Кровь на первую любовь

Пятница.

Дом семьи Кларк.       — Блять! — тихо выругалась Кларк, натягивая на себя синие джинсы. Пуговица никак не хотела застёгиваться, молния скрипела, а ноги предательски дрожали от спешки.       Она опаздывала. Жуть как опаздывала.       Всё же ребята согласились пойти в то кафе, но не сразу после школы, а чуть позже — договорились встретиться около пяти. Габриэлла же сегодня так сильно устала, что, явившись домой, даже не переоделась. Просто плюхнулась на диван, закрыла глаза — и провалилась в тяжёлый, без снов, сон.       А теперь — теперь она проснулась от громкого голоса и настойчивого стука в дверь. Эшли. Конечно, Эшли. Кто же ещё?       — Габи! Открывай! — голос подруги звенел в прихожей, пробиваясь сквозь дверь.       На улице было жарко. Габи выглянула в окно — солнце уже не пекло так сильно, как днём, но воздух всё ещё оставался тёплым, почти летним. Сентябрь в этом городе был обманчивым — утром холодно, днём жарко, вечером — снова прохлада.       Она не задумываясь выбрала белый топ — простой, хлопковый, с широкими бретелями. Натянула его через голову, поправила, посмотрелась в зеркало. Нормально. Просто. Хорошо.              Пару раз пшикнула на себя духами — теми самыми, с фруктовым запахом, которые мама подарила на день рождения. Намазала губы блеском — прозрачным, с лёгким розовым отливом, — провела кисточкой по ресницам, чтобы придать им объём. Не накрашенно, а так, будто она просто красивая от природы.       Волосы она расчесала, но не стала собирать — оставила их волнистыми, как они сами уложились после сна. Карамельные пряди падали на плечи, вились у лица, делали её мягче, моложе.       — Габи! — снова раздалось из-за двери.       — Да не выйдет она, успокойся, — сказал другой голос. Джеймс. Равнодушный, ленивый, с ноткой веселья.       — Она обещала! — голос Эшли стал тоньше, почти обиженным.              Габи схватила с вешалки кожанку — чёрную, короткую, с блестящими молниями, — пропустила бомбер, который всё ещё висел на плечиках. Его сегодня она не наденет. Сегодня слишком жарко. И не надо. Не к месту.       Она сунула ноги в кеды — белые, слегка замявшиеся от частой носки, — схватила ключи с телефоном, который она сразу сунула в карман и распахнула дверь.       Четверо глаз уставились на неё. Эшли — с укором, с распахнутыми от возмущения глазами. Джеймс — с лёгкой усмешкой, с приподнятой бровью. Итан стоял чуть позади, засунув руки в карманы джинсов, и делал вид, что ему всё равно. Карина — Габи заметила её только сейчас — пряталась за спиной Итана и улыбалась.       — Ты где была? — начала рыжая, подступая ближе. — Мы около десяти минут долбимся! Я уж думала, ты решила нас кинуть!       — Извините, — Габи виновато поджала губы, улыбнулась — той улыбкой, которую обычно называют «щенячьей». — Я уснула. Пришла и сразу плюхнулась на диван. Даже не заметила, как отключилась. Очень устала сегодня.       — Почему не позвонила? — не унималась Эшли.       — Я пришла и сразу уснула, — повторила Габи, закрывая дверь и проверяя, не забыла ли ключи. — Телефон даже не достала.       — Телефон надо всегда доставать, — наставительно сказала Эшли, но в её голосе уже не было злости. Осталась только привычная ворчливость.       Джеймс хмыкнул, а потом хохотнул — коротко, отрывисто — и развернулся, делая первые шаги в сторону выхода из подъезда.       — Пошлите? — сказал он, не оборачиваясь.       — Пошлите, — ответила Габи, наконец вздохнув свободно.       Они вышли на улицу, и солнце ударило в глаза. Габи прищурилась, подставила лицо ветру — он был тёплым, ласковым, обещал хороший вечер.       — Сегодня Джеймс ночует у меня, — сказал Итан, когда они зашагали по тротуару. — Отец договорился с начальником приюта. Сказали, что можно.       — Повезло тебе, — Джеймс толкнул его плечом. — Будешь мне всю ночь уши прожужжать своими историями.       — А ты мне — своими песнями, — парировал Итан.       Джеймс рассмеялся — громко, свободно, как умеют смеяться только те, кому нечего терять. Габи смотрела на него и думала, что, наверное, в приюте тяжело. Но он не жаловался. Никогда.       Эшли шла рядом, иногда задевая Габи локтем.       — Ты хорошо выглядишь, — сказала она тихо, чтобы никто не слышал. — Для той, кто только что проснулась.       — Спасибо, — так же тихо ответила Габи. — А ты всегда хорошо выглядишь.       — Льстишь, — фыркнула Эшли, но улыбнулась.       Карина догнала их, встала с другой стороны.       — А что в этом кафе есть? — спросила она. — Я слышала, там пицца вкусная.       — И молочные коктейли, — добавила Эшли. — Говорят, с настоящим мороженым.       — О, это моё, — Карина мечтательно закатила глаза.       Они свернули за угол, прошли мимо банка, мимо лавочки, где сегодня не было старика с газетой. Габи смотрела по сторонам, запоминала дорогу — если понравится, можно будет приходить сюда одной.       Мысли снова потянулись к нему. Она оборвала их. Не сейчас. Не сегодня. Сегодня — кафе, друзья, коктейли и пицца. Сегодня она просто Габи.       Она улыбнулась своим мыслям и ускорила шаг.       — Долго ещё? — спросила она.       — Минут десять, — ответил Итан. — Не бойся, не заблудимся.       Они шли по вечернему городу, и Габи чувствовала себя почти счастливой. Усталость прошла, голова была ясной, а в груди — тепло. Не от солнца. От того, что рядом есть люди. Настоящие.       И, может быть, это важнее всего.       Вдалеке показалась яркая вывеска с огромной неоновой вишней. Она горела розовато-красным, пульсировала в вечернем воздухе, будто живая, и притягивала взгляды всех, кто проходил мимо. То самое кафе — «Boys and girls». Вокруг было много голосов, смеха, хлопали дверцы машин, кто-то сигналил, кто-то кричал друзьям через дорогу. Заведение только открылось, а уже обрело такую популярность, будто существовало здесь всегда.       — Красиво, — выдохнула Габи, рассматривая вывеску на ходу. Ей казалось, что эта вишня — как обещание чего-то хорошего. Вкусного. Может быть, даже волшебного.       — И вправду, — согласился Джеймс, шагая впереди всех. Он толкнул тяжёлую деревянную дверь и, придерживая её плечом, указал рукой внутрь, глядя на девушек. — Прошу.       Но не успели девушки и шагу сделать, как мимо них пронёсся Итан. Мелькнула его тёмная макушка, локти, рюкзак за спиной — и он уже был внутри, оглядывался по сторонам, высматривая лучший столик.       — Эй! — крикнул Джеймс, дёрнулся, догнал его и дал лёгкий подзатыльник. — Совсем охренел? Девушек надо пропускать.       — Ага, сейчас, — буркнул Итан, но       послушно отошёл в сторону.       Джеймс прошёл сам, забыв про девушек, и сразу направился к столику у окна. Эшли вздохнула, закатила глаза, но без злости. Габи улыбнулась.       — Идём, — сказала Карина, беря Габи за руку. — А то они все места расхватают.       Они зашли следом. В кафе было шумно — много голосов, звяканье посуды, приглушённая музыка, похожая на что-то зарубежное, ритмичное. Было тепло — не от отопления, а от людей, которые сидели за столиками, смеялись, спорили, перекрикивали музыку. Но народа было не так много, чтобы создавать очередь. Несколько свободных столиков ещё оставались.       — Вон туда, пока свободно! — указала Карина, и они тут же направились вглубь зала.       Столик стоял у самого окна. Стекло было большим, почти во всю стену, и через него была видна улица — машины, прохожие, и та самая неоновая вишня, которая отбрасывала розоватый свет внутрь.       Габи села на диван — тёмно-красный, кожаный, прохладный, — и сразу почувствовала, как усталость отпускает. Она откинулась на спинку, подставила лицо неоновому свету, и красноватые блики упали на её щёки, на нос, на губы. Карина села напротив, Итан плюхнулся рядом с ней, а Джеймс — рядом с Габи. Эшли замялась на секунду, потом села рядом с Джеймсом, теснее к Габи.       — Уютно, — сказала Габи, оглядываясь.       — Слишком модно, — заметил Итан, крутя головой. — Но лампочки красивые.       — Тебе бы только лампочки, — фыркнула Карина.       — А что? Я ценю эстетику.       Джеймс хмыкнул, взял со столика меню — толстую картонную папку с глянцевыми страницами — и открыл её. Пролистал пару страниц, присвистнул.       — Цены, конечно... — протянул он.       — Я угощаю, — вдруг сказал Итан. Все уставились на него. — Что? Отец дал денег. Сказал, чтобы я не жмотничал.       — Твой отец — святой человек, — торжественно произнёс Джеймс.       — Не то что ты, — усмехнулась Эшли.       — А я что? Я нормальный.       — Ты жмот.       — Я экономный.       Они спорили, а Габи смотрела в окно. Мимо шли люди — кто-то с собакой, кто-то с мороженым, какая-то девушка в наушниках танцевала на ходу. Обычный вечер в обычном городе. Но сегодня он казался особенным.       Она поймала себя на мысли, что не волнуется. Не думает о школе, о маме, о переезде. Не прокручивает в голове вчерашний вечер. Просто сидит, смотрит на неоновую вишню и чувствует, как внутри разливается спокойствие.       — Ты чего задумалась? — спросила Эшли, пихнув её локтем.       — Так, — Габи улыбнулась. — Просто нравится здесь.       — Ага, — подруга проследила за её взглядом. — Вишня красивая. Наверное, она привлекает клиентов.       — И работает, — заметила Габи.       Официант подошёл к их столику — молодой парень с бейджиком «Джейк» на груди, с лёгкой щетиной и усталыми глазами. Раздал меню, спросил, что будут пить.       — Коктейли всем? — спросила Карина.       — Ага, — кивнул Итан. — И пиццу. Большую. С пепперони.       — И сырную, — добавил Джеймс.       — И картошку фри, — Эшли.       — И молочный коктейль, — Карина. — С клубникой.              Габи молчала. Официант посмотрел на неё.       — А вам?       — Тоже коктейль, — сказала она. — И, наверное, тоже картошку фри.       Он кивнул, записал, ушёл. Через минуту принёс напитки — высокие стаканы с соломинками, лёд, пузырьки. Габи сделала глоток, и холодная сладость растеклась по языку, по горлу, по всему телу.       Хорошо.       Она смотрела на друзей. Эшли что-то оживлённо рассказывала, размахивала руками. Карина кивала, подперев щёку кулаком. Итан и Джеймс спорили о музыке — кто круче, кто лучше, кто соберёт больше народу на концерте, которого, скорее всего, не будет.       Габи слушала, улыбалась, пила колу. И думала, что, наверное, переезд — это не так плохо.       Потому что здесь, в этом городе, она нашла не только новую школу и новых учителей. Она нашла людей. Настоящих. Тех, с кем можно сидеть в кафе, спорить о глупостях, смеяться и молчать.       И это стоило того. Всех слёз, всей тревоги, всех бессонных ночей.       — Габи, — позвала Эшли.       — Что?       — Ты снова задумалась.       — Просто отдыхаю, — ответила она.       Эшли посмотрела на неё — долго, внимательно, с каким-то новым выражением, которого Габи не могла прочитать. А потом улыбнулась и отвернулась.       — Ладно, отдыхай, — сказала она. — Главное, чтобы не уснула снова.       Габи рассмеялась — легко, свободно, как не смеялась уже давно. И поймала себя на мысли, что это, наверное, и есть счастье.       Маленькое. Простое. В стакане клубничного коктейля, в неоновой вишне за окном. И в людях, которые рядом.       Пицца пришла быстро — большая, с хрустящей корочкой, плавленым сыром и кусочками пепперони, которые аппетитно блестели. Картошка фри горкой возвышалась на отдельной тарелке, а клубничные коктейли уже наполовину опустели.       — Так, — сказал Итан, хватая кусок пиццы двумя руками, будто боялся, что кто-то отнимет. — Кто что сдавал сегодня?       — Историю, — вздохнула Карина. — Я, кажется, перепутала все даты. Написала, что Вторая мировая закончилась в сорок шестом.       — Ну, почти, — усмехнулся Джеймс. — Всего на год ошиблась.       — Это катастрофа, — Карина уткнулась лицом в ладони. — Миссис Джонсон меня ненавидит.       — Она всех ненавидит, — успокоил её Итан, прожёвывая пиццу. — Это её суперспособность.       Эшли фыркнула, чуть не поперхнувшись колой.       —       А ты что сдавал? — спросила она у Джеймса.       — Математику.       — И как?       — А я не ходил, — спокойно ответил он, откусывая картошку.       Повисла пауза. Габи подняла бровь.       — То есть ты прогулял контрольную?       — Не прогулял, а осознанно выбрал другое занятие, — поправил он. — Например, сидел на лавочке и размышлял о смысле жизни.       — И до чего доразмышлялся? — спросил Итан.       — Что математика — это боль.       Все засмеялись. Даже Карина подняла голову и улыбнулась.       — Тебе же пересдавать придётся, — сказала Эшли.       — Знаю, — Джеймс пожал плечами. — Пересдам. Потом. Когда будет настроение.       — А если не будет?       — Значит, я стану тем, кто не знает математику, но зато умеет размышлять о смысле жизни.              — Звучит как путь в безработные, — заметил Итан.       — Зато в счастливые, — парировал Джеймс.       Габи смотрела на них и чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое. Они спорили о глупостях, смеялись над собой, не боялись быть нелепыми. И это было... легко. Беззаботно. По-настоящему.       — А ты, Габи? — спросила Карина, отпивая коктейль. — Как тебе наша школа после Канады?       — Сложнее, — честно ответила Габи. — Но интереснее. У нас в Канаде учителя были... как бы сказать... не то чтобы равнодушные, но давали больше свободы. А здесь контролируют каждое движение.       — Это потому что у нас школа строгая, — вставила Эшли. — Миссис Браун, например, знает по именам всех. Даже тех, кто учится на другом конце коридора.       — Она и меня уже запомнила, — вздохнула Габи. — На второй день спросила, почему я опоздала. А я опоздала на минуту.       — На минуту! — возмутилась Эшли. — Она как ястреб.       — У неё просто работа такая, — философски заметил Итан. — Следить за нами, чтобы мы не разнесли школу.       — Мы и так не разносим, — буркнул Джеймс.       — Ты в прошлом году стул сломал.       — Он сам сломался.       — Ты на нём качался.       — Он был шатающийся.       — Стул или ты?       Джеймс задумался. Потом бросил в Итана салфеткой.       — Отвали.       Эшли и Карина захихикали. Габи улыбнулась, откусывая картошку. Хрустящая, солёная, горячая — идеально.       — А кем вы хотите стать, когда вырастете? — спросила вдруг Карина, и вопрос прозвучал так серьёзно, что все на секунду замолчали.              — Я буду музыкантом, — сказал Джеймс без тени сомнения.       — На чём играешь? — спросила Габи.       — На гитаре. И немного на ударных. Но гитара — это моё. Я уже песни пишу.       — Покажи когда-нибудь, — попросила Эшли.       — Покажу. Если не засмеёте.       — Зачем нам смеяться? — удивилась Карина. — Это же круто — уметь играть.       — Ну, не все так думают, — Джеймс пожал плечами. — В приюте, например, считают, что музыка — это несерьёзно. Что надо работать руками.       — А ты не слушай, — сказал Итан. — Ты талантливый. Даже если на первой репетиции ты наступил мне на ногу и сломал медиатор.       — Это был несчастный случай.       — Ты нарочно на меня наступил.       — Не нарочно. Ты сам подставился.       — Я сидел на стуле!       — Вот видишь. Сидел — значит, мешал.       Эшли закатила глаза, но улыбалась. Габи смотрела на них и думала, что у них — особая дружба. Такая, где можно подкалывать друг друга, но при этом знать — на самом деле вы друг за друга горой.       — Я хочу быть дизайнером, — сказала Карина. — Одежду придумывать. Или интерьеры. Ещё не решила.       — Будешь одевать всех своих подруг, — сказала Эшли. — Я первая в очереди.       — Договорились, — Карина кивнула.       — А ты, Эшли? — спросил Итан.       — Я? — она задумалась, покрутила соломинку в стакане. — Наверное, пойду по стопам мамы. Она медсестра. Я тоже хочу помогать людям.       — Это благородно, — серьёзно сказал Джеймс. — И сложно. Ты справишься.       — Справлюсь, — уверенно ответила Эшли. — Я упрямая.       — Это да, — хмыкнул Итан. — С тобой не поспоришь.       — А ты? — спросила Габи у Итана.       Он замялся, почесал затылок.       — Я, наверное, пойду в техническое. У отца своё дело, связанное со строительством. Говорит, что надо учиться на инженера. А я не знаю. Может, попробую.       — Ты можешь попробовать, а потом передумать, — сказала Габи. — Это не запрещено.       — Правда?       — Правда. Моя мама сначала хотела быть художницей. Поступила в художественную школу, проучилась год и поняла, что это не её. Перевелась на архитектора. И теперь строит дома.       — Круто, — сказал Джеймс. — Значит, у всех есть шанс ошибиться и найти своё.       — Именно, — Габи кивнула.       Она не думала о Юнги. Совсем. В этой компании, за этим столом, с этой пиццей и коктейлями, не было места для тревожных мыслей. Только здесь и сейчас. Только они. Только тёплый вечер и неоновая вишня за окном.       — А ты, Габи? — спросила Эшли. — Кем хочешь стать?       Габи задумалась. Она никогда не задавала себе этот вопрос всерьёз. В Канаде она просто училась — хорошо, старательно, без особой цели. А здесь, в этом городе, вдруг захотелось мечтать.       — Наверное, я тоже пойду в архитектуру, — сказала она. — Как мама. Но не потому, что она так хочет. А потому, что мне нравится придумывать здания. Ещё в Канаде я рисовала эскизы домов. Не на уроках, а просто так. Для себя.       — Покажешь когда-нибудь? — спросил Джеймс.       — Если вы хотите,— улыбнулась она.       — Давайте загадаем желание, — сказала вдруг Эшли, показывая на неоновую вишню за окном. — Говорят, если посмотреть на неё и загадать что-то, оно сбудется.       — Кто тебе сказал это? Оно только недавно открылось, — фыркнул Итан.       — Я говорю, давайте загадывать желание, — настаивала Эшли.       Итан вздохнул, посмотрел на вишню, что-то прошептал. Джеймс сделал то же самое. Карина — тоже. Эшли — с зажмуренными глазами.       Габи посмотрела на вишню — розоватую, пульсирующую, почти живую. Подумала и загадала.       «Верни мне Юнги».       Она открыла глаза.       Эшли смотрела на неё и улыбалась.       — Ну что? — спросила подруга.       — Всё хорошо, — ответила Габи. — Очень хорошо.       Они сидели в кафе «Boys and girls», пили коктейли, ели пиццу и говорили о будущем. А неоновая вишня светила за окном, и казалось, что этот вечер будет длиться вечно.       — Слушайте, — сказал вдруг Джеймс. — А если мы откроем свою группу?       — Какую группу? — не поняла Карина.       — Музыкальную. Я на гитаре, Итан на барабанах, а вы, девчонки, будете петь.       — Я не умею петь, — испуганно сказала Эшли.       — А ты кричи, — предложил Итан. — У тебя хорошо получается.       — Когда это я кричала?       — Да постоянно.       Эшли запустила в него картошкой. Попала в лоб. Итан схватился за голову, но улыбался.       — Видите? — сказал он. — У неё талант.       — Я тебе покажу талант, — пригрозила Эшли, но в её глазах плясали смешинки.       Габи рассмеялась. Громко, от души, не стесняясь. Карина подхватила, потом Джеймс, потом Итан. Они смеялись все вместе, и этот смех, наверное, было слышно даже на улице.       А неоновая вишня всё горела. И Габи чувствовала — это начало чего-то хорошего. Чего-то большого. Чего-то, что она запомнит навсегда.       Они сидели в кафе около двух часов. Два часа смеха, пиццы, коктейлей и бесконечных разговоров ни о чём и обо всём сразу. Габи потеряла счёт времени — ей казалось, что прошло всего несколько минут. Но солнце за окном заметно сместилось, и неоновая вишня теперь горела ярче, вступая в спор с уходящим днём.       — У меня уже ноги затекли, — объявила Эшли, вытягивая их под столом. — Давайте выбираться.       — Поддерживаю, — сказал Джеймс. — Ещё немного — и я врасту в этот диван.       Итан кивнул, потянулся, хрустнув позвоночником. Карина допила остатки коктейля и поставила стакан на стол с чувством выполненного долга.       Они расплатились — Итан сдержал слово, выложил деньги на стойку с таким видом, будто делал это каждый день, — и вышли на улицу.       Вечер встретил их прохладным ветром. Он дул с севера, лёгкий, почти неощутимый, но Габи поёжилась и пожалела, что не взяла бомбер. Солнце ещё не полностью село — оно висело где-то над крышами, багровое, тяжёлое, готовое вот-вот нырнуть за горизонт. Где-то вдалеке играла тихая музыка, доносилась из открытых окон машин или из кафе, уже не разобрать.       Габи вдруг захотелось заплакать.       Странно. Не от грусти — от того, как хорошо ей было сегодня. Как легко. Как по-настоящему. Она не думала о маме, о школе, о переезде. Не думала о нём. Просто была. Здесь. С ними. В этом вечере, который пах осенью и свободой.       — Пошлите в парк, — сказал вдруг Итан. — Там, у старого фонтана. Тихо. Никто не ходит.       — Ты про тот, за музыкальной школой? — спросила Карина.       — Ага. Там скамейки нормальные. Можно посидеть, поболтать.       — Или помолчать, — добавил Джеймс. — Тоже полезно.       — Тогда идём, — решила Эшли, беря Габи за руку.       Парк оказался ближе, чем Габи думала. Они свернули за угол, прошли мимо серого здания музыкальной школы, из открытых окон которой доносились звуки фортепиано — кто-то разучивал гаммы, сбивался, начинал заново. Дорожка виляла между старых лип, ветви которых уже почти оголились, усыпав землю шуршащим ковром из жёлтых листьев.       Фонтан не работал. Вода давно высохла, на дне лежали прошлогодние листья и пара пустых банок из-под газировки. Но сам фонтан был красивым — старым, чугунным, с фигурками рыб по краям. Вокруг него стояли деревянные скамейки, выкрашенные в тёмно-зелёный цвет, местами облупившиеся, но всё ещё крепкие.       — Садитесь, — сказал Итан, опускаясь на одну из них. — Места всем хватит.       Габи села рядом с Эшли. Джеймс пристроился на подлокотник, потому что на скамейке стало тесно. Карина села на корточки, прислонившись спиной к ограждению фонтана.       — Это теперь наше место, — объявил Итан, оглядывая компанию. — Если кто-то захочет встретиться, но не в кафе и не в школе — мы здесь.       — С каких пор ты решаешь за всех? — усмехнулся Джеймс.       — С сегодняшних, — парировал Итан. — Есть возражения?       — Нет, — ответила Эшли. — Место хорошее. Тихое.       — И красивое, — добавила Габи, поднимая голову и глядя на небо. Оно уже потемнело, но ещё хранило отблески заката — фиолетовые, розовые, почти нереальные.       — Звезды скоро появятся, — заметила Карина.       — Жаль, что их не видно из-за города, — вздохнула Эшли. — В деревне у бабушки я смотрела на них часами.       — А я никогда не был в деревне, — признался Джеймс.       — Правда? — удивилась Габи.       — Правда. Я всю жизнь в городе. Сначала в одном, потом в другом. Приюты везде одинаковые.       Повисла пауза. Не неловкая — просто задумчивая. Габи смотрела на свои кеды, потом на Эшли, потом на Итана, который вдруг стал серьёзным.       — Может, когда-нибудь съездим все вместе? — спросила Карина. — К бабушке Эшли?       — Она будет рада, — ответила Эшли. — Она любит гостей.       — Тогда решено, — сказал Итан. — Как только будут каникулы — едем.       — А что скажут твои родители? — спросил Джеймс.       — Скажут, что я ответственный и могу путешествовать с друзьями, — отрезал Итан. — Потому что я скажу, что это школьная поездка.       — Ты врёшь родителям? — округлила глаза Карина.       — Я не вру. Я немного меняю факты.       — Это и есть враньё, — заметила Эшли.       — Это дипломатия, — поправил её Итан.       Габи рассмеялась — тихо, чтобы не нарушить тишину парка. Ветер шевелил листья, где-то вдалеке лаяла собака, и было так спокойно, что хотелось закрыть глаза и не открывать.       Она не думала о Юнги. Совсем. В этом парке, на этой скамейке, с этими людьми не было места для тревог. Только для смеха. Только для разговоров. Только для того, чтобы чувствовать себя живой.       — Знаете, — сказала она вдруг, — я рада, что переехала именно сюда.       — Правда? — спросила Эшли.              — Правда. В Канаде у меня не было таких вечеров. Не было друзей. Не было... этого, — она обвела рукой вокруг. — Я просто училась и ждала, когда всё закончится.       — А теперь? — спросил Джеймс. — А теперь я не хочу, чтобы это заканчивалось.       Она сказала это и сама удивилась. Не потому, что соврала — нет. Потому что сказала правду. Вслух. При всех. И никто не засмеялся, не скривился, не сказал, что она слишком сентиментальна.       Эшли просто взяла её за руку и сжала.       — Не закончится, — сказала она. — Мы не дадим.       Габи кивнула и посмотрела на небо. Звёзд ещё не было — только темнота и облака, подсвеченные снизу огнями города. Но она знала — они появятся. Потому что всегда появляются. Надо просто подождать.       Они сидели в парке, у старого фонтана, и говорили ни о чём. О школе, о каникулах, о том, какой фильм недавно вышел и кто из актёров лучше. Габи слушала, кивала, иногда вставляла свои замечания, но в основном — просто была рядом.       И это было главным.       — Слушайте, — сказала Карина. — А давайте сделаем это традицией? Встречаться здесь. По пятницам, например.       — Я за, — поднял руку Джеймс.       — Я тоже, — Итан.       — Естественно, — Эшли.       — Габи?       Она улыбнулась.       — Конечно.       — Тогда решено, — Карина хлопнула в ладоши. — По пятницам — наш парк. Никаких отговорок.       — А если пойдёт дождь? — спросил Джеймс.       — Возьмём зонты, — ответила Эшли.       — А если снег?       — Возьмём тёплые носки.       — А если ураган?       — Переждём.       — А если...       — Джеймс, — перебила его Карина. — Хватит. Ты всё равно придёшь.       Джеймс усмехнулся, развёл руками и замолчал. А Габи смотрела на них и чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое. Не то чтобы счастье — скорее, уверенность. В том, что она не одна. В том, что эти люди — её люди. И что бы ни случилось, они будут рядом.       Ветер дул сильнее. Габи поёжилась, и Эшли, заметив это, обняла её за плечи.       — Замёрзла?       — Немного, — призналась Габи.       — Тогда пойдём, — сказал Итан, поднимаясь. — А то простынет наша канадская девчонка.       — Не простужусь, — возразила Габи, но встала.       Они пошли обратно — мимо фонтана, мимо музыкальной школы, мимо лип, которые шуршали листьями под ногами. Город жил своей ночной жизнью — зажигались фонари, в окнах домов горел свет, кто-то смеялся на балконе, кто-то звал собаку.       У развилки они попрощались. Карина побежала к автобусу, Итан и Джеймс пошли в сторону дома Итана, а Эшли и Габи свернули в свой переулок.       — Ты сегодня молодец, — сказала Эшли, когда они шли мимо банка. — Не замыкалась, не стеснялась. Была собой.       — Старалась, — ответила Габи.       — И у тебя получилось.       Они помолчали. Габи смотрела на тротуар, на листья, на свою тень, которая вытягивалась в свете фонарей.       — Эшли, — позвала она.       — М?       — Спасибо.       — За что?       — За то, что позвала. За то, что познакомила со всеми. За то, что... ты есть.       Эшли остановилась, повернулась к ней. В её глазах блестело что-то — то ли отражение фонаря, то ли слёзы.       — Ты чего, Габи? — спросила она тихо.       — Ничего, — Габи улыбнулась. — Просто хотела сказать.       Эшли обняла её — крепко, по-настоящему, как обнимают самых близких. Габи обняла в ответ, и они стояли так посреди пустынной улицы, пока где-то вдалеке не залаяла собака.       — Идём, — сказала Эшли, отпуская её. — А то замёрзнешь.       — Идём, — согласилась Габи.       Они пошли дальше — нога в ногу, плечо к плечу, и Габи знала, что этот вечер она запомнит навсегда. Не потому, что случилось что-то особенное. А потому, что ничего особенного не случилось. Всё было просто. Хорошо. По-настоящему.       Она шла домой, и внутри было спокойно. Тихо. Светло. Как в парке, когда гаснут фонари и наступает та самая тишина, в которой можно услышать себя.       — До понедельника, — сказала Эшли у своего переулка.       — До понедельника, — ответила Габи.       Она зашла на свой переулок, а после и в свой дом, закрыла дверь, прислонилась к ней спиной. В доме было темно и тихо — мама ещё не вернулась. Габи не стала включать свет. Прошла на кухню, налила воды, сделала глоток.       За окном горели фонари. Город жил своей жизнью. А она жила своей.       И это было хорошо.