Переплетение

      Она не помнит, как спустилась с четвёртого технического этажа. Ноги несли сами. Или, может быть, нити. Хазал давно перестала различать, где кончается её воля и начинается рефлекс — тот самый, выработанный годами охоты, бегства, выживания. Лестница. Пролёт. Ещё пролёт. Дверь с писклявым замком. Коридор первого этажа, где пахнет дезинфекцией и холодным бетоном.       Она идёт на запах кофе. Не потому, что хочет пить. Потому что нужно занять руки. Нужно делать что-то простое, механическое, чтобы голова замолчала. Пока ты варишь кофе — ты не думаешь. Пока ты смотришь, как чёрная вода капает сквозь фильтр — ты просто есть. Ни охотница, ни палач. Никто.       На кухне горит тёплый, нерезкий свет. Кто-то повесил гирлянду над раковиной — наверное, Рейз. Или Клара. Фейд не спрашивала. Она вообще редко спрашивает. Сегодня — тем более. Она достаёт кружку. Самую обычную, белую, без трещин. Наливает кофе. Не остывший — кто-то сварил свежий. Значит, на кухне кто-то был. Есть. Или только что был.       — Ты рано.       Фейд не вздрагивает. Она уже чувствовала присутствие за секунду до голоса — лёгкое шевеление воздуха, чужое дыхание, тепло живого тела. Киллджой сидит за столом в углу, поджав ноги под себя. Перед ней — ноутбук, кружка кофе и маленький паяльник. Она что-то чинит. Или собирает. Или разбирает.       — Я не сплю, — отвечает Фейд. Коротко. Честно.       — Знаю, — Клара не поднимает головы. Её пальцы бегают по деталям с механической точностью. — Ты всегда не спишь.       Пауза. Тикают часы над плитой.       — Я слышала, ты была на четвёртом, — добавляет инженер. И, помедлив: — С Оменом.       Хазал замирает на секунду. Потом делает глоток. Напиток обжигает горло — хорошо. Больно — значит, жива.       — Ты за мной следишь?       — Нет, — Киллджой наконец поднимает взгляд. Её глаза — спокойные, усталые, без осуждения. — Просто в этом здании невозможно ничего не знать. Даже если очень хочется.       Они смотрят друг на друга несколько секунд. Фейд ждёт вопроса. — «С тобой всё в порядке?» — или — «Что он тебе сказал?» — или — «Ты опять не спала?». Но девушка не спрашивает ничего. Она просто возвращается к паяльнику и тихо роняет:       — Кофе бери сколько хочешь. Я всё равно сварила слишком много.       Хазал кивает. Выходит. Не оборачиваясь, но на пороге задерживается на секунду дольше, чем нужно.       — Спасибо, — шепчет она тише, чем шум вентиляции.       Киллджой не отвечает. Может, не слышит. Может, слышит — и молчит специально. Потому что иногда молчание — единственная форма заботы, которую Фейд способна принять.       

***

      Комната встречает её темнотой. Хазал не включает свет. Ставит кружку на подоконник, прислоняется лбом к холодному стеклу. За окном медленно светлеет. Где-то далеко уже шумят первые птицы — дурацкие оптимисты, которые не знают, что такое не спать третью ночь подряд. Она скидывает куртку куда-то на пол и прислоняется к левой стене. Стоит прямо напротив зеркала. В темноте оно почти не отражает. Только смутный силуэт — женщина с распущенными волосами, в старой футболке, с татуировкой на правой руке, которая давно хочет спать.       — За что ты так, — шепчет она пустоте.       Нет ответа.       — Я знаю, что ты здесь.       Кошмар не заставляет себя ждать. Сначала — духота. Воздух становится тяжёлым, вязким, как смола. Фейд пробует вдохнуть — и не может. Лёгкие сжимаются, горло перехватывает спазмом. Она открывает рот — ни звука. Только хрип. Только этот удушливый, горячий, спрессованный ужас, который заполняет комнату, лёгкие, кровь. Она чувствует их.       Нити. Они выползают из углов, из щелей, из-под двери. Чёрные, серые, красноватые — как старые вены. Они скользят по полу, поднимаются по стенам, тянутся к ней. Не быстро. Медленно. С наслаждением.       — Нет, — выдыхает Фейд. —Стой, я поняла. Только не сейчас, — голос предательски дрогнул.       Они не слушают. Первая касается лодыжки. Фейд дёргается — по телу идёт судорога. Не больно. Хуже. Ощущение, будто под кожу заползает что-то холодное, липкое, чужое и начинается там ворочаться. Суставы выворачивает изнутри — не физически, а как будто кто-то перебирает кости пальцами, проверяя, насколько сильно можно сжать, прежде чем они хрустнут. Вторая нить — на запястье. Третья — на шее. Она начинает потеть. Холодный, липкий пот, который не охлаждает, а наоборот — заставляет тело гореть. Сердце колотится где-то в горле. В ушах — пульс, гулкий, быстрый, бешеный. Темнота перед глазами сгущается.       — Уйди, — шепчет она. — Уйди, уйди, уйди…       Нити сжимаются. Фейд срывается. Она не помнит, что было дальше. Не помнит, когда начала царапать плечи — но ногти уже глубоко вошли в кожу, оставляя красные, горящие полосы. Она дерёт себя, сжимает предплечья, пытаясь выцарапать их оттуда. Из-под кожи. Изнутри. Там, где они уже добрались до костей, до мозга, до самого центра страха.       — Пошли вон! — кричит она. Хрипит. Давится.       Она бьётся затылком о стену. Раз. Другой. Третий. Тупая боль в черепе перебивает тошнотворное ощущение на конечностях — и это единственное, что её спасает. Физическая боль. Настоящая. Та, которую можно измерить, которой можно поверить. Плечи горят. По рукам текут тонкие струйки крови — Фейд не видит их в темноте, но чувствует. Тёплые, живые. Её собственные. Она бьёт кулаком по стене. Ещё раз. Ещё. Кость отзывается глухим стуком. Хорошо. Больно. Значит, не сошла с ума. Пока нет. Кошмар смеётся откуда-то из угла одновременно томным и раскатистым гоготом.       — Ты только сильнее запутываешь себя, Хазал, — звучит скрипуче в её мозгу. — Это жалкое зрелище.       Но она уже не слышит. Воздуха нет. Совсем. Она задыхается, хватает ртом пустоту, но в лёгкие ничего не поступает — будто кто-то затянул невидимую удавку. Душно. Горячо. Пот заливает глаза, смешиваясь со слезами, которых нет. Сознание плывёт. Она сползает по стене. Ноги не держат. Руки трясутся. Перед глазами — чёрные круги, сменяющиеся белыми вспышками. Предобморочное состояние — то самое, когда мир начинает ходить кругами и плыть в глазах, а всё тело становится чужим, ватным, невесомым, но тяжёлым и неуправляемым.       И — тишина. Последнее, что она чувствует — как затылок касается холодного пола. И больше ничего. Она просыпается на полу.       На часах мигает 10:47.       Прошло почти полных пять часов с момента как Фейд вырубилась. Свет пробивается сквозь незашторенное окно — яркий, слепящий, почти обжигающий. Фейд лежит на боку, скрючившись, поджав колени к груди. Голова гудит. Плечи саднят — порезы запеклись, но ещё не зажили. Она медленно открывает глаза. Кошмар ушёл. Нити исчезли. Только она — и пустая комната. И кружка остывшего кофе на подоконнике. Фейд садится, прислоняется спиной к стулу, который стоит рядом. Смотрит на свои руки — исцарапанные, с присохшей кровью под ногтями. На плечах — красные полосы, некоторые уже превращаются в некрасивые струпья.       — В этот раз ты почти победил, — хрипит она.       Кошмар не отвечает. Он ушёл. Сегодня — ушёл. Но вернётся. Как всегда. Как каждую ночь. Как каждый раз, когда она закрывает глаза. Она допивает холодный горький кофе. За окном — база работает уже в штатном режиме. Где-то далеко слышен голос Бримстоуна, чья-то музыка, шаги в коридоре.       Ещё один день. Она поднимается с пола. Заправляет волосы за уши. Пальцы дрожат — но она зажимает их в кулак, и дрожь проходит. Встаёт. Поправляет футболку. Смотрит на себя в зеркало — бледную, опухшую, с красными полосами на плечах.       — Ты справилась, — шепчет она своему отражению. — Жива.       А жива — значит, будет следующий бой.       Она идёт в ванну и отмывает то, что возможно отмыть. Как хорошо, что под маникюром плохо видна кровь. Раны жгут, напоминая об этой ночи. Хазал накидывает куртку на плечи и выходит в коридор. К своему удивлению, останавливается у двери Николь — на секунду, не больше. Смотрит на деревянную поверхность, на ручку, на щель, из которой не тянется ни звука. Не стучит. Уходит. Не потому, что не хочет. А потому что знает: сегодня она слишком сломана даже для стука.