой силой, что костяшки побелели. — Грязная... неблагодарная девка, — прорычал он, и его голос сорвался на хрип. — Мы вкладывали в тебя всё, создавали имя, а ты волочилась по койкам оперативников и каких-то юристов? У тебя нет ни капли гордости Харуно. — Моя гордость — это мой значок и люди, которых я спасла, пока вы воровали бюджетные деньги, — отрезала Сакура, глядя отцу прямо в глаза. Зансуру лишь довольно откинулся на спинку кресла, наблюдая за этим крахом семейных уз. Для него этот скандал был лучшим подтверждением того, что Сакура теперь окончательно оторвана от своего прошлого. Она была ранена, зла и совершенно одна в этом доме. Именно такой она была ему нужна. — Стоп... ты уже в восемнадцать лет слегалась с Учихой?! — Мебуки выглядела так, будто воздух в комнате внезапно превратился в яд. Она побледнела до синевы, судорожно сжимая край скатерти. — Да! И он чертовски хорош в этом! — ядовито выплюнула Сакура, подаваясь вперед. Её глаза горели недобрым, лихорадочным огнем. — А папа вот, судя по всему, не справляется, раз ты вечно ходишь как мегера! Сакуру окончательно сорвало. Годы подавленной обиды, три месяца комы и недавнее похищение выплеснулись наружу неконтролируемым потоком агрессии. Она больше не была Капитаном Харуно. Она была воплощением их самого страшного кошмара. — Ану закрой рот! — процедил Кизаши, и на его лбу вздулась вена. Он выглядел так, будто готов был снова ударить её. — А то что? — Сакура вызывающе вскинула подбородок, подставляя лицо. — Покажешь свою силу на мне? Опять? Что, Кизаши, не повезло в сексе, так ты так себя проявляешь? Самоутверждаешься за счет дочери, раз в спальне ты полный ноль? — Этот Учиха... он сделал из неё чудовище! — выкрикнула Мебуки, обращаясь к мужу, не в силах смотреть на дочь. — О, нет, мама, это был Хидан! — Сакура рассмеялась, и этот смех был похож на хруст битого стекла. Она мастерски била «под дых», используя свои навыки профайлера, чтобы вывернуть их души наизнанку. — Он тоже чертовски хорош, уж поверь мне. Дать номерок, мамуля? Ночка будет жаркой... если он, конечно, захочет прикоснуться к такой, как ты! — Замолчи! — Кизаши вскочил, опрокидывая стул. Его лицо побагровело от ярости и стыда. — Нет! — Сакура ударила ладонями по столу, заставив приборы жалобно звякнуть. — Вы ведь сами захотели лезть мне в трусы! Вам ведь так интересно было, с кем я сплю? Ну же, спросите ещё что-нибудь! Хотите подробностей? Хотите знать, кто из них жестче? Зансуру, сидевший во главе стола, прикрыл рот ладонью, скрывая довольную ухмылку. Этот хаос был идеален. Сакура планомерно уничтожала саму возможность своего возвращения в семью, сжигая мосты так, что пепел застилал всё вокруг. Родители смотрели на неё с ужасом, словно перед ними сидел не их ребенок, а демон, которого они сами же и породили. А Сакура лишь тяжело дышала, чувствуя, как внутри неё умирает последняя капля жалости к этим людям. Она была свободна от них. Но цена этой свободы была слишком горькой. Зансуру сцепил пальцы в замок, наблюдая за пунцовыми пятнами гнева на щеках Сакуры. Его взгляд был лишен тепла, в нем читался лишь холодный расчет коллекционера, знающего подноготную своего экспоната. — А мне вот интересно, — вкрадчиво протянул он, нарушая тишину после её крика. — Кто же из них был лучше? — Оба, — отрезала Сакура, не мигая. — Каждый по-своему. — Я вижу, у тебя определенный вкус на мужчин, — Зансуру усмехнулся, медленно обводя взглядом её фигуру. — Богатые, статусные, опасные… Я тоже подхожу под это описание. — Ты не опасный, — Сакура выпрямилась, стараясь унять дрожь в руках. — Ты просто заносчивый придурок, который меня похитил. А они… они меня добивались. Сами. — Да-да, конечно, — Зансуру приподнял бровь. — С Учихой ты сидела за одной партой в Академии, а Хидан защитил тебя от трибунала. Я всё это знаю. Так как именно они тебя «добивались»? Сакура на секунду опешила, её уверенность дала трещину. — Откуда ты… — Я знаю всё, Сакура, — его голос стал жестким. — О твоей опиоидной коме в Нью-Йорке. О штифте в твоем бедре, который ноет в плохую погоду. О том, как ты выживала на оксикодоне, пока твой адвокат прикрывал твою задницу перед комиссией. — Ты еще и наркоманка?! — Мебуки, казалось, сейчас действительно лишится чувств. Её голос сорвался на визг. — Кизаши, ты слышишь? Наша дочь — не просто девка, она наркоманка! Родители Сакуры сидели, словно громом пораженные. Каждое слово Зансуру вскрывало пласты лжи, которыми Сакура окружала свою жизнь в Нью-Йорке, чтобы они никогда не узнали правды. — И я знаю, как после суда ты сидела со своим адвокатом в дешевом баре, — продолжал Зансуру, смакуя каждую деталь. — Как вы пили текилу прямо из горла, а потом, жарко целуясь, уехали на его черном «Мерседесе». Сакура, нет такой информации, которую я не смог бы достать. — Засранец… — прошипела Сакура. — И что же ты хочешь услышать? Исповедь? — Может, ты на самом деле просто легкодоступна? — Зансуру подался вперед, сокращая дистанцию. — Когда мужчина не просто дарит тебе цветочки, а буквально спасает твое будущее, ты расплачиваешься единственным доступным тебе способом? Сначала Саске вытащил тебя из учебки, потом Хидан — из тюрьмы. И каждый раз они получали награду. Неужели схема всегда одна: мужчина спасает твою задницу, а затем за эту же задницу тебя и хватает? Сакура густо покраснела. Теперь он бил под дых, переворачивая её чувства и благодарность к мужчинам, которые действительно её любили, во что-то грязное и низкое. Кизаши ударил кулаком по столу, заставив фарфор подпрыгнуть. — Хватит! — прорычал он, глядя на дочь с нескрываемым омерзением. — Зансуру, делай с ней что хочешь. Она больше не Харуно. Она… она просто мусор. Сакура посмотрела на отца, и в её взгляде не было боли — только ледяная пустота. — Согласна, папочка. Мусор к мусору. Именно поэтому вы сейчас сидите за одним столом с этим выродком. — О, вы свободны, Харуно, — спокойно произнес Зансуру, отпивая вино, — но вы тоже останетесь здесь, в этом поместье, пока я не решу все вопросы с Министерством и вашими активами. Считайте это комфортабельным домашним арестом. Сакура, восстановив дыхание после нападок матери, вскинула голову. Ярость, кипевшая в ней, требовала выхода, и она знала, куда ударить, чтобы разрушить остатки отцовского величия. — Ты, папа, кажется, совсем забыл о Сасори! — вдруг выпалила она, и её голос прозвенел в тишине столовой как похоронный колокол. — О твоем внебрачном сыне! Который, сука, погиб неделю назад из-за таких, как вы! Кизаши замер, его лицо начало наливаться багровым цветом. Мебуки ошарашенно перевела взгляд с мужа на дочь, её пальцы задрожали. — Так что, только я тут «грязная шлюха»? — продолжала Сакура, чеканя каждое слово с нескрываемым наслаждением. — Или, может, ты тот еще мудак, Кизаши? И мама тебя уже тогда бесила настолько, что ты пошел к другой женщине и сделал ей ребенка?! Как тебе такая правда, мамуля? Твой идеальный муж десятилетиями кормил тебя ложью! Кизаши сорвался с места. В один прыжок он оказался рядом с Сакурой. Его правая рука мертвой хваткой сомкнулась на её горле, вжимая голову дочери в высокую спинку стула, а левой он с силой уперся в стол. — Еще одно слово, Сакура, — прошипел он ей прямо в лицо, и его дыхание обжигало кожу. Глаза отца горели безумием. — И я клянусь: ни один хирург в этом мире не исправит это милое личико, которое сводит с ума мужчин вокруг тебя. Ты думаешь, будь ты менее красивой, на тебя бы хоть кто-то посмотрел? Он сильнее сжал пальцы, лишая её возможности вдохнуть. — Ты была бы просто заносчивой девкой, — продолжал он, брызгая слюной. — Но с этой мордашкой ты — желанная заносчивая девка. И моли бога, чтобы я не сорвался прямо сейчас! С резким рывком он отшвырнул её от себя. Сакура не удержалась и повалилась на пол, платье из кремового шелка задралось, обнажая бандаж на бедре. Она судорожно схватилась за горло, заходясь в хриплом кашле и пытаясь глотнуть воздуха. На бледной коже шеи уже начали проступать багровые следы его пальцев. Мебуки сидела неподвижно, глядя в свою тарелку. Новость о внебрачном сыне мужа сломала её окончательно, превратив в живой труп. — Радикально, — подал голос Зансуру. Он даже не шелохнулся, чтобы помочь Сакуре. Напротив, он с любопытством наблюдал за этой сценой, словно за интересным актом в театре. Его забавляло, как быстро «элита» превращается в стаю грызущихся псов, когда правда выходит наружу. Сакура подняла голову, отбрасывая розовые волосы с лица. Несмотря на боль в горле и унижение, она смотрела на отца с той самой высоты своего презрения, которую он так ненавидел. Она была разбита физически, но её дух Капитана ФБР только крепчал в этом аду. В столовой повисла такая тишина, что было слышно, как за окном бьется о стекло ночной мотылек. Мебуки медленно подняла голову, её лицо казалось высеченным из серого камня. — Это правда? — голос матери прозвучал бесцветно, лишенный всяких эмоций. Она смотрела на мужа, но видела лишь десятилетия обмана. — Да! Правда! — выкрикнула Сакура. Она с трудом поднялась с пола и снова опустилась на стул, тяжело дыша. Перед глазами всё плыло. Она часто заморгала, пытаясь прогнать пелену, и в памяти вспыхнули те пять лет в «Альфе» Нью-Йорка. Пять лет миссий, ночных дежурств и работы плечо к плечу с человеком, который знал о ней всё. Она закрыла лицо руками и зарыдала. Рана в душе, едва начавшая затягиваться после похорон в Арлингтоне, вскрылась с новой силой. Её брат. Её опора. Человек, который защищал её в детстве от гнева Мебуки и который стал её тенью в Нью-Йорке. Сакура еще не знала, что когда Сасори увидел её на камерах Министерства в Вашингтоне — живую, счастливую и под защитой Учихи — он принял решение молчать. Он берег её секрет, и никто, кроме него и Темари, не знал, где она на самом деле. Он был её живым оберегом, которого хладнокровно вырезали в портах Нью-Джерси. — Это ты виноват... — выдавила Сакура сквозь рыдания, указывая дрожащим пальцем на отца. — Он умер из-за таких, как ты. Мой Сасори... Она содрогалась всем телом, и шелк платья лип к коже. — Умер один... на холодном бетоне, — шептала она, и каждое слово давалось ей с боем. — Пока я летела из Вашингтона, он истекал кровью в луже собственной боли. Он уходил в абсолютном одиночестве... из-за тебя! Всё из-за тебя! Ты не принял его в семью, когда мог. Он мог жить с нами, расти со мной, но ты... ты, гад, испугался за свой статус! Пять лет мы сражались вместе и берегли твою паршивую тайну, чтобы не разрушить твою карьеру! Тварь ты конченая... мой Сасори закончил вот так... Она снова закрыла лицо ладонями, и её плечи затряслись от надрывного всхлипа. — Мой братик... — это было последнее, что она смогла произнести, прежде чем окончательно захлебнуться в горе. Кизаши стоял неподвижно, его лицо застыло в гримасе, которую невозможно было расшифровать. Мебуки же просто закрыла глаза, осознавая, что её идеальный мир не просто рухнул — он превратился в братскую могилу их общего прошлого. Зансуру молча наблюдал за этой агонией. Для него это была лучшая музыка. Он видел, как Сакура Харуно, Капитан ФБР, превращается в израненную девочку, и знал: теперь, когда она выплеснула всё, её будет гораздо легче сломать. — Кто отдал приказ? — прохрипел Кизаши. Его голос был низким, в нем клокотала ярость человека, который привык отдавать команды, но внезапно осознал, что потерял контроль даже над собственной историей. Сакура медленно подняла голову. Её глаза, опухшие от слез, теперь горели холодным, мертвенным светом. Она вытерла щеку тыльной стороной ладони, оставляя на бледной коже темный развод. — Ты ни слова не узнаешь от меня, — проскрежетала она. Голос сорвался на шепот, но в нем было больше силы, чем в крике. — Я теперь берегу его светлую память и не дам тебе залезть в неё своими грязными руками. Кто бы ни отдал этот приказ… Саске уже его уничтожил. Кизаши подался вперед, его лицо исказилось. — Что ты сказала?! — Не ты летел в вертолете вместе с его телом, а он и я! — выкрикнула Сакура, и её слова хлестнули отца по лицу. — Так что — да. Саске всё решил. Он делает больше, чем говорит. Это черта, которая отделяет его от таких ничтожеств, как ты. Он помог мне организовать похороны на Арлингтоне. Он был рядом, когда я выла над гробом. Он держал меня за руку, когда я бросала землю. Не ты! Тебя там не было и не могло быть! — Какое у него было на это право?! — взревел Кизаши, ударив кулаком по столу. — Он — никто! Чужак! Мальчишка из клана ищеек! — О, ты в это время уже сидел в камере Министерства, папочка, — ядовито усмехнулась Сакура сквозь новые слезы. — Но даже если бы ты был на свободе, тебя бы никто не пригласил. Ты потерял право называться его отцом в тот день, когда вычеркнул его из списков живых ради своего кресла. — Заткнись! — Кизаши тяжело дышал, его глаза налились кровью. — Ты — ничтожество! Пустое место! Кто ты без своего значка? Что ты вообще умеешь делать, кроме как палить во все стороны и прятаться за спину своего Инспектора? Что ты будешь делать здесь, когда у тебя отберут твой пистолет и твое право на закон?! Сакура внезапно запнулась. Слова отца вонзились в неё точнее, чем пуля. В этой роскошной столовой, в платье, которое она ненавидела, без оружия, без кольца и без связи с внешним миром, она кожей почувствовала свою уязвимость. Кто она здесь? Просто «актив». Товар. Красивая кукла в руках Зансуру. Её выправка Капитана была её броней, но Кизаши только что нашел в этой броне самую большую трещину. Без своего мира — мира протоколов, штурмов и оперативных сводок — она чувствовала себя обнаженной под их ледяными взглядами. Зансуру медленно поднял бокал, наблюдая за её замешательством. Он видел, как её уверенность тает, сменяясь первобытным страхом человека, у которого отняли смысл жизни. Сакура медленно выпрямилась. В её осанке, даже в этом шелковом плену кремового платья, проступила та самая пугающая жесткость, которая заставляла матерых рецидивистов вжиматься в стены допросных. Она обвела присутствующих взглядом, в котором не осталось ни капли дочерней любви — только холодный расчет хищника. — Я отличный профайлер, — произнесла она низким, вибрирующим голосом, и каждое слово падало в тишину как гильза на бетон. — И это у меня никто не сможет отобрать. Ни ты, ни твои новые хозяева. Я вижу вас насквозь. Я знаю ваши страхи, ваши гнилые секреты и то, как именно вы ломаетесь. Она сделала паузу, и её губы искривились в подобии улыбки. — Ты спросил, что я умею? Я могу выстрелить в тебя десять раз и не задеть ни одного жизненно важного сосуда, превращая твою жизнь в бесконечный болевой шок. Я могу разделать тебя моими стилетами так, что ты будешь умирать часами от тысячи мелких порезов, захлебываясь в собственном бессилии. Я умею многое, папочка. Даже без значка и удостоверения я остаюсь машиной, которую обучили убивать. Мебуки вжалась в спинку стула, её лицо стало восковым. Кизаши смотрел на дочь в упор, и в его глазах впервые за вечер промелькнул настоящий, первобытный страх. Он осознал, что перед ним сидит не его «маленькая Саку», а профессиональный ликвидатор, для которого человеческая жизнь — лишь анатомический атлас. — А еще ты забыл главное, — Сакура подалась вперед, и в свете люстры её глаза блеснули безумием. — Как вы с мамой выразились? Я ведь умею «раздвигать ноги». Так что, как видите, я не пропаду. У меня всегда есть товар, который пользуется спросом в вашем гнилом мире. — Ты... ты монстр, — прохрипел Кизаши, отступая на шаг. Его голос сорвался, он больше не выглядел властным главой семьи. — Вы называете это «шлюха», — парировала Сакура, буквально выплевывая это прозвище им в лица. Она была в бешенстве от их лицемерия. — Я просто называю вещи своими именами. Вы что, серьезно думали, что продали ему невинную Деву Марию? Она пренебрежительно кивнула в сторону Зансуру, который всё это время хранил молчание. Мебуки издала звук, похожий на приглушенный стон, и закрыла уши руками. Для неё слова дочери были физической болью, разрушающей последние остатки её «идеальной» реальности. Она не могла поверить, что её плоть и кровь может говорить такие кощунственные вещи. Кизаши стоял, тяжело дыша. Его авторитет был растоптан. Он понял, что Сакура больше не боится его силы, потому что её собственная сила — темная, кровавая и беспощадная — теперь на порядок выше его собственной. Зансуру же... Зансуру медленно поставил бокал на стол. На его лице не было ни тени шока. Напротив, он выглядел так, будто только что выиграл в лотерею. Он смотрел на Сакуру с нескрываемым, почти эротическим восторгом. Её ярость, её признание своей «темной стороны» и её готовность идти до конца — это было именно то, что он хотел заполучить. — Очаровательно, — наконец произнес он, и в его голосе послышалось плотоядное урчание. — Капитан, вы только что подняли свою цену в моих глазах до небес. Харуно, вы свободны. Оставьте нас. Мне нужно... поближе познакомиться с моим новым приобретением. Среди ночи стеклянные двери Федерал-Плаза разошлись с тяжелым шипением, и в холл ворвался ледяной ветер вместе с группой людей, чей вид заставил охрану на посту мгновенно выпрямиться. На этаж «Альфы» вошел Инспектор. Саске Учиха выглядел как воплощение самой смерти: темное пальто, жесткий взгляд и аура такой силы, что работавшая в ночную смену команда замерла, не смея коснуться клавиатур. Рядом с ним шел Хидан — адвокат, которого здесь каждый знал как мужчину их Капитана Харуно. Следом за ними, опираясь на трость, но чеканя шаг, шла Темари. После бойни в портах Нью-Джерси её никто не видел, и её появление было сродни возвращению призрака. Саске не стал тратить время на приветствия. Он направился прямиком к кабинету Капитана. Сидевшая там молодая выскочка-аналитик, временно назначенная на место Сакуры, едва успела вскочить, когда дверь распахнулась от удара. — Вон, — коротко бросил Саске. Его голос не предполагал дискуссий. Девушка подхватила планшет и буквально вылетела в коридор, едва не сбив Хидана, который зашел следом за Инспектором, плотно закрыв за собой дверь. В опен-спейсе Темари медленно подошла к своему старому столу. Она провела рукой по прохладной поверхности, чувствуя, как возвращается в реальность, от которой её пытались отрезать. Она кивнула Пейну на пустующее место напротив. — Садись туда. Это был стол Сасори, — глухо произнесла она. — Он бы не возражал. Пейн молча опустился в кресло. Выдвинув верхний ящик, чтобы освободить место для своего оборудования, он внезапно замер. Прямо сверху лежала старая, немного помятая фотография-селфи. — Темари... — позвал он. Она подошла и посмотрела на снимок. У Темари перехватило дыхание, а пальцы, сжимавшие трость, побелели. На фото Сасори и Сакура счастливо обнимались. Это были их первые дни в «Альфе» Нью-Йорка — время, когда они еще верили в справедливость и не знали цены своего значка. Сакура, смеясь, прикусила на зуб свой новенький значок ФБР — просто по приколу, позируя камере, а Сасори, искренне сияющий, прижимал её к себе. На этом фото они были просто братом и сестрой, нашедшими друг друга в хаосе мегаполиса. — Черт... — прошептала Темари, судорожно сглатывая и сдерживая слезы, которые жгли глаза. — Это должно быть у Сакуры. Это единственное, что у неё осталось от него настоящего. Она аккуратно взяла фото и спрятала его во внутренний карман куртки. Дейдару, Ино и Карин быстро распределили за свободные столы. Штаб «Альфы» начал оживать, превращаясь из сонного офиса в военный штаб. В кабинете Сакуры, за закрытыми жалюзи, Саске и Хидан склонились над картой Нью-Йорка. Две силы, которые раньше ненавидели друг друга, теперь были скованы одной целью. Они вернулись в город, где всё началось, чтобы выжечь его дотла, если это потребуется для её спасения. Нью-Йорк снова почувствовал дыхание Учихи, и на этот раз оно было смертоносным. В кабинете Сакуры воздух казалось можно было резать ножом. Саске стоял у панорамного окна, глядя на огни ночного Манхэттена, которые отражались в его глазах холодным, немигающим блеском. Он снял пальто, оставшись в черной рубашке с закатанными рукавами, обнажая татуировку на предплечье. — Итак, где он может её держать? — голос Саске был пугающе ровным, но Хидан видел, как сильно напряжены его плечи. — Я уже запросил доступ к системе «Безопасный город» и дорожным камерам. Итачи сейчас занят подготовкой к приему, но он задействовал свои каналы в ГРУ, чтобы помочь. У тебя ведь тоже здесь полно связей, адвокат. Пора их вскрывать. Хидан, сидевший в кресле Сакуры и бесцеремонно закинувший ноги на её стол, выпустил облако сизого дыма. Он посмотрел на Инспектора с тяжелым прищуром, в котором читалась злая ирония. — Учиха, включи мозги, — пробасил Хидан, стряхивая пепел прямо в пустую чашку из-под кофе. — Зансуру — это не мелкий сошка, он из твоей же свиты. Он знает все твои протоколы, все твои «запросы» и дорожные камеры. Это бред. Если ты хочешь украсть человека так, чтобы его не нашли лучшие ищейки страны, как ты это сделаешь? Он сделал паузу, многозначительно глядя на Саске. Подтекст был ясен обоим: именно так Саске когда-то вывез Сакуру из Нью-Йорка, спрятав её от всего мира. Саске медленно повернулся к нему. Его взгляд на мгновение замер на карте штата, разложенной на столе. — По воздуху, — произнес он, и осознание этой простой истины ударило по нервам. — Черт! Он склонился над картой, прижимая ладони к бумаге. Если её вывезли вертолетом с крыши Министерства, никакие дорожные патрули не могли их засечь. В этот момент дверь кабинета распахнулась, и вошла Ино. Её пальцы лихорадочно бегали по экрану планшета, лицо было сосредоточенным и бледным. — Инспектор, я перетряхнула все официальные и теневые активы Зансуру через подставные фонды, — быстро заговорила она, выводя данные на большой монитор. — У него три основных поместья, которые подходят под описание «изолированного убежища». Но везде глухо. Никакой активности по счетам, никакой охраны в реестрах за последние сутки. Она увеличила три точки на карте, разбросанные в разных направлениях. — Первая — Лонг-Айленд, прямо на побережье. Вторая — Апстейт Нью-Йорк, в лесах. Третья — частный сектор под Филадельфией. Каждый объект находится в диаметре трехсот миль друг от друга. — Он разделил наши силы, — процедил Саске, не отрывая взгляда от Лонг-Айленда. — Он знает, что мы начнем копать под него, и предоставил нам три идеальных стога сена, в которых нет иголки. Хидан поднялся с кресла, поправляя кобуру под пиджаком. — Значит, будем жечь все три стога одновременно, — его голос стал жестким и профессиональным. — Начинаем с Лонг-Айленда. Если Харуно вляпалась в дерьмо, она будет там, где больше всего золота и собак. Это в их стиле.