Переплетение

      Она стоит у двери Фейд семнадцать секунд. Считает про себя. Не специально — просто привыкла считать, когда страшно. Вдох — раз. Выдох — два. Сердце — три, четыре, пять. Семнадцать — и она разжимает пальцы, которые вцепились в край кофты, и идёт дальше. Не стучит. Не потому, что не хочет, а потому что не имеет права. Так она для себя решила. Хазал не звала. Она никогда не зовёт. А врываться без спроса в чужую боль — это хуже, чем любая пытка, которую та когда-либо устраивала. Так говорит Николь себе. И почти верит.       Ноги ведут на кухню. Там уже не так темно, как в пять. Солнце поднялось выше, заливает столешницы бледным золотом. Николь зажигает свет — не потому, что боится теней, а потому что устала щуриться. Достаёт из холодильника йогурт и смешивает с творогом. Режет банан. Наливает сок. Всё это — на автомате, пока мысли бродят где-то далеко, запертые в той комнате, от которой она только что ушла.       Она ест медленно, без аппетита. Просто, потому что надо. Белок нужен для наращивания мышц. К тому же скоро миссия. Нельзя выходить на задание на пустой желудок. Бримстоун не одобрит. Собственное тело не одобрит. Ток начнёт искрить, если не подпитывать его хоть чем-то.       — О, Неон! Ты сегодня рано.       Голос с порога — бодрый, чуть сонный, мальчишеский. Гекко трёт глаза одной рукой, другой прижимает к груди какую-то банку с энергетиком. Волосы торчат во все стороны — видимо, только встал, но уже успел надеть свои огромные наушники на шею.       — Не спалось, — Николь пожимает плечами, пряча лицо за кружкой с соком. — Решила позавтракать пораньше.       — Круто! — Гекко открывает холодильник, начинает в нём копаться. — А я вчера так устал, что вырубился прямо в одежде. Думал, Уингман меня растолкает утром. Не растолкал. Предатель.       Неон усмехается. Коротко. Почти искренне.       — Твои малыши тебя ещё и не так подставят.       — Не говори, — Гекко достаёт такой же йогурт, садится напротив. — Слушай, а ты в зале была? Вид у тебя... ну, такой послетренировочный что ли. Или я просто ещё не проснулся.       — Была, — Николь кивает, не вдаваясь в подробности. — Нужно было размяться. Сегодня миссия с Рейз, не хочу её подводить.       — О, Рейз — это взрывная тема, — Гекко улыбается, открывает йогурт и тянется к печенью. — В смысле, буквально. Держись от неё подальше, когда она в ударе.       Николь улыбается в ответ. Знакомой улыбкой — той, которую надевает, как форму. Светлой, беззаботной, чуть дурашливой.       — Я быстрее её взрывчатки, так что успею увернуться.       Гекко смеётся. Не замечает ничего. Для него она — просто Неон. Быстрая, весёлая Николь, у которой всегда всё под контролем. Которая сегодня просто рано встала и сходила в зал. Которая не спит по ночам, потому что тренируется, а не потому, что... Потому, что не может.       Николь допивает сок. Встаёт. Убирает тарелку.       — Ладно, мне собираться. Удачи на твоей миссии.       — И тебе! — невнятно проговаривает Гекко, засунув в рот печенье, и машет рукой, уже уткнувшись в телефон. — Сделай там всё быстро, как ты умеешь.       — Быстрее некуда, — отвечает Неон и выходит.       Улыбка спадает с лица, как только дверь за ней закрывается.       Николь возвращается в свою комнату в 6:20.       Сбрасывает кофту на стул, падает на кровать — сверху, не раздеваясь. Глаза слипаются мгновенно, но сознание цепляется за реальность зубами. Нельзя спать. Скоро миссия. Надо быть готовой. Мысли путаются. Хазал. Её лицо в тренажёрном зале тогда, тем утром. Пустые глаза. Руки, сжимающие амулет. «Я не должна злиться на неё». Но она злится. За шёпот «Kararsız», за то, что теперь каждую ночь проверяет ограничители. За то, что боится дотронуться до собственной матери. За то, что не может... За то, что не может перестать думать о ней. Ненависть и жалость — две нити, спутанные в один узел. Не разорвать. Не распутать. Только резать — но она не умеет.       И в 6:27 — стук.       Нет. Не стук. Грохот. Николь подскакивает на кровати, сердце пропускает удар. Звук идёт из-за стены. Слева. Из комнаты Фейд. Что-то тяжёлое ударяется о стену. Раз. Другой. Третий.       Неон замирает, прислушиваясь. В ушах шумит кровь. Пальцы начинают покалывать — тело реагирует на опасность раньше, чем мозг успевает испугаться. Ещё один удар. Глухой, с тяжёлым выдохом. Потом — звук, похожий на царапанье. Ногти по штукатурке? По дереву?       — Хазал? — шепчет Николь в пустоту.       Стена не отвечает. Только снова — глухой удар. Телом. Головой? Руками? Неон вскакивает. Хочет идти. Хочет вылететь в коридор, ворваться в ту комнату, схватить её за плечи, встряхнуть, закричать — «Ты что, с ума сошла?!». Хочет. Нога уже сделала шаг к двери. И замирает.       «Ты не имеешь права. Она не звала. Ты не нужна ей. Ты — та, кого она пытала. Та, кого она назвала нестабильной. Ты — последний человек, который должен это видеть».       А если она откроет дверь, Фейд поднимет на неё этот пустой, чёрный взгляд и скажет: «Уйди. Ты здесь лишняя». Николь зажмуривается. Сжимает кулаки так, что ногти впиваются в ладони. И остаётся на месте. Стоит посреди комнаты — ни у двери, ни у стены. Просто стоит. Слушает. Удар. Царапанье. Тяжёлое хриплое дыхание. Кто-то задыхается. Кто-то бьётся в истерике там, за бетоном и обоями, и Николь ничего не может сделать. Потому что боится. Потому что ненавидит. Потому что, если она войдёт — увидит Фейд сломанной, а Фейд должна быть сильной. Фейд — охотница. Фейд не должна быть... такой.       «А какой? — шепчет внутренний голос. — Человечной? Сломленной? Такой же, как ты?»       Она затыкает уши. Но звуки всё равно проходят. Сквозь пальцы. Сквозь стены. Сквозь всю эту дурацкую ненависть, которая сейчас кажется такой пустой и ненужной.       — Прекрати, — шепчет она. Непонятно, кому. — Пожалуйста. Прекрати.       И через несколько минут — неизвестно, сколько, время потеряло смысл — наступает тишина. Резкая. Пугающая. Как обрывок плёнки. Николь ждёт. Десять секунд. Двадцать. Минуту. Ничего. Только её собственное сердце, колотящееся где-то в горле. И тишина из-за стены. Гулкая. Мёртвая. Хазал либо заснула. Либо...       Неон не додумывает. Садится на кровать, обхватывает колени руками и смотрит в одну точку. Глаза щиплет. Она не плачет. Или хочет так думать. Горячие слёзы медленно скатываются по щекам девушки. Что-то тяжёлое поднимается из груди к горлу и застревает там, мешая дышать.       Стыд. За то, что не пошла. Страх. За то, что теперь слишком поздно. Ненависть. За то, что эта дурацкая женщина за стеной не может просто попросить о помощи. Раз в жизни. Хотя бы раз.       Николь не замечает, как проваливается в сон. Тело берёт своё — три часа сна и почти обморок на беговой дорожке дают о себе знать. Она падает на подушку, даже не укрывшись, и отключается.       Будильник орёт в 7:43.       Неон подскакивает, как ошпаренная. Секунда — чтобы понять, где она. Вторая — чтобы вспомнить, что было до. Третья — чтобы послушать. Тишина из-за стены. Она выдыхает. Жива.       Николь встаёт. Идёт в душ — быстро, механически, почти не чувствуя воды. Надевает боевую форму. Проверяет ограничители — раз, два, три. Всё на месте. Всё работает. Всё под контролем. В зеркале — её лицо. Бледное, с синяками под глазами. Она улыбается отражению — тренированной улыбкой «Всё отлично, я в порядке, я справлюсь». Улыбка получается кривой. Неважно. Для миссии сойдёт.       Перед выходом она замирает у двери. Рука на ручке. Зажмуривается. Секунда. И выходит в коридор. Мимо двери Фейд она проходит быстрым шагом. Не смотрит. Не слушает. Но сердце где-то там, в груди, всё равно шепчет: «Пожалуйста, вставай. Пожалуйста, не сдавайся». Она не молилась с детства. Но сегодня — почти.       На точке сбора её уже ждут. Рейз что-то весело рассказывает про новую взрывчатку. Бримстоун раздаёт координаты. Сова проверяет оптику. Неон улыбается. Кивает. Отвечает на вопросы. Никто не замечает, что её руки чуть-чуть дрожат. Никто не видит, как она на секунду прикрывает глаза, когда думает, что никто не смотрит. Она — самая быстрая. Она — молния. Она — та, на кого можно положиться. Она не имеет права бояться. Но внутри — глубоко, там, где никто не увидит — маленькая искорка тревоги всё ещё теплится. Не за себя. За ту, кто остался в комнате. В темноте. Со своими кошмарами.       Николь надевает наушник, кивает Бримстоуну: «Готова». И бежит в бой. Потому что бег — это жизнь. А жизнь продолжается. Даже когда очень хочется, чтобы она остановилась.