Несущественное

Запах в кабинете всегда был одинаков — смесь дешевого кофе, бумажной пыли и металла. Металлом пахло от меня, от моего стола, от наручников, которые я машинально перебирал в пальцах, пока компьютер загружал сводку за неделю. Я не любил ждать, но работа в Отделе по контролю Нестабильных на восемьдесят процентов состояла именно из этого: ожидания, бумажной волокиты и редких, но ослепительно ярких вспышек насилия, ради которых нас, собственно, и держали. — Рой, статистика по облавам за вчера готова, — голос Лив, моего ассистента, прозвучал из динамика коммуникатора прежде, чем раздался зуммер. — Скидывай, — бросил я, не отрывая взгляда от экрана. Цифры не радовали. Семьдесят три задержанных, из них сорок один подтвержденный Нестабильный. Десять в изоляторе для дальнейшего разбирательства, остальные — подписка о невыезде и стандартный протокол наблюдения. Я пробежал глазами по графе «инциденты», отмечая знакомые паттерны: поджог склада в промышленном районе, нападение на пару Истинных в парке, драка в ночном клубе «Андер» с применением холодного оружия. Везде фигурировали Нестабильные. Всегда они. — И передай группе захвата, что отчет по вчерашнему рейду в клуб я жду до полудня, — добавил я, не глядя на коммуникатор. — Мне нужны подробности по каждому задержанному. Особенно по тем, кто отказывается от признательных показаний. — Принято, Рой. Кстати, один из вчерашних «гостей» ждет тебя в допросной. Уже два часа. Говорит, что не имеет отношения к банде. — Все они так говорят. Я отключил связь и поднялся. Тело привычно напомнило о себе глухой болью в плече — старая травма, полученная еще в полевые времена. Тогда я был быстрее, злее и гораздо менее разборчив в методах. Сейчас, в свои тридцать четыре, я занимал кабинет с панорамным окном, из которого открывался вид на серый, затянутый смогом город, и координировал работу целого отдела. Повышение, о котором мечтали многие, но которое я принял скорее по инерции — потому что надо было чем-то занять голову. Потому что пустота внутри, оставленная после потери Элис, требовала постоянного заполнения. Элис. Даже спустя семь лет ее имя отзывалось внутри меня приглушенным эхом. Я помнил все — и это было самое мучительное. Помнил, как впервые увидел ее в парке, под проливным дождем, и воздух вокруг стал плотным, сладким, невыносимо правильным. Помнил ее смех, ее манеру морщить нос, когда она читала что-то забавное в телефоне. Помнил вкус кофе, который она варила по утрам — горький, с корицей, отвратительный на самом деле, но я пил его, потому что это была она. Я помнил все два года, три месяца и одиннадцать дней, что нам удалось прожить вместе, до того самого момента, когда бессмысленная случайность — пьяный водитель, красный свет, скрежет металла — не оборвала ее жизнь. И мою вместе с ней. Говорят, потеря соулмейта либо ломает человека, либо делает его невероятно сильным. Со мной случилось второе — просто потому, что сломаться я себе не позволил. Я ушел в работу с головой, погрузился в нее, как в ледяную воду, и не выныривал до тех пор, пока не перестал чувствовать боль. Почти перестал. Четыре раскрытых крупных сети Нестабильных, одиннадцать предотвращенных терактов, десятки спасенных Истинных пар — мой послужной список выглядел безупречно. Я стал лучшим в своем деле. Уважаемым профессионалом. Человеком, которому доверяли самые сложные дела. Но по ночам я все еще иногда просыпался от ощущения, что ее нет рядом. И тогда шел на кухню, варил тот самый отвратительный кофе с корицей и пил его, глядя в темноту за окном. Допросная находилась в конце коридора. Я шел мимо одинаковых серых дверей с номерами, мимо усталых сотрудников с планшетами в руках, мимо стендов с графиками и приказами, и привычная атмосфера учреждения обволакивала меня, как старая, разношенная одежда. Я провел в этих стенах больше времени, чем в собственной квартире, и это меня вполне устраивало. Дежурный у двери кивнул мне и отступил в сторону. — Тихий пока, — негромко сообщил он. — Но сначала орал много. Говорит, не из банды. Говорит, просто отдыхал в клубе. Музыку слушал. — Музыку, — повторил я без выражения, и дежурный понимающе усмехнулся. Я открыл дверь и вошел. Допросная была стандартной: бетонные стены, выкрашенные тусклой бежевой краской, металлический стол, два стула с противоположных сторон, лампа под потолком, бросающая резкий, безжалостный свет. Никаких окон, никаких лишних предметов. Только камера в углу, фиксирующая каждое движение. Парень сидел на стуле, опустив голову. Когда дверь открылась, он даже не пошевелился, только плечи чуть напряглись, обозначая, что он заметил мое появление. Я прошел к столу, сел напротив и положил перед собой тонкую папку с предварительными данными. — Меня зовут Рой Хантер, — сказал я ровным голосом. — Я начальник Отдела по контролю Нестабильных. Ты будешь говорить со мной. Подними голову. Он медленно, словно через силу, подчинился. И когда наши взгляды встретились, я на мгновение замер — чисто рефлекторно, на том уровне, который не фиксируется камерами и не отражается в отчетах. У него был тоскливый взгляд. Такой, какой не спутаешь ни с чем — глубокая, застарелая печаль, уходящая куда-то далеко за пределы текущей ситуации, за пределы этого допроса, этого задержания, этого клуба. Она лежала там, на дне его глаз, как осадок, который не взболтать и не разбавить. И при этом в глазах не было злобы. Не было того характерного безумного блеска, который я привык видеть у Нестабильных, сорвавшихся в агрессию. Только усталость. Только какая-то очень глубокая, почти философская обреченность человека, который уже давно перестал ждать от мира справедливости. Лицо у него было молодое — на вид лет двадцать пять, может, чуть меньше. Темные волосы в беспорядке, на скуле свежая ссадина, губа разбита. Видимо, при задержании ему досталось — группа захвата не особенно церемонится с подозреваемыми, особенно если в деле фигурирует банда Нестабильных. Одежда — мятая черная рубашка, джинсы с потертостями — ничего примечательного. — Имя, — потребовал я, открывая папку скорее для проформы. — Кай, — голос у него был хриплым, сорванным. Видимо, он действительно долго орал, прежде чем смириться с тем, что его никто не слушает. — Кай Эшфорд. И я не имею отношения к тому, что было в клубе. — Ты был в клубе, когда произошла драка с применением оружия. Ты находился в зоне задержания. Этого достаточно. — Достаточно для чего? — он чуть подался вперед, и в голосе мелькнула искра отчаяния, которую он быстро погасил. — Я пришел послушать музыку. Я просто сидел у барной стойки и слушал музыку. Ретро-хеви-метал, между прочим. Классная подборка была — Judas Priest, Iron Maiden, Black Sabbath. Вы когда-нибудь слышали «Hallowed Be Thy Name» в нормальном качестве, а не в этой цифровой пережатой дряни? Нет? А там был настоящий звук, аналоговый, глубокий... Я слушал его и чувствовал, как где-то на периферии сознания возникает легкое недоумение. Обычная тактика задержанных Нестабильных — агрессия, потом попытка давить на жалость, потом глухая защита с требованием адвоката. Но этот говорил о музыке. О какой-то дурацкой аналоговой записи, словно это имело значение. Словно он действительно пришел в клуб ради этого, а не для того, чтобы участвовать в бандитских разборках. — Это не подтверждает твою невиновность. — А что тогда подтверждает? — он вскинул на меня глаза, и тоски в них стало еще больше. — Я сидел у стойки, пил безалкогольное пиво, между прочим, слушал музыку. Да, вокруг меня были люди, которые, как выяснилось позже, оказались бандой. Но за те три часа, что я там был, они не сделали ничего незаконного или странного. Вообще ничего! Они просто веселились. Танцевали, смеялись, пили. Обычный вечер в клубе. А потом ворвались ваши с дубинками и начали всех крутить, не разбираясь. И меня заодно прихватили, потому что оказался рядом. — Три часа, — повторил я, и что-то в моем голосе заставило его насторожиться. — Ты провел три часа в компании Нестабильных из банды «Ржавые Когти», и при этом утверждаешь, что они не сделали ничего странного? — А что странного они должны были сделать, по-вашему? — он откинулся на спинку стула и устало потер переносицу. Это движение тоже было каким-то небандитским — слишком человеческим, слишком обыденным. — Начать крушить мебель? Устроить ритуальное жертвоприношение? Они просто веселились. Это вообще, знаете ли, иногда случается с людьми. Даже с Нестабильными. Даже с бандитами. Они тоже люди, и они тоже хотят иногда просто отдохнуть и послушать хороший металл. Я молча смотрел на него несколько секунд. В его словах была логика — та самая, которую мои сотрудники обычно игнорировали в пользу эффектных отчетов и быстрых закрытых дел. И я знал, что иногда — только иногда — под раздачу действительно попадают случайные люди. Но в деле Кая Эшфорда имелась одна деталь, которая делала его положение особенно шатким. Я открыл папку и зачитал вслух: — Кай Эшфорд. Двадцать пять лет. Статус: Нестабильный. Социологическая категория: группа риска, подтип «Не встретивший пару». Поставлен на учет в пятнадцать лет. С тех пор — шесть зафиксированных инцидентов «помутнения», два привода в участок, условный срок за участие в несанкционированной акции протеста Нестабильных. Проживает один. Родители умерли. Работы нет. С каждым моим словом он бледнел все больше. К тому моменту, когда я закрыл папку, его лицо приобрело оттенок старой бумаги. — Я не выбирал этот статус, — тихо сказал он. — Мне его присвоили автоматически, когда я не встретил соулмейта к пятнадцати. Как и всем нам. Это не делает меня преступником. — Но делает тебя подозреваемым, — возразил я, хотя в груди — где-то там, где когда-то жило сердце до встречи с Элис, где оно разбилось после ее потери и где оно с тех пор функционировало как механический насос, — что-то непривычно шевельнулось. Он не был похож на бандита. Он не был похож на озлобленного Нестабильного, готового крушить все вокруг. Он был похож на человека, который очень, очень устал. И этот его взгляд — тоскливый, глубокий, направленный словно внутрь себя — странным образом резонировал с чем-то во мне. С тем самым чувством, которое я годами учился не замечать. — Но это ничего не доказывает, — сказал он, и голос его дрогнул. — Ваши обвинения строятся только на том, что я Нестабильный и оказался рядом. А если бы на моем месте был человек, встретивший свою пару? Вы бы его тоже допрашивали? Или просто отпустили бы, извинившись? Ответ я знал, но озвучивать его не собирался. Правила для Нестабильных и для Истинных пар действительно были разными — и это была не та правда, которую стоило произносить вслух в допросной с работающей камерой. — Следствие разберется, — сказал я вместо этого и поднялся. — Пока ты остаешься здесь. Если твои показания подтвердятся, тебя отпустят. — А если нет? Я ничего не ответил, просто направился к двери. Но прежде чем выйти, обернулся. Он все так же сидел на стуле, опустив голову, и в позе его было что-то бесконечно одинокое. Что-то, отчего у меня опять шевельнулся тот самый механический насос в груди. — Ты говорил с адвокатом? — спросил я, уже взявшись за ручку двери. — У меня нет денег на адвоката, — глухо ответил он. — Я же Нестабильный, забыли? Нам вообще сложно найти работу, а если находим, то нас увольняют после первой же проверки. Никто не хочет связываться. Я сжал челюсти. Потому что он был прав, абсолютно, стопроцентно прав, и я это знал. Система работала именно так: чем сильнее общество боялось Нестабильных, тем меньше шансов у них оставалось на нормальную жизнь, и тем сильнее становилась их изоляция, и тем чаще случались те самые «помутнения», которые потом фигурировали в отчетах. — Я распоряжусь, чтобы тебе предоставили государственного защитника, — сказал я, и слова эти прозвучали более сухо, чем мне хотелось бы. — А пока — сиди и жди. Я вышел в коридор и закрыл за собой дверь. Прислонился к стене на несколько секунд, чувствуя, как внутри медленно угасает что-то, чему я даже не мог подобрать название. Жалость? Сочувствие? Я уже и забыл, каково это — испытывать подобное по отношению к подследственному. — Ну что там? — Лив возникла рядом, как всегда бесшумно, — один из ее профессиональных талантов, который я одновременно ценил и находил жутковатым. — Ничего. Пока ничего, — я оттолкнулся от стены и направился в свой кабинет. — Скинь мне записи с камер из клуба за вчерашний вечер. Все, что есть. И данные по задержанным членам «Ржавых Когтей». — Думаешь, он говорит правду? Я остановился на полпути, глядя куда-то в пространство. — Не знаю, — честно ответил я. — Но на всякий случай проверю. Я сидел в своем кабинете до позднего вечера, просматривая записи с камер и сопоставляя показания. И чем глубже я погружался в материалы дела, тем отчетливее понимал: парень говорил правду. Он действительно просто сидел у барной стойки, слушал музыку и не участвовал ни в каких стычках. А банда «Ржавые Когти» действительно вела себя на удивление мирно — до того самого момента, пока в клуб не ворвался наш отряд и не спровоцировал драку, которую потом в отчетах назвали «предотвращением массовых беспорядков». Я откинулся в кресле и потер глаза, чувствуя, как к горлу подкатывает горький ком. Чертова система. Чертова работа. Чертова жизнь, в которой я был вынужден выступать на стороне тех, кто, по сути, сам провоцировал насилие. А потом я вспомнил его глаза. Тоскливые, усталые, но при этом удивительно живые. Он все еще чувствовал, этот мальчишка по имени Кай. Все еще не озлобился, несмотря на все, что с ним сделали. Все еще верил, что справедливость существует, и продолжал о ней кричать — даже когда его уже никто не слушал. — Лив, — сказал я в коммуникатор. — Подготовь документы на освобождение Кая Эшфорда под мою личную ответственность. И назначь его на завтрашний прием ко мне. Я хочу с ним поговорить. В неформальной обстановке. — Рой, ты уверен? — в ее голосе прозвучало сомнение. — Если его отпустят, а он окажется замешан... — Я уверен. Делай. Я отключил связь и снова посмотрел в окно. Город за стеклом переливался огнями, красивый и безжалостный. Где-то там, в его лабиринтах, люди встречали своих соулмейтов и становились счастливыми. Где-то теряли их и превращались в таких, как я — функциональных, успешных, мертвых внутри. А где-то такие, как Кай, просто ждали. Сами не зная чего. Может быть, чуда. Может быть, справедливости. Элис когда-то говорила, что я слишком мягкий для этой работы. Она смеялась, целовала меня в лоб и добавляла, что когда-нибудь я обязательно вляпаюсь в историю из-за своего дурацкого сочувствия. — Ты была права, — прошептал я в пустоту кабинета. — Но это всё ещё неплохо.