Slow Burn

Сокка проснулся от того, что его трясло. Сначала он подумал, что окно открыто. Потом — что одеяло сползло. Затем, когда волна дрожи прошла по телу от плеч до колен, заставив зубы выбить дробь, он понял: что-то не так. Он попытался сесть — и мир качнулся. Потолок поплыл влево, стены — вправо, а живот скрутило тугим, тошнотворным узлом. Сокка замер на полпути, вцепившись в край матраса, и закрыл глаза. «Только не это». За последние недели он научился различать оттенки собственной слабости. Была слабость выздоравливающего — когда тело устаёт, но это приятная усталость, как после хорошей тренировки. Была слабость после перевязки — когда целители меняли бинты и промывали рану, и от боли накатывала дурнота. А было то, что он чувствовал сейчас: глубокая, неправильная слабость, идущая откуда-то изнутри, из-под рёбер, где ещё недавно была открытая рана. Он коснулся своего лба. Горячий. Очень горячий. И одновременно его бил озноб — такой, что пальцы дрожали, как в самый лютый мороз на полюсе. «Заражение», — мелькнула мысль. Он слышал, как целители обсуждали такую возможность: «Если шов разойдётся внутри, если инфекция попадёт глубже...» Тогда он отмахнулся. С ним такого не случится. Он живучий. Ну вот и проверили. Сокка сделал вторую попытку встать — и рухнул обратно на подушку, больно ударившись плечом о деревянный край кровати. Из горла вырвался сдавленный стон. За дверью было тихо. Слишком тихо. Слуги, наверное, уже закончили утренний обход. Целители придут через час, а может, позже — у них были другие пациенты. А он лежал здесь, горел и мёрз одновременно, и не мог даже дотянуться до кувшина с водой на столике. «Вот так и умирают, — подумал он. — Не в бою, не от арбалетного болта, а от собственной глупости. Потому что не позвал на помощь». Он попытался крикнуть — но из горла вырвался только сиплый шёпот. Дверь открылась. Не через час. Не через полчаса. Может быть, через пять минут — или через две, Сокка не мог сказать точно, потому что время в лихорадке тянулось иначе. Но дверь открылась, и на пороге возник Зуко — с подносом в руках, на котором стояли две чашки и тарелка с рисовыми шариками. — Я подумал, ты уже проснулся, и решил... — Он осёкся. Поднос звякнул — Зуко поставил его на столик слишком резко, и чашки подпрыгнули. — Сокка? — Привет, — просипел Сокка. — Кажется, я немного заболел. Зуко пересёк комнату в три шага. Его лицо — только что расслабленное, почти домашнее — изменилось мгновенно. Так меняется лицо человека, который увидел опасность. — Ты горишь. — Он прижал ладонь ко лбу Сокки, и его пальцы были прохладными и твёрдыми. — У тебя жар. Сильный. Очень сильный. Когда это началось? — Только что. Наверное. Я проснулся — и уже. — Почему ты не позвал никого?! — Не смог. — Сокка попытался улыбнуться, но губы не слушались. — Голос сел. Зуко выругался сквозь зубы — коротко, зло, на языке Народа Огня, — и бросился к двери. Его крик «Целителей! Быстро!» эхом разнёсся по коридору, и где-то вдалеке послышался торопливый топот. Вернувшись к кровати, Зуко опустился на колени рядом с Соккой. — Ты дурак, — сказал он. Его голос дрожал — от злости или от страха, Сокка не мог различить. — Ты мог умереть здесь. Просто лежать и умирать, пока я сидел в кабинете и разбирал дурацкие петиции. — Не драматизируй. — Сокка закашлялся, и кашель отозвался болью в боку. — Это просто простуда. — Это не простуда! — Зуко почти кричал. — У тебя рана была открытой две недели! Если инфекция попала внутрь... — То что? — То ничего хорошего! — Он схватил Сокку за руку и сжал — сильно, до боли. — Только попробуй умереть. Я тебя лично из Мира Духов вытащу и убью ещё раз. Понял? — Понял. — Сокка моргнул. — Ты очень убедителен, когда угрожаешь. Целители ворвались в комнату через минуту — трое, с сумками, полными склянок и бинтов. Главная целительница, суровая женщина с ледяным взглядом, отодвинула Зуко в сторону, даже не взглянув на его корону. Зуко отошёл к окну, но не ушёл. Он стоял, скрестив руки, и смотрел, как целители хлопочут вокруг кровати. Сокка не видел его — глаза застилала пелена жара, — но чувствовал. Знал, что Зуко здесь. И от этого было немного легче.

***

Следующие два дня прошли как в тумане. Сокка то проваливался в сон — тяжёлый, липкий, полный обрывков кошмаров, — то выныривал обратно, но ненадолго: ровно настолько, чтобы выпить горький отвар, который вливали ему в рот, и снова забыться. Он помнил руки целителей — холодные и деловитые. Помнил запах трав и спирта. Помнил, как меняли повязки, и боль, которая накатывала волнами и отступала. И помнил Зуко. Зуко был там всё время — или почти всё время. Сокка не мог сказать точно, сколько часов в день тот сидел у его постели, потому что время в лихорадке теряло смысл, но каждый раз, когда он открывал глаза, Зуко был рядом. Иногда — с бумагами, работая прямо на коленях. Иногда — просто сидя в кресле и глядя в окно. Иногда — положив голову на руки на краю кровати, и тогда Сокка видел его затылок и спутанные волосы. Однажды ночью Сокка проснулся оттого, что кто-то касался его лба. Он открыл глаза и увидел Зуко, склонившегося над ним. За окном было темно. Масляная лампа почти догорела. — Ты ещё здесь? — прошептал Сокка. Голос всё ещё был сиплым, но хотя бы работал. — Я не уходил. — Зуко убрал руку и сел обратно в кресло. — Жар спадает. Целители сказали, опасность миновала. — Тогда почему ты не спишь? — Не хочу. — Врёшь. — Возможно. — Зуко отвёл глаза и уставился на лампу. — Я пытался. Не получается. Каждый раз, когда закрываю глаза, мне кажется, что ты перестанешь дышать. — Как в тот раз? Когда я только очнулся? — Да. — Ты тогда тоже сидел. Десять дней. — Я знаю. Сокка замолчал. Он смотрел на Зуко — на его уставшее, осунувшееся лицо, на тени под глазами, на то, как он сжимает и разжимает пальцы, — и что-то внутри него сдвинулось. Как будто кусочек мозаики встал на место. — Почему? — спросил он. — Что — почему? — Почему ты сидишь? Ты Лорд Огня. У тебя есть слуги, целители, стража. Ты не обязан сидеть у моей постели лично. Зуко долго молчал. Потом сказал глухо: — Я не могу по-другому. — Почему? — Не знаю. — Он пожал плечами, но это движение было натянутым, неестественным. — Наверное, я так устроен. Если кто-то из моих людей в опасности, я должен быть рядом. Это моя ответственность. — Я не твой человек. Я из Южного племени. — Ты мой друг. Этого достаточно. — Друг, — повторил Сокка. Слово прозвучало странно. Не неправильно — но недостаточно. Как будто оно описывало только часть того, что происходило между ними. — Друг, — подтвердил Зуко. — А теперь спи. Тебе нужен отдых. — А тебе? — Я высплюсь позже. — Он чуть улыбнулся, и эта улыбка — усталая, едва заметная, — была самой честной вещью, которую Сокка видел за последние дни. — Когда ты окончательно поправишься. Сокка хотел возразить, но веки налились свинцом. Прежде чем провалиться в сон, он успел подумать: «Он сидит здесь ночами. Он отменил приёмы. Он помнит, какой чай я люблю. И он говорит, что я просто друг». Что-то здесь не складывалось. Утром третьего дня Сокка проснулся с ясной головой. Жар ушёл. Тело всё ещё было слабым, как после долгой болезни, но мысли больше не путались, и потолок не плыл перед глазами. Зуко спал в кресле. Сокка замер, боясь пошевелиться и разбудить его. Зуко сидел, откинув голову на спинку кресла, и спал — по-настоящему, глубоко, как человек, который не спал несколько суток. Его лицо во сне было беззащитным: морщинка между бровей разгладилась, губы чуть приоткрылись, и он выглядел моложе. Почти как в те дни, когда они только встретились — до войны, до короны, до всего. Сокка смотрел на него и думал. Он думал о том, что Зуко сидел у его постели десять дней, когда он был без сознания. Думал о том, что Зуко читал ему поэмы. Думал о саде, о разговоре про матерей, о том, как дрогнул голос Зуко, когда он сказал: «Я почти не помню её лица». Думал о нитке на плече и пальцах, которые задержались на долю секунды дольше, чем нужно. И впервые — очень осторожно, как человек, который трогает свежий шрам, — он позволил себе подумать о том, что это всё значит. «Я ему нравлюсь. Не просто как друг. Как-то иначе». Эта мысль была опасной. Она была похожа на ящик, который лучше не открывать, потому что неизвестно, что внутри. Может быть, сокровища. Может быть, змеи. А может быть — и то и другое сразу. «А я? — спросил он себя. — Что я чувствую к нему?» Ответ не пришёл — только что-то тёплое и тягучее разлилось под рёбрами, там, где всё ещё саднила рана. Сокка отвёл глаза от спящего Зуко и уставился в потолок. Трещина, похожая на вопросительный знак, смотрела на него и ждала. «Я не знаю, что я чувствую. Я знаю только, что хочу, чтобы он был рядом. Чтобы он улыбался. Чтобы он не хмурился так часто. Чтобы он спал не в кресле, а в нормальной постели. Чтобы...» Он оборвал себя. Это было слишком. Пока — слишком. Зуко пошевелился во сне, и Сокка замер. Но Зуко не проснулся — только повернул голову и вздохнул. «Он измотан», — подумал Сокка. И следом — уже без цензуры: «Он измотан, потому что сидел со мной. Потому что боялся, что я умру». Это не было просто дружбой. Сокка знал это теперь — не умом, а интуицией, тем самым чутьём, которое помогало ему выживать в битвах. Зуко не просто заботился о нём. Зуко нуждался в нём. И это открытие было одновременно волнующим и пугающим. Волнующим — потому что оно означало, что его собственные смутные ощущения, возможно, не были односторонними. Пугающим — потому что оно поднимало вопросы, на которые у Сокки не было ответов. Что теперь делать? Сказать что-то? Промолчать? Ждать? И чего именно он ждёт? Он не знал. Он знал только одно: когда Зуко проснётся, он, Сокка, ничего не скажет. Пока не время. Пока слишком рано. Но мысль — та, опасная, тёплая, — уже поселилась внутри и не собиралась уходить. Зуко проснулся через час. Вздрогнул, открыл глаза и тут же выпрямился, оглядывая комнату с таким видом, будто ожидал нападения. — Ты всё ещё здесь, — сказал Сокка. — А где мне ещё быть? — Зуко потёр шею — видимо, затекла от неудобной позы. — Как ты? Выглядишь лучше. — Жить буду. Целители сказали, опасность миновала. — Хорошо. — Он встал, разминая плечи. — Тогда я, наверное... пойду. У меня бумаги. И петиция от Кейджи. Пятая или шестая, я уже сбился. — Конечно. — Сокка чуть улыбнулся. — Спасибо. За всё. За то, что сидел. — Не за что. — Зуко уже шёл к двери, но на пороге обернулся. — Я зайду вечером. Проверить. — Проверить, не умер ли я? — Именно. — Он усмехнулся — коротко, сухо. — Не умирай. Это приказ. — Слушаюсь, Лорд Огня. Зуко закатил глаза и вышел, но прежде чем дверь закрылась, Сокка успел заметить, как дрогнули уголки его губ. Улыбка. Маленькая, спрятанная, но настоящая. Когда дверь закрылась, Сокка лёг обратно на подушку и уставился в потолок. Трещина-вопросительный знак никуда не делась. Но теперь он смотрел на неё не с тревогой, а с любопытством.

***

Сокка выздоравливал, и вместе с выздоровлением приходило неприятное открытие: Зуко его избегал. Не демонстративно — нет, ничего такого, что можно было бы предъявить как обвинение. Зуко не прятался в своей половине дворца, не отказывался от совместных приёмов, не приказывал страже не пускать гостя. Всё было гораздо тоньше. Изящнее. Почти незаметно — если бы Сокка не наблюдал за ним последние несколько недель с тем вниманием, с каким картограф изучает новые земли. Раньше Зуко приходил каждый вечер. Садился в кресло у кровати, разворачивал свиток и читал вслух — или просто разговаривал, если оба устали. Это было так же предсказуемо, как закат, и Сокка привык к этому ритму. Привык ждать скрипа двери. Привык к низкому голосу, который разглаживал тишину, как волны разглаживают песок. Привык к тому, что они были вдвоём. Теперь Зуко приходил раз в три дня. И ненадолго. Он заглядывал в комнату, спрашивал «как самочувствие?», выслушивал ответ, кивал и уходил — к советникам, к послам, к губернатору Кейджи и его бесконечным петициям. Всё это звучало разумно. У Лорда Огня действительно много дел. Сокка сам это понимал — умом. Но сердце отказывалось принимать. Потому что он видел, как изменился Зуко. Не просто стал реже приходить. Он стал другим. Его спина стала прямее, чем обычно. Его голос — суше. Взгляд, который раньше задерживался на Сокке на секунду дольше необходимого, теперь скользил мимо. Исчезла та мягкая, домашняя интонация, с которой Зуко спрашивал «как ты себя чувствуешь». Вместо неё появилась формальная — лордовская, дипломатическая, как на приёмах. Как будто Сокка был послом, а не... кем-то другим. Кем именно «другим» — Сокка и сам не знал. Но он знал, что потерял. И эта потеря ощущалась острее, чем остаточная боль в боку. На пятый день такого обращения Сокка не выдержал. Был вечер — то самое время, когда они раньше читали поэмы. Сокка сидел у окна, глядя, как солнце опускается за море, и ждал. Он знал, что Зуко сегодня работает в библиотеке — слуги упомянули об этом за обедом. Знал, что библиотека находится в восточном крыле. Знал, что если пойти туда прямо сейчас, можно застать Зуко одного, без советников и стражников, и потребовать ответа. Он взял трость — чисто для страховки, хромота почти прошла — и вышел в коридор. Библиотека во дворце Лорда Огня была огромной. Высокие стеллажи из тёмного дерева, уходящие под самый потолок; масляные лампы, развешанные с математической точностью; лестницы на колёсиках, которые позволяли дотянуться до верхних полок. Пахло старой бумагой, воском и чем-то пряным — возможно, сандалом, который так любил Зуко. Зуко сидел за столом у окна. Перед ним лежало несколько свитков и карт, но он не смотрел на них. Он сидел, уронив голову на руки, и его плечи были опущены так, будто на них лежал весь мир. Сокка остановился в дверях. Гнев, который он нёс с собой через весь дворец, вдруг ослаб, уступив место чему-то другому. Беспокойству, наверное. Или жалости. Зуко выглядел уставшим до предела — как в те ночи, когда сидел у его постели и не спал. — Зуко, — позвал он. Тот вздрогнул и поднял голову. Его лицо мгновенно изменилось: усталость спряталась за привычной маской. Спина выпрямилась, плечи расправились. Превращение заняло долю секунды — и от этого было ещё больнее. — Сокка. — Он кивнул, как кивают послам на официальном приёме. — Ты что-то хотел? — Да. Хотел. Сокка прошёл в библиотеку и сел на стул напротив Зуко. Поставил трость рядом, прислонив к столу. Помолчал, собираясь с мыслями. Он репетировал этот разговор в голове последние дни, но теперь все слова казались неправильными. — Что происходит? — спросил он наконец. — О чём ты? — Зуко даже не сморгнул. — Я работаю. Как обычно. — Ты врёшь. — Сокка не обвинял — просто констатировал факт. — Ты не работаешь. Ты сидел, уронив голову на руки, пока я не вошёл. — Я устал. — Ты всегда устаёшь. Это не новость. — Он наклонился вперёд и попытался поймать взгляд Зуко. — Я не про сегодня, Зуко. Я про последние пять дней. Ты избегаешь меня. — Я не избегаю. — Голос Зуко был ровным, но пальцы, лежавшие на свитке, чуть сжались. — У меня было много дел. Совет за советом. Послы. Документы. Ты же знаешь, как это бывает. — Знаю. — Сокка кивнул. — Только раньше у тебя тоже были дела. Совет, послы, документы. И ты всё равно приходил. Каждый вечер. А теперь вдруг перестал. — Обстоятельства изменились. — Какие обстоятельства? — Сокка чувствовал, как внутри закипает раздражение. — Я всё ещё здесь. Ты всё ещё здесь. Дворец не рухнул. Что изменилось? — Ты поправляешься. — Зуко наконец поднял глаза, и в них мелькнуло что-то странное — не гнев, скорее беспомощность. — Тебе больше не нужен постоянный уход. Целители сказали, ты скоро сможешь вернуться домой. — Ах вот оно что. — Сокка откинулся на спинку стула. — Я поправляюсь, значит, можно меня списать со счетов? Как отработанный материал? — Я не это сказал. — Нет, ты сказал именно это. — Сокка повысил голос и тут же осёкся, заставил себя говорить тише. — Ты сказал: «Ты поправляешься, теперь я могу уйти». Как будто всё это время ты был со мной только из чувства долга. — Это не так! — Зуко встал из-за стола и подошёл к окну. Его силуэт чётко вырисовывался на фоне закатного неба — напряжённый, угловатый. — Я был с тобой не из чувства долга. Я был с тобой, потому что... Он осёкся. — Потому что что? — спросил Сокка. — Неважно. — Нет, важно. — Он тоже встал и подошёл ближе. Остановился в паре шагов, давая Зуко пространство. — Ты пять дней прячешься от меня в собственной библиотеке. Ты не смотришь мне в глаза. Ты разговариваешь со мной как с чужим. Я хочу знать, почему. Зуко молчал. Его руки, скрещённые на груди, побелели от напряжения. За окном садилось солнце, заливая библиотеку оранжевым светом, и в этом свете его шрам — багровый, стянутый — казался почти чёрным. — Я не умею, — сказал он наконец. — Не умеешь что? — Это. — Он неопределённо махнул рукой, обводя пространство между ними. — То, что происходит. Ты. Я. Мы. Я не знаю, как это называется, и не знаю, как с этим быть. А когда я не знаю, я... отступаю. Это моя защита. Я отступаю и жду, пока всё само не пройдёт. — Что «это»? — Сокка шагнул ближе. — Что, по-твоему, происходит? — Я не знаю! — Зуко резко развернулся, и его глаза сверкнули — в прямом смысле: магия Огня отреагировала на эмоции, и в зрачках мелькнули искры. — Ты лежал там, при смерти, а я сидел рядом и думал: «Если он умрёт, я не переживу». Не «Царство Огня потеряет союзника». Не «Южное племя останется без стратега». А «я не переживу». Лично я. Понимаешь? Сокка замер. Сердце пропустило удар. — И когда тебе стало лучше, — продолжил Зуко, — я вдруг понял, что это значит. И испугался. Потому что я не могу себе этого позволить. Я Лорд Огня. У меня нет права на... на такое. — На какое «такое»? — тихо спросил Сокка. — На зависимость. На уязвимость. На то, чтобы чья-то смерть значила для меня больше, чем судьба целой нации. Эгоистично. Неправильно. Опасно. — Ты боишься, что кто-то использует это против тебя? — Я боюсь, что это разрушит меня. — Зуко опустил глаза. — Я только недавно стал нормально жить. После отца, после Азулы, после войны. Я построил всё заново — трон, страну, себя самого. А теперь ты, и я чувствую, что всё это снова может рухнуть. Потому что если с тобой что-то случится... Он не договорил. Но Сокка услышал конец фразы — не ушами, а сердцем. «Если с тобой что-то случится, я не выживу». В библиотеке стало тихо. Солнце за окном почти село, оставив только красную полоску на горизонте. Лампы ещё не зажгли, и в полутьме лицо Зуко казалось очень уставшим и очень юным. Сокка сделал ещё один шаг вперёд. Теперь они стояли совсем близко. — Знаешь, что я думаю? — сказал он. — Что? — Я думаю, что ты привык жить в осаде. Ты всю жизнь провёл в бою — с отцом, с сестрой, с целым миром. Ты привык, что любая привязанность — это слабость, которую используют против тебя. Но я не твой враг, Зуко. Я не Азула. Я не твой отец. Я не использую твои чувства против тебя. Я вообще не понимаю, какие чувства ты ко мне испытываешь, но... — Я тоже не понимаю, — перебил Зуко. — Я никогда не понимал. С Мэй было ясно — мы знали друг друга с детства, это было привычно и безопасно. А с тобой всё иначе. Ты меня бесишь, и одновременно я хочу, чтобы ты был рядом. Мне спокойнее, когда ты рядом. Это нормально? — Понятия не имею. — Сокка усмехнулся. — Я не специалист по нормальности. Но, по-моему, это называется «быть человеком». — Быть человеком тяжело. — Знаю. Они замолчали. Зуко всё ещё стоял, скрестив руки на груди, но его поза изменилась — стала менее напряжённой, менее защитной. Как будто он снял невидимые доспехи и аккуратно положил их рядом. — Я больше не буду избегать, — сказал он наконец. — По крайней мере, постараюсь. Но я не могу обещать, что... — Что не испугаешься снова? — Да. — Это нормально. — Сокка рискнул положить руку на спинку стула, не касаясь Зуко, но обозначая близость. — Я тоже иногда пугаюсь. Но я не убегаю. Я просто... даю себе время. Отдышаться. А потом возвращаюсь. — Я не умею возвращаться. — Учись. — Легко сказать. — Я подожду, пока ты научишься. У меня времени много. Зуко поднял на него глаза, и в них — впервые за пять дней — мелькнуло что-то знакомое. Тепло. Искорка. Та самая, которую Сокка успел запомнить и по которой успел соскучиться. — Ты странный, — сказал Зуко. — Ты говорил это уже раз пятьсот. — Пятьсот один. — О, мы вернулись к подсчёту оскорблений? Значит, всё налаживается. — Идиот. — Но в голосе Зуко не было злости. Только усталость и что-то ещё — тёплое, почти нежное. Они простояли так ещё минуту, глядя, как последний свет заката гаснет за окном. Потом Зуко вздохнул и потянулся к лампе на столе. — Я обещал тебе дочитать поэму, — сказал он. — Неделю назад. Ещё три песни осталось. — Я помню. — Хочешь, дочитаем сегодня? Я всё равно не усну. — Хочу, — сказал Сокка. — Но только если ты сядешь в нормальное кресло, а не за рабочим столом. У тебя спина скоро сломается. — Моя спина в порядке. — Врёшь. Я видел, как ты ходишь. Ты сутулишься. — Я не сутулюсь! — Сутулишься. Как старый дед. — Это всё из-за трона. Он неудобный. — Зуко почти улыбнулся. — Ладно. Пойдём в твою комнату. Там кресло мягче. — Вот это другое дело. Они вышли из библиотеки и пошли по коридору. Сокка слегка прихрамывал, но почти не опирался на трость. Зуко шагал рядом — не вплотную, но заметно ближе, чем в предыдущие дни. Между их плечами всё ещё оставался зазор, но теперь он был не стеной, а скорее приглашением. Сокка думал о том, что сказал Зуко. «Я не переживу». «Мне спокойнее, когда ты рядом». Это не было признанием в любви. Это даже не было признанием в симпатии. Но это было правдой. И эта правда стоила больше, чем любые красивые слова. Они дошли до комнаты Сокки, и Зуко сел в кресло — то самое, знакомое, где он провёл столько часов во время болезни. Сокка лёг на кровать, вытянув ноги. Зуко развернул свиток и начал читать. Его голос — низкий, ровный, со знакомой хрипотцой — наполнил комнату, и Сокка закрыл глаза, слушая. Он не запоминал слов — просто впитывал звук, ритм, присутствие. Рядом. Живой. Настоящий. И в этот момент, на грани сна и яви, он впервые признался себе — без страха, без оговорок, без попыток отвертеться. Мысль была простой, как дыхание. И такой же необходимой. Сокка не сказал её вслух. Ещё не время. Но теперь, когда он знал внутри, всё стало чуть-чуть легче. Чуть-чуть понятнее. Как будто кусочек мозаики, который он держал в руках несколько недель, наконец встал на своё место.