Sic itur ad astra

Камера была маленькой, с серыми облупленными стенами и единственной койкой, которая скорее напоминала груду металлолома. Лампочка под потолком мерцала, добавляя обстановке еще больше мрачности. Воздух был спертым, пахло сыростью и чем-то едва уловимо железным. Серёжа сидел на койке, не отрывая взгляда от трещины на стене напротив. В ней было что-то завораживающее. Она тянулась из угла вниз, словно молния, застывшая во времени. Он думал, что когда выйдет отсюда — если выйдет, — обязательно перескажет кому-то этот момент, эту тюрьму, свою абсолютную беспомощность перед обстоятельствами. Дверь камеры скрипнула. — Разумовский, на выход, — буркнул охранник, высокий, с бритым черепом и отсутствием хоть какой-то эмоции на лице. Сергей не стал медлить. Он встал, разминая затекшее тело, и вышел за надзирателем в коридор. Там его уже ждал Игорь Гром. Тот самый мент из Роскосмоса. Сегодня он был в том же, что и тогда: тёмная кожаная куртка, кепка, натянутая на лоб, тяжёлый взгляд. Обычный человек, каких миллионы. Если бы не одно «но» — его выправка. Плечи расправлены, походка чёткая, уверенная. Взгляд, которым он окидывал Сергея, был пронизывающим, оценивающим. Гром молча развернулся и пошёл по коридору. Разумовскому ничего не оставалось, кроме как следовать за ним. Допросная комната была такая же серая, как и камера. Стол, два стула, стопка бумаг. — Присаживайся, — произнёс Гром, кивком указывая на стул. Сергей сел, сложил руки на коленях. Сдерживал себя изо всех сил, чтобы не показать, насколько его трясло. — Давай, Разумовский, покончим с этим по-быстрому. — Гром сел напротив, открыл папку и вытащил несколько страниц. — Ты ведь понимаешь, что отпираться нет смысла? Сергей молчал. — Вот переписка, — Гром подвинул листы ближе. — Здесь ты шаг за шагом расписываешь конструкцию зонда. Адресаты — агенты ФБР. Разумовский медленно взял один из листов. Почерк был похож. Очень похож. Но это было не его письмо. Он знал, как пишет сам, знал, какие слова выбирает, какие обороты использует. Это было подделкой. Гениальной, но всё же подделкой. — Это не мой почерк, — наконец произнёс он. Гром хмыкнул. — Конечно. А вот это тоже не твоё? — Он выложил перед ним чертежи. Сергей взглянул. Он сразу же заметил, что что-то не так. Пропорции не выдержаны, расчёты сделаны кое-как. На таком зонд бы просто не полетел. — Это тоже не моё, — твёрдо сказал он. — А, ну конечно, конечно, — Гром с издёвкой откинулся на спинку стула. — Сергей Викторович, слушай, давай по-человечески. Мы оба знаем, что тебя подставили. Я-то это знаю. Но мне нужны доказательства. А пока их нет — улики указывают на тебя. Серёжа сжал кулаки. — Я не предавал свою страну. — А я не говорю, что ты предавал. Я говорю, что ты мог просто ввязаться не в ту компанию, не так ли? Кто-то из твоих коллег, возможно? Разумовский молчал. Гром вздохнул, вновь выпрямился и посмотрел на него в упор. — Ладно. У тебя два варианта. Первый — ты подписываешь добровольное признание. Возможно, приговор будет мягче. Второй — ты упираешься, и тогда… ну, сам понимаешь, что будет. Сергей посмотрел на бумаги перед собой. Подписать? Признаться в том, чего не делал? Нет. — Это не мой почерк. Это не мои чертежи, — повторил он, глядя Грому прямо в глаза. В них не было ни страха, ни сомнений. Полицейский усмехнулся. — Ну что ж. Значит, посидишь здесь ещё немного.

***

Камера всё ещё была тесной. Гладкие, пыльные стены отдавали влагой, воздух за ночь пропитался сыростью и затхлым запахом старого бетона. Сергей сидел на жесткой койке, прислонившись спиной к холодной стене, и рассеянно водил пальцами по её шероховатой поверхности. Он не спал. Сон, да и просто покой, казался чем-то далеким, чем-то, что больше ему не принадлежало. В голове гулко отдавались последние события. Какой-то абсурд. Какой-то бред. Государственная измена. Он не мог даже выговорить это слово про себя, не содрогнувшись. Его будто бы заперли в чужом сне, слишком реальном, чтобы проснуться, но совершенно нелепом. Его подставили. Это было очевидно. Но кто? Кто мог пойти на такое? Серёжа никогда не был душой компании, даже среди коллег. Он часто замыкался в себе, предпочитал работу общению, увлекался техническими деталями, забывая о людях вокруг. Он знал, что иногда его считали чудаком, высокомерным даже. Но предателем? Нет, такого он не заслуживал. Команда «Резонанса»… Они были его семьей. Каждый из них вложил в этот проект столько же сил, сколько и он сам. Они понимали его, пусть и не всегда разделяли его страсть. Он помнил их улыбки, усталый, но довольный блеск в глазах после долгих ночей расчетов и проверок. Неужели кто-то из них мог так поступить? Но кому это было нужно? Планы и чертежи, которые ему показал Гром… Сергей знал, что это не его работа. Линии были корявыми, слабыми. Ошибки в расчетах… Он бы никогда такого не допустил. Гром заходил каждое утро. Спокойный, сосредоточенный, с тем же хищным прищуром, каким смотрел на него в кабинете Рубинштейна. Сегодня не было исключением. Он опустил на стол стопку бумаг, словно невзначай пододвинув их поближе к Сергею. — Подпишешь признание, и всё упростим, — голос его был ровным, спокойным, будто бы даже доброжелательным. — Сократим срок, избежишь худшего. Зачем тебе мучиться? Серёжа усмехнулся и не торопясь потянулся, разминал затекшие мышцы, будто его волновала только ноющая спина, а не перспектива провести за решеткой остаток жизни. — Худшего? — он хмыкнул, качнув головой. — Знаешь, Гром, мне вот что интересно… Это тебе не скучно заниматься этой показухой? Выбивать признание из невиновного, вместо того, чтобы искать настоящего преступника? Ты ведь коп, верно? Или в полиции уже забыли, для чего она вообще нужна? Гром молчал, изучающе глядя на него. Он ждал паники, растерянности, гнева, чего угодно, но не этой насмешливой бравады. — Ты слишком уверен в своей невиновности, Сергей Викторович. — Я не уверен, я знаю. А ты ведь тоже знаешь, верно? — Сергей усмехнулся шире. — Видишь же, что это не мой почерк, не мои чертежи. — Твоя подпись там стоит, — ровно ответил Гром. — И что? Хочешь, я сейчас тебе такую же нарисую? Давай, тыкни меня носом в эту бумажку, может, я и почерк автора воспроизведу, — Сергей прищурился. — Или тебе приказали не думать? Только взять признание и идти дальше? Гром сжал губы. Он не любил таких разговоров. В них было что-то… лишнее. Лишняя дерзость. Лишняя правда. А главное, они не давали ему работать. Поначалу он был уверен: Разумовский виновен. Молодой выскочка, талантливый, но амбициозный. Легко представить, что его могли подкупить или запугать. Классическая история. Сколько таких было? Но чем дольше длились эти допросы, чем дольше он наблюдал за Разумовским, тем меньше всё это похоже было на классику. Сначала казалось, что этот инженер — типичный заучка, который сломается после первой же ночи в камере. Но нет. Он отбивался словами, смехом, насмешками. Не боялся. Грому доводилось видеть невиновных. Они кричат, просят адвоката, требуют справедливости. А этот… смеётся. Насмехается. Развлекается так, словно его не пытались упрятать в тюрьму на десятки лет. И что хуже всего — он не сдавался. Он был тверже, чем казался. Гром не любил тех, кто ломается, — но ещё больше он не любил тех, кто был прав. Потому что это означало, что ошибся он сам. И если Разумовский не виновен… Тогда кто?