Sic itur ad astra

Когда Олег вошел, в комнате стоял полумрак. Воздух был тёплым, чуть затхлым, с металлическим привкусом — как будто обитатель этого помещения не выходил из него давным-давно. На столе, в полосе мягкого, искуственного света от прожектора, лежала пластинка. Алтан сидел рядом, опустив голову, локтем упираясь в край столешницы. Он даже не поднял глаз. — Не ждал, что ты так скоро вернёшься, — произнес он глухо, словно у него не осталось в голосе сил. — Я же говорил, мне нужно время. — Трое стандартных суток прошло, — ответил Олег. Алтан лишь пожал плечами, не прерывая своего тихого сосредоточенного разглядывания пола. — Некоторые вещи не терпят спешки. Он, наконец, поднял голову, а затем осторожно, кончиками пальцев коснулся поверхности пластинки. — Ты был прав, Волков. Я знаю этот язык. — Он выдержал паузу, которая казалась слишком долгой. — Но не по архивам и не по книгам. По памяти. Алтан наконец поднял на Олега усталый, лишенный обычной язвительности взгляд. — Моя мать пела мне на этом языке, когда я был совсем маленьким. Только ночью, когда думала, что я сплю. Эти мелодии шли из откуда-то глубины нашей семьи, из поколения в поколение. От бабки к внучке, от матери к сыну. Значения этих слов уже никто не помнил, но считалось, что это были песни о мире, где вода была настоящей — живой, текучей, свободной, не то, что мы выгоняли из наших очистителей. О мире, в котором дул свежий ветер, который не наносил ожоги на кожу, а дождь не разъедал парами глаза. Алтан замолчал, проглотив комок в горле. — Рас Альхаге была серой, — всё-таки продолжил он, голос его стал тише. — Всегда такой была. У нас не было ярких рассветов, как тут, на Лиантаре, а только медленное, унылое осветление неба, потому что не было рядом звезды достаточной величины, которая могла окрасить небо во множество оттенков красного и желтого. Воздух становился тяжелее с каждым годом, звезда выцветала до тусклой ржавчины. Мы жили в окружении обломков других планет, которые сходили с орбит или сталкивались друг с другом, и их куски падали на нас. Хагеты просто привыкли к ощущению, что мир вот-вот кончится, и только мать говорила о красоте, о зелени, о звуках, которых ни я, ни она сама никогда не видели. Я тогда не понимал, откуда она всё это знает. Думал, она сошла с ума. Он прикрыл глаза ладонью, будто защищаясь от воспоминаний. — Когда я услышал эту запись, показалось, что время схлопнулось. Я будто снова услышал её голос. Та же интонация. Те же ударения в словах. Даже это то, как это существо дышало, прерывисто, будто забывая сделать вдох — всё её. Олег чувствовал, как внутри него сжимается что-то холодное и острое. — Ты знаешь, откуда он? Откуда этот язык, о котором ты говоришь? Алтан кивнул. Снова медленно, будто в нём кончился завод. — Мама рассказывала, что наши предки пришли с планеты под названием Дэлхэй. Что Дэлхэй, в отличие от многих других планет, уничтожило оружие туземцев, а не время или собственная звезда. Но… Но несколько кораблей успели уйти. Они преодолели пятьдесят световых лет и добрались до Рас Альхаге, принеся с собой только память… И язык. Он вдруг встал, подошёл к ящику стола и достал маленький, ветхий от временем блокнот старого образца. Бумага потемнела, края обтрепались. — Я вообще-то думал, что давно потерял, — тихо сказал он, кладя блокнот перед Волковым. — Мать берегла его, как реликвию, это ещё от пра-пра. Говорила, что однажды я пойму. Он осторожно, боясь повредить, пролистал страницы и развернул блокнот к Олегу. На пожелтевшем листе был рисунок: яркая, живая планета — синяя и зелёная. Линии были простыми, но в них чувствовалось столько тепла, будто в красках всё ещё жила память о ветре и дожде. — Это Дэлхэй, — Алтан не отрывал взгляда от рисунка. — Наш дом, если верить преданиям. Место, где всё пело и откликалось. Место, откуда мы пришли. Он перевернул страницу. На ней — холмы, блестящая поверхность свободной воды и очертание города, нарисованные рукой, обладатель которой никогда не видел этого мира, но представлял себе, слушая рассказы и песни. — А этот город принадлежал Рёсей — государству на Дэлхэй. Язык твоего незнакомца родом оттуда. Алтан вновь замолк, отвернувшись к кокпитному окну. Он смотрел сквозь него, погрузившись в свои мысли. Олег покусал губу в задумчивости, а затем развернул интерактивную карту Старого Млечного Пути. Он быстро очертил радиус в пятьдесят световых лет от Рас Альхаге. — Интересно… На картах этот мир, Дэлхэй, даже не отмечен, — проговорил Олег, проводя пальцем по чертежу. — Но в этом радиусе есть... Были, только две звезды: Терра и Сервантес. Олег остановился на второй точке. — Сервантес не подходит. Это газовый гигант, без твёрдой поверхности и атмосферы. Там невозможно основать цивилизацию, да и от ближайшей звезды далековато, невозможно синтезировать кислород для дыхания подобных тебе. Он перевел палец на другую звезду. — Остаётся Терра. Алтан медленно кивнул, его глаза продолжали быть устремлены в пустоту. — О Терре только и остались, что легенды, — глухо подтвердил он. — Мир, который уничтожил сам себя. Цивилизация, изобрётшая такое оружие, которым не могла управлять. Жадные, недостойные существа. В наступившей тишине Олег почувствовал жгучее желание провести пальцами по краю страницы блокнота Алтана. Он не посмел коснуться самого рисунка, но в груди у него сжалось что-то острое и совершенно незнакомое. Он смотрел на изображение Дэлхэй и впервые осознал, что тоскует по миру, которого никогда не знал, но который, казалось бы, был его настоящим домом. Алтан закрыл блокнот, но оставил ладонь на обложке. — Я больше не могу вернуться, — проговорил он. — Рас Альхаге превратился в заражённую пустошь, а Дэлхэй был уничтожен. Я не принадлежу ни одному миру — даже Лиантару, несмотря на то, что Вадим считает… — Алтан вдруг резко прервался, почти испуганно бросив взгляд на Волкова, но Олег так и не понял, что тот хотел сказать. — Да. Но я слышу этот голос и понимаю, что память будет жива, пока последний из нас, слышавший эти звуки, не испустит прощальный вздох. Олег не стал ничего отвечать на это неожиданное откровение. Он просто подошел к проигрывателю, нажал кнопку и слушал, слушал звук, который тихо струился из динамика — чистый и звонкий, как дыхание далекой, живой планеты. Теперь он знал, куда нужно лететь. И почему.