Питер на выдохе

Неделя тянется долго. Жара внезапно накрывает город так, будто август решает сыграть в июль. В маленькой комнате коммуналки душно, вентилятор гоняет раскалённый мёртвый воздух, от которого легче не становится. Хёнджин сидит на полу между разобранной спортивной сумкой и скрученной снарягой. На коленях старый, поцарапанный ноут. Бабушка зовёт его «пепельницей», потому что он весь в пыли и пепле. Он смотрит на экран, где цифры в учёте складываются в одно: не хватает. Считает ещё раз. Снова не выходит. Цепочка цифр будто издевается, как бы он ни перекладывал, ни резал, ни выжимал — нет, не тянет. Не сейчас. Холод проберёт стены в ноябре, а в квартире бабушки всё ещё гнилые трубы, обои кое-где отваливаются от сырости, окна дуют. Он обещал себе, что к зиме сделает всё. Новый ламинат, стены, хотя бы одну комнату. А сейчас ему хватит денег сделать только батареи. Может быть окна. Хорошо хоть, за лето он успел закончить санузел, хотя бы там удобно. — Остальное только весной. Блять, — он резко захлопывает ноут, проводит рукой по коротким выгоревшим волосам, словно пытаясь их зачесать, и откидывается спиной к стене. Висок пульсирует. Он не злился бы так, если б не знал, что сам виноват. Упустил заказ на прошлой неделе. Подустал, промолчал. Не пошёл к Зинке на фасад, хотя предлагали. Считал, что вывезет. На столе пепельница, полная бычков. Он достаёт ещё одну сигарету, щёлкает зажигалкой. Семь затяжек и голова яснее. И злее. — Мало пашешь, — говорит себе. — Раскисаешь. Что ты вообще умеешь, кроме как по стенам лазать? — выдыхает последний дым и смотрит на молчаливое окно в доме напротив. С того вечера свет в старой мансарде не загорался. Странного парня с хвостиком и брелоком на остановке Хёнджин не видел, но всякий раз, выходя на крышу, он краем глаза цеплял тёмные стёкла напротив, проверяя — не ожили ли они. Но окна были пусты, и Хенджин даже подумал: «Ну и слава богу, спокойней жить». Но минувшей ночью, когда он в очередной раз вышел наверх, злясь на себя и на Юру за суммы в банковской истории, окно мансарды вдруг неярко вспыхнуло. Хенджин собирался быстро глотнуть ночного ветра и уйти, но мягкий, приглушённый свет, расползающийся по стеклу, будто кто-то зажёг настольную лампу, мгновенно привлёк его внимание. Хёнджин застыл. Эмоции притупились, а внутри что-то дёрнулось. Едва заметный толчок, как будто сердце на миг споткнулось, а потом ускорилось. Он даже непроизвольно втянул воздух глубже, чем нужно, а пальцами сжал край перил так, будто пытался удержать тело от ненужного шага вперёд. В следующую секунду Хёнджин резко оттолкнулся от ограждения и пробежал несколько шагов по крыше. Сделал он это слишком быстро, без причины — как будто внутри вдруг стало много лишней энергии. Он не называл это радостью, просто в груди стало тесно, и он растворил это за резким движением. Развеял в крышах, которые однажды приняли его, когда внизу всё валилось. Когда-то он впервые бежал по ним так, чтобы не думать. На них же впервые поцеловал кого-то, кого уже не помнил, и впервые дрался не за деньги, а по-настоящему — за своё. Пацанское. Невозможно было понять ощущения внутри, да Хенджин и не пытался. Но в голове билась странная ассоциация: окно напротив и тусклый свет распаковали в нём какую-то старую коробку, о которой он давно забыл. Было ощущение чего-то знакомого или очень привычного… Хёнджин внезапно вырывается из вязких воспоминаний прошлой ночи, когда карман его потертых джинсов вдруг оживает короткой вибрацией. Он нехотя достаёт телефон и морщится. Разговаривать совершенно не тянет. Мир и так жужжит, коммуналка гудит — зачем ещё слова? Он пару секунд смотрит на экран, будто решает, не скинуть ли звонок. Но всё же смахивает зелёную кнопку вверх. — Сегодня вечером собираемся пиво пить, — беззаботно раздаётся в трубке голос друга. — Ты чё, будешь? — Может, подтянусь, — Хёнджин лениво потягивается, чувствуя, как кости щёлкают в спине. — Где? — На твоей крыше. У меня там заказ как раз напротив. Какая-то старая мансарда. Хёнджин почти пропускает мимо ушей первую часть, но слова "напротив" и "мансарда" врезаются в мозг, как выстрел. Он выпрямляется, будто изнутри ударило током. — Где? — голос звучит резче, чем он хотел. Друг называет адрес. Тот самый. Напротив. И Хёнджин машинально кивает, хотя собеседник его не видит. Быстро бросает трубку, даже не дослушав, и замирает. В груди щёлкает пружина, он чувствует, как кровь бежит быстрее, как ладони начинают потеть. В нём все бурлит, и это не радость и не страх, а невесомая нервная дрожь, от которой хочется то ли смеяться, то ли материться. Хёнджин раздражённо отшвыривает телефон на кровать. «Зачем мне это? Какая к чёрту разница, кто там живёт?» Но мысли всё равно цепляются, снова и снова возвращаются к горящему окну, к силуэту в нём, к этому взгляду, что почему-то выбил однажды его из колеи. Через пару минут Хёнджин не выдерживает. Подбирает телефон и набирает номер. — Отдай мне этот заказ, — говорит хрипло, будто все решил наперед. — С чего вдруг? — друг смеётся. — Ты чё, совсем? У меня этих заказов кот наплакал. — Сколько хочешь? — перебивает Хёнджин. — Чего? — Деньги. Назови сумму. Я доплачу. В трубке на секунду повисает тишина, потом звучит осторожное: — Ты чё, охренел? — Скажи цену, — рявкает Хёнджин. И, пока друг мямлит что-то о том, что это странно, Хёнджин чувствует, что его всего трясёт. Внутри всё зудит, будто он ввязался в историю, от которой не может отмахнуться. Друг бурчит что-то невнятное, но в итоге соглашается. Он сбрасывает вызов и отшвыривает трубку на кровать. Хенджин несколько секунд думает. — Блять, зачем? Чего я добиваюсь? — но тут же оправдывает себя. — Нет, надо знать, с кем живёшь по соседству. Всё правильно.

***

— Да ты прикалываешься, что ли? — Хёнджин достает ключи и маленькую бумажку с аккуратными буквами из почтового ящика. «Розетки искрят. Почините, пожалуйста. Деньги в конверте. Ключ положите обратно». Ни имени, ни приветствия. Только ключи. Чужой человек так легко доверил ему дверь в сердце своей жизни? Хёнджин фыркает. "Кто так делает? Значит, совсем не боится? А вдруг я вор?" Такого поворота Хёнджин никак не ждал. Хотел узнать, кто скрывается за светом мансарды, а оказался в рядах идиотов с жалкой бумажкой и ключом в руке. И чувством, что его жестко кинули, будто он не мастер своего дела, а курьер-новичок, заблудившийся по ошибке. Получите. Распишитесь. Его рука всё равно кладёт ключ в карман, и от этого почему-то становится неуютно. Словно не он должен войти в дом к незнакомцу, а незнакомец впускает его к себе. Кто кого перехитрил — непонятно. Квартира встречает запахом сырости и старого дерева. Потолки низкие, стены тонкие. Сразу видно, что бывшая расселенная коммуналка, которую расшили на части. Хёнджин снимает кеды, остаётся в носках и проходит. Идет по тугому коридору, который в конце упирается в тесную кухоньку. Там плитка, облупившаяся от времени, раковина со следами ржавчины. Идет в комнату, где из мебели всего один древний диван, кресло, старый платяной шкаф и стол с неровными ножками. Окно в глубине, то самое, со старыми шторами, которые были однажды задвинуты прямо перед его взором. Светлые глаза Хёнджина сканируют пространство и цепляются за вещи. Стопка книг на столе. — «История философии», «Достоевский», «Анна Каренина», — усмехается. — Ну точно ботаник какой-то… Рядом с книгами тетради, исписанные синими ручками до полей. Содержимое Хенджин не рискует читать. Вдруг личное. Он ходит медленно, будто проверяет пространство и примеряет его на себя. Подходит к подоконнику. Там на стопке старых музыкальных кассет сидит плюшевый черный котёнок с оторванной передней лапой. Облезлый, но явно когда-то любимый. Хенджин морщится. — Что за хлам? И зачем он тут? — выдыхает, но почему-то не отворачивается. Трогает пальцами игрушку, проводит по шероховатой затрепанной ткани. Неожиданно задерживает руку, будто трогает живое, и только потом одёргивает себя. — Совсем поехал… — выдыхает и злится. — Иди работай, раз ввязался. В итоге берётся. Провода, розетки — дело привычное. Час работы, не больше. На столе его ждёт конверт. Минуты тянутся. Хозяин так и не появляется. Хёнджин, посидев на корточках у всех розеток, торгуется сам с собой: — Зачем я вообще доплачивал? — и сам себе отвечает. — Да ладно, похер. Тут не то что розетки менять… тут всю проводку менять надо. Чан бы нормально не сделал — руки из жопы. Он возится с розетка ми, подкручивает провода, меняет корпус. Тщательно и быстро. Когда заканчивает, вытирает лоб и обводит взглядом комнату ещё раз. Картина не изменилась. Эта теснота, эта бедность, этот странный порядок будто впечатываются ему под кожу. Отпечатываются в сознании. И напоминают что-то… Странная квартирка без загадочного хозяина не делится с ним тайнами о своём жильце. Лишь показывает редкие кадры и говорит ему, что демоверсия просмотра окончена и нужно оплатить подписку. Хенджин не думает долго. Достаёт из кармана визитку, кладёт её на стол и пишет неровным почерком. «Нужно полностью менять проводку. Свяжитесь со мной, если надумаете». На выходе он вновь останавливается у побитого жизнью плюшевого котёнка. Снова проводит по нему пальцем. Чешет за мятым ушком. Не потому что хочет, просто — так надо. И только после этого забирает деньги и уходит, аккуратно закрыв за собой старую деревянную дверь.

***

Поздно вечером они собираются на крыше, где свет в мансарде напротив по-прежнему не горит. Хёнджин и пара его друзей тащат наверх пакеты с крафтовым пивом. Сначала план был сидеть у него, но Чан, отрываясь от экрана телефона, вдруг поднимает глаза: — Сегодня ж звёздопад. Пошли посмотрим? Хёнджин только усмехается. — Ваниль. Серьёзно? — его крыша для него куда больше, чем небо. Это целый мир. Пространство, где он свободен. Он не смотрит вверх, ему хватает движения, прыжка, риска и приземления на бетон, твёрдо, всей стопой. Звёзды для него — пыль. Но он всё же соглашается: не сидеть же одному в четырёх стенах. Они пьют тихо, не мешая никому. Болтовня льётся вяло, слова цепляются друг за друга без особого смысла. Пока один из друзей вдруг не ляпает: — Джин, спорим, ты не прыгнешь через тот пролёт? — он указывает туда, где чёрная дыра между домами тянется на несколько метров. Хёнджин прищуривается. Усмешка поднимает уголки губ, брови вздрагивают. Для него такие слова, как красная тряпка. Вызов. Искра в крови. Выпивка только щёлкает переключатель глубже. Он одним глотком допивает остатки из бутылки и со стуком ставит её на бетон. Поднимается и медленно шагает к краю. Смотрит вниз, туда, где между домами чёрный провал. Оборачивается на друзей и хищно улыбается. Они замирают, дыхание держат, будто смотрят не на друга, а на сумасшедшего, решившего сыграть с высотой. Разгоняется за три шага... Прыжок и сладкий ночной воздух бьёт в лицо, а сердце ухает вниз от восторга… Приземление… Кувырок вперёд. Чисто. Он встаёт на противоположной стороне, распрямляется, будто именно здесь его место. Выше улиц, выше людей. Под ногами твёрдая железная плита кажется пьедесталом, и в груди разливается чувство: свобода чистая, звонкая, как удар в колокол. Воздух густой от ночи и недавней жары, но лёгкий для него. Каждая клетка дрожит от силы, каждая мышца помнит, ради чего живёт этот момент. Гордость струится по венам. Мир внизу тесный, а здесь — его личный храм, и он в нём Бог. Друзья хлопают, свистят, кричат что-то, но их голоса будто глушатся. Всё внимание внутри, в расправленных плечах, в дыхании, рвущемся наружу. С шести лет он прыгает, рискуя шеей, и сейчас он тот же, только сильнее, быстрее и проворнее. Он чувствует себя центром этого города, его дыханием и пульсом. И Хенджин собирается прыгнуть снова, усложнить, выжать из себя ещё больше. Он отталкивается, тело летит вперёд. Он ловит ритм, чувствует, как воздух подталкивает его, а кровля горит под ногами. Всё идеально... Но на краю взгляда что-то блестит. Справа, в темноте, где всегда пусто, мелькает силуэт. Хенджин краем глаза выхватывает чужую фигуру и будто натыкается на стену. Он узнаёт знакомые очертания парня с мансарды. Сердце сбивается с ритма. И вдруг резкий фокус: лицо, которое прежде скрывалось, было нечётким, открывается во всей ясности. Бледный овал, аккуратные, но чёткие черты, белые волосы чуть падают на висок. И глаза... Их встреча — это секунда, но она растягивается так, будто время вязнет. Взгляд тайного наблюдателя спокойный, с привкусом интереса. Без страха, будто он здесь хозяин, и Хёнджин в полёте спотыкается именно об этот взгляд, как если бы ему выбили опору из-под ног. Хёнджин теряется внутри себя. Дыхание перехватывает, а ноги внезапно предательски дрожат. И в этот миг он оступается. Нога скользит по краю, пустота рвётся под него, но пальцы в последний миг хватаются за край. — Джин!!! — кричат друзья, вскакивая. Их лица белые от ужаса. — Бля!!! Мир рушится вниз, но он рвёт себя обратно. Секунда, и всё будто возвращается на место. Всё. Кроме него самого. Сердце бьётся в висках, но не от испуга: то, что произошло — это привычный риск. Хенджина разрывает злость. Те, кто считают его лучшим, видели, как он глупо оступился. Это хуже падения. Позор. Для паркурщика его уровня споткнуться — значит почти потерять честь, и неизвестно, что теперь завтра про него скажут на районе. Внутри разлетается огонь. Вспыхивает горячей и обжигающей спичкой. Его сбили! Его поймали взглядом! Унизили в том, что для него свято! Парень с мансарды смотрит на него, будто не верит, что всё закончилось без крови. Видно, что он напуган, хоть и сохраняет неподвижность и спокойствие. А Хёнджин кипит от досады и виноватым считает только одно — эти чужие глаза, сбившие его с пути. Он проводит ладонью по лицу, пытаясь смыть их взгляд, и в сумраке успевает заметить, что внешность у обвиняемого слишком беззащитная. И именно это бесит ещё сильнее... Хёнджин сжимает зубы так, что в висках звенит и кажется, будто крошится эмаль. Привычка с детства. Скулы сводит, кулаки становятся камнем, даже костяшки белеют, а ногти впиваются в ладони. Его друзья ловко прыгают через пролёт, подбегают и хлопают по плечам. Слишком легко и буднично, будто ничего вопиющего не случилось. — Бля, бро, главное, что живой, — говорит Чан. — Всё равно красавчик, — добавляет Димон. Их слова делают только хуже. Хёнджину не нужна жалость и не нужен этот тон, будто его только что вытащили из-под колёс. Осечка? Перед ними?! И перед этим парнем?!Он должен быть совершенным. Он не имеет права на падение. Хёнджин резко разворачивается и натыкается на чужой тихий взгляд у перил. Несмотря на сумрак, он видит, что у парня необычное лицо, какое-то по-девчачьи смазливое, отчего внутри закипает ещё сильнее. Этот парень не должен быть здесь. Но он здесь! Наблюдает так, будто всё зрелище — его личный спектакль, и в груди Хёнджина всё срывается с цепи. — Ты! — голос рвёт сухой и острый воздух. — Ещё раз увижу тебя здесь — выкину нахер с этой крыши! Это не твоё место! Парень не двигается и даже не моргает. Только смотрит, но в этом взгляде нет страха или насмешки. Нет ничего, за что Хёнджин мог бы зацепиться еще. Незнакомец остаётся в ровном безмолвии, будто слова Хёнджина к нему не прилипают, а падают мимо. — Джин, да брось, — осторожно тянет Чан. — Всё же нормально. Главное, что целый. Он тут не при чем... От этих слов Хёнджина будто перекручивает изнутри. «Главное, что целый?» Ему не надо быть целым. Ему надо быть безупречным. Сбои не прощаются. Слабость — это уже поражение. И то, что это видел кто-то посторонний — хуже всего на свете. Хёнджин срывается на друзей, огрызается. Те лишь разводят руками в ответ на его выпады. Но когда Хёнджин вновь оборачивается, то понимает, что парня уже нет. У перил пусто. Он ушёл. Растворился. Но внутри остаётся ощущение чужого взгляда, который врезался под кожу и оставил там ожог. Позже, вернувшись в комнату, Хёнджин садится у раскрытого настежь окна на подоконник. Нервно облизывает губы и коротко глядит в тёмные стёкла напротив. Свет в мансарде не горит, но внутри будто есть кто-то. Хёнджин не видит, но чувствует кожей: странный раздражающий парень там. Под рёбрами зудит неуютно и волнительно, и он ловит себя на мысли, что дышит часто, с перебоями, что пальцы всё ещё дрожат, а челюсть болит от сжатия. Он отворачивается и тут же снова поворачивает голову к окну, не в силах удержаться. Снова. И снова. "Блять... " Ему всё это сильно не нравится. Кажется, что его мир, его воздух кто-то тихо подрезает изнутри. Хёнджин резко вскакивает так, что подоконник скрипит. Захлопывает оконную раму с такой силой, что та дребезжит, а по стенам уходит гулкая отдача. Сосед из комнаты рядом стучит ему в стену, а Хёнджину все равно. Сейчас в комнате остаётся его собственное сбитое дыхание. Кулак сам бьёт по подоконнику, будто точка поставлена. Но никакой точки нет. Внутри всё ещё тянет, гудит, как после падения, которого не случилось. Кажется, что там, на крыше, всё же что-то упало, сорвалось и летело кубарем по склону, пока не перевалилось за край. И Хёнджин не понимает, что именно упало... И всё же, спустя час без сна, переворачиваясь с бока на бок, он опять прокручивает в голове неприятную ситуацию. — Не перегнул я? Вопрос в пустоту. Хёнджин думает о том, что парень из мансарды напротив выглядел вполне мирно. Для ботаника он был слишком уравновешен. Обычно такие шарахаются от четких парней типа Хёнджина. А этот был другим. Выглядел так, будто мир отдельно, а он отдельно. В его облике была звенящая тишина, незнакомая Хёнджину, и от этого становилось ещё невыносимее. Прошло три дня. Хёнджин вместе со знакомым возится у бабушки в квартире. Меняют батареи. Сквозняки гуляют по комнате, штукатурка сыпется, но работа движется. Он держит трубу, тот закручивает гайки. Шум ключей, запах ржавчины и металла. Тяжело, но привычно. И приятно. Когда дело закончено, бабушка появляется из кухни, хвалит работу мастеров и суёт Хёнджину в руки серую картонку. — Вот. Яйца с фермы, — она улыбается почти виновато. — Ты худенький такой, надо кушать хорошо. Он берёт из уважения, но внутри щемит тоска: а вдруг это на последние деньги? А вдруг на аптеку теперь не хватит? Он улыбается ей в ответ и прячет сомнения. — Ба, да я нормальный, — Хёнджин демонстративно напрягает мышцы на руках, будто пытается её развеселить. — Что выросло, то выросло. Она качает головой, щурится строго, но в уголках губ играет улыбка. — Вот поэтому ты и не женишься. Кто за такого худого пойдёт? — Ну ба-а… — он тянет, хмыкает, пытаясь отмахнуться. Но бабушка вдруг серьёзнеет. Взгляд становится тяжёлым. — Вот помру я… и кто с тобой останется? Фраза резко бьёт Хёнджину под рёбра. Внутри него все холодеет, будто окна зимой в квартире настежь. В голове вспыхивают обрывки давно похороненных воспоминаний: ночь, жёлтые огни «скорой», чужие лица в форме, запах крови, гул в ушах… Тогда тоже кое-кто ушёл. Слишком резко. Навсегда. Хёнджин всплывает из тошнотворной памяти и смотрит на бабушку: маленькую, хрупкую, с руками, тонкими, как сухие веточки, и в горле встаёт ненавистный ком. Но он никогда не плачет. — Ба, ну ты чего… — голос получается сиплый. Он отводит взгляд, старается выдавить усмешку. — Всё норм, ты ещё меня переживёшь. Но она замечает, что внук побледнел. Смотрит внимательно и чуть тревожно. — Ты не заболел? — Да не… — он торопливо отмахивается, трет нос. — Просто устал. Всё нормально. Он сильнее прижимает картонку к груди, будто в ней что-то большее, чем яйца. Словно если будет держать крепко, удержит бабушку рядом и все то время, что у них есть сейчас, продлится дольше. Хёнджин выходит на улицу. Вечер уже синеет, ветер гонит по двору пыль и запах сырости. Он идёт осторожно, держа коробку в руках, будто несёт не яйца, а хрустальную вазу. В голове всё ещё звучат её слова: «Кто с тобой останется?» От этого пустеет внутри, и он сильнее прижимает картонку, как единственную нитку, связывающую его с теплом и с домом. На повороте в арку случается резкое. Кто-то буквально вылетает из-за угла, плечо врезается в грудь. Глухой хлопок, резкий удар, и картонка сжимается. *Хрусть* Лицо мелькает слишком близко, в считаных сантиметрах. Свет цепляет его чётко: острые, почти девчачьи черты, глаза взрослые и встревоженные, губы необычной формы. Тот самый парень. В вечернем свете он кажется ярче и ещё больше «не отсюда». Хёнджин замирает на долю секунды, будто время вокруг замедляется. Внутри наступает тишина, такая оглушительная, что он вновь слышит собственное дыхание. И только липкое тепло по пальцам возвращает в реальность. Парень вмиг отскакивает, его глаза расширяются. — Извините! Я не успел затормозить, — басит низкий голос. Хёнджин шокирован повторно: вот это голосок при такой-то внешности. — Блин, я не хотел… Хёнджин смотрит вниз. Желток тянется вязкими нитями, скорлупа крошится под промокшей бумагой. И всё внутри обрывается: бабушкин подарок уже не вернуть. — Я готов возмести… — Держись от меня подальше, понял?! — голос срывается злостью, будто иначе не перекрыть боль. — От тебя одни проблемы! Хёнджин разворачивается, не дав парню договорить. Уходит, сжимая в руках картонку, тяжёлую и уже явно бессмысленную. Он не оборачивается, чтобы не сорваться снова, и не хочет видеть лицо того, кто всё испортил в очередной раз. В коммуналке первым делом открывает коробку, надеясь, что хоть одно яичко уцелело. Но внутри месиво: скорлупа, желток, белок. Всё вперемешку. Он застывает, а потом резко кидает коробку в мусорное ведро. Стоит, сжимая кулаки, и задаёт вопрос в пустоту: — Почему именно так? Почему именно он? Мысли не отстают. В ушах слышится низкий голос. Перед глазами снова и снова возникает лицо. Смазливое, слишком правильное и чистое. И вместе с тем чужое. Вспышка близости в несколько сантиметров, дыхание рядом, глаза с сожалением. Хёнджин трёт виски ладонями, будто хочет стереть это из головы. «Забудь. Просто забудь». Но не выходит. Неясно, что задело сильнее: случайность, разбитые яйца или этот парень, который всё чаще бесцеремонно вторгается в его жизнь. Прошло ещё два дня. Хёнджин доволен собой: батареи у бабушки наконец заменены. Железо крепкое, гулкое, и Хёнджин с облегчением думает, что теперь зимой квартира не выстудится. Теперь можно заняться окнами, и до сентября всё будет готово. Мысль греет. Он впервые за несколько дней чувствует лёгкость, будто сделал что-то по-настоящему нужное. Друзья зовут его в клуб: шум, алкоголь, девчонки — всё привычно. Но он отказывается. Не тянет. Сегодня хочется просто дышать одному на своём месте — на крыше. Он поднимается в ночь, ступенька за ступенькой. В голове пусто, на языке предвкушение: как зажжёт сигарету, как ветер ударит в лицо, как город раскинется внизу. Вот он наверху. Выпускает первую затяжку, садится на открытом краю, смотрит вниз, туда, где окна мигают чужими жизнями. Он наслаждается моментом, пока не решает подняться, чтобы попробовать трюк. Только разгоняется, как вдруг внутри него возникает знакомое ощущение: навязчивое чувство, что на него смотрят. Хёнджин останавливается и замирает, будто прислушивается, а затем резко оборачивается. Недалеко от изрядно надоевшей мансарды, на соседней крыше. Спокойно. Тихо. Будто всегда был здесь. Конечно, это он! Хёнджин застывает, и внутри всё взрывается. Злость? Растерянность? Уже не различить. Это его мир, его место! Единственное, что было только для него одного. И тут сидит чужак. И не просто сидит, а ещё и смотрит! Прямо на него. Игнорируя все его слова. Хёнджин не думает больше, он рывком перепрыгивает пролёт. Сердце колотится не от прыжка, а от этого взгляда. Он идёт к парню, который замечает его и вытаскивает из ушей наушники. Хёнджин видит его в свете фонарей. Волосы светлые, почти белые, собраны в небрежный хвост, пряди падают на лицо. Простая тёмная толстовка великовата, и джинсы, протёртые на коленях. Сидит расслабленно, локти на коленях, будто это и правда его место. — Свали отсюда! — резко бросает Хёнджин. — Это моя крыша! Парень не двигается. Даже не вздрагивает. Смотрит внимательно, снизу вверх. Будто Хёнджин не угроза, а эпизод в его вечере. В глазах ни тени страха. Только внимание. И оно коробит сильнее всего. Внутри Хёнджина кипит: он всегда был хозяином здесь, задавал правила. Его крыша — его законы. И вдруг кто-то ломает это так легко, будто не признаёт ни его слов, ни его власти. Как будто он выше него! — Я сказал, убирайся, — Хёнджин делает шаг ближе, плечи напряжены. — По-хорошему. Парень чуть улыбается уголком губ, опускает взгляд на свои старые потертые кеды, будто думает о чём-то своём, а затем снова поднимает глаза, спокойные и ясные. — Это не твоя крыша, — говорит он мягко. — Это другая. Между ними пролёт. Видишь? — его рука указывает на ту сторону, откуда пришёл Хёнджин. — У каждого дома своя. Я имею право сидеть здесь так же, как ты там. Слова вонзаются в Хёнджина, как нож. Всё вроде бы логично, но от этого ещё паршивее, потому что теперь он чувствует себя мальчишкой, которому объясняют элементарные вещи. Чужак не спорит и ничего не доказывает. Просто стоит на своём и от этого Хёнджина рвёт изнутри. Он хочет крикнуть, но в горле пересохло. Ненависть, злость, раздражение, растерянность — всё смешалось. И ещё добавилось что-то, что Хёнджин сам себе боится обличить. Что-то в этом парне держит его внимание так, что невозможно отвернуться. — Ладно, — Хёнджин резко сплёвывает слова, будто бросает вызов. — Раз так… Тогда решим по-мужски. Завтра, в восемь, на старом складе за поворотом. Придёшь и узнаем, кто тут хозяин. Не придёшь — значит трус. Парень не отвечает. Только смотрит с тем самым мягким интересом, что доводит Хёнджина до белого каления. Он резко разворачивается и уходит, но в груди всё дрожит. Хёнджин сам понимает: ведёт себя как подросток, забивающий «стрелу» из-за песочницы. Но ничего не может с собой поделать. Этот парень нарушает всё: его границы, его привычные правила и его спокойствие. И самое страшное — Хёнджин не понимает, чего в нём больше: ненависти или притяжения. Он достаёт из кармана карго телефон и набирает Чану. — Завтра надо в восемь встретиться на старом складе. Продолжение следует...