Питер на выдохе

— Да вы охуели, — шепчет Хёнджин, глядя на экран старого потрёпанного смартфона. Карточка Тинькофф, на которую только что пришли деньги за последний промышленный объект, показывает куда меньшую сумму, чем обещал бригадир. Сумма — 24 300 рублей. Обещали — 45 000. Он сидит на узком подоконнике в своей комнате в коммуналке на Ваське: нога на ногу, с одним носком, другой валяется где-то под советской чугунной батареей. В просторной кухне по соседству кто-то орёт, спорят про чью-то курицу в холодильнике. На стене слева — облезлые обои в жуткий голубой цветочек, справа — огромный кусок стены с граффити, которое он сам как-то раз нарисовал маркером: что-то вроде сердца, пробитого молнией. Через пять минут он выходит на лестничную клетку. Щёлкает железной зажигалкой, закуривает прямо у окна. Конец августа в этом году не жаркий. Смотрит вниз. Двор, классическая питерская коробка внутри колодца: мусорка, две качели, дыра в асфальте и тишина. По ощущениям, как будто город делает вдох перед очередной ливневой ночью. Тонкими длинными пальцами Хенджин достаёт телефон из потертых чёрных карго и звонит бригадиру. — Да, чё? — Почему пришло двадцать четыре? — Ну, слушай… там же перерасчёт, ты не все дни был… — Я отработал каждый ёбаный день, выполнил весь объём, — голос сиплый и низкий после недавнего пробуждения, но при этом опасный. — Да я знаю, но у нас заказчик деньги ещё не перевёл, это выше нас… — Ты обещал сорок пять, Юр. — Брат, ну ты же понимаешь, я сам в минус ушёл… я тебе потом закину, когда расчитаемся с ним. — Когда? — Ну… числа пятого. Хёнджин молчит. Тянет сигарету, смотрит на облезлый фасад дома напротив и окна безжизненной мансарды. Надо бы в управляющую компанию заглянуть. Предложить свои услуги. — Если пятого не будет, сам к тебе в офис приеду. — Не кипишуй. Пятого. Он сбрасывает. Выдыхает резко, будто гасит в себе что-то. — Целый фасад, блять, один добил. Двадцать четыре… Мудак. Хенджин идёт через двор быстрым шагом, плечи чуть назад, грудь вперед, будто весь мир хочет с ним бодаться, а он и не против. Куртка висит на одной лямке, в руках сумка с перчатками и страховкой. Сегодня паркур ночью, до этого электрика на чьей-то хате в Купчино и фасад в Автово. Но сначала бабушка. Бабушка живёт в сталинской пятиэтажке, в старом районе на Чёрной речке, где между домами до сих пор сохранились призраки телефонных будок. Он покупает по пути клубнику в Магните, хотя знает, что она не ест — давление скачет, но всё равно покупает. Просто чтобы была. Она всегда ему говорила: «Пусть в доме пахнет летом, даже если лето на улице гнилое».   Залетает стрелой по лестнице и стучит три раза. Не звонит. Она не любит звонок. Говорит: «Как у тюрьмы». Наверное, неприятные воспоминания, связанные с его отчимом. Кто знает.   — Кто там?   — Я.   — Мальчик мой?   — Ага.   Дверь открывается медленно. В дверях стоит Маргарита Васильевна в халате, с аккуратной сединой, тоненькая, как сушёная роза. Она улыбается, и у Хёнджина на секунду всё внутри отпускает, потому что видит единственного любящего его человека в этом холодном городе и в этом бездонном мире.   — Заходи, мой дорогой, я борщ сварила. Правда, без мяса. Но вкусный. — Не голоден. Я быстро. — Ты весь день не ешь. Глянь на себя — кожа да кости. Мужчина должен хорошо кушать. Кожа да кости — это бабушка, конечно, преувеличила. У Хёнджина тело не худощавое, а атлетичное, собранное из одних жил и мышц. Мускулы у него не те, что в спортзале накачивают ради фоток, его мышцы живые, рабочие. Каждая от прыжков по крышам, подтягиваний на старых турниках, ночных тренировок на заброшках. Спина как у гимнаста, плечи широкие. Руки крепкие, с лёгкими шрамами и следами ободранных ладоней после бетонных стен. Бабушка видит все это, но для неё внук всегда априори недоедает. Особенно с тех времён, как он переехал жить отдельно пять лет назад. Он садится на кухне и достаёт клубнику. — Ты зачем её опять? Я ж не ем… — Пусть будет. Варенье сварить. Ты как? — Да так… давление опять шалит. А так ничего. С Михалной вчера виделась, привет тебе передавала. Хенджин кивает и смотрит на линолеум, на старые весы, на фикус в углу. Всё как в детстве. Всё держится, но ветхо. Он откладывает клубнику, достаёт бумажку, где выписал, что нужно ещё купить для ремонта. — Мне нужно ещё тысяч двести, чтобы начать. Стены гнилые. Надо всё сбивать.   — Ты не траться. Мне и так хорошо, — причитает старушка.   — Ты не понимаешь. Там грибок. Он опасен. Она молча кивает.   — Слушай, — вдруг говорит она. — А у тебя есть кто-нибудь? Внезапный вопрос с её стороны и Хенджин смотрит на неё. — Нет, бабуль. — Почему? Он улыбается уголками губ. В глазах пусто. — Не умею. Бабушка тяжело вздыхает, а он опирается локтями о стол. Молчит, пока бабушка ставит перед ним тарелку.   — Знаю, ты не голоден, но хоть хлебушка с борщом съешь. Ради меня, а?   Он берёт мельхиоровую ложку.   — Ладно, ба.   Ест он медленно. Не потому что не вкусно, просто мыслей много. Внутри всё время его что-то тянет в разные стороны. Деньги. Работа. Ремонт. Уход для бабушки. Ответственность. Так много букв и так мало возможностей. Бабушка смотрит на него внимательно и, кажется, радуется. Чего не сделаешь ради неё.   Он уходит к двенадцати на объект, предварительно оставив конверт с деньгами на столе. Пенсия в наше время ни о чем, а лекарства стоят целое состояние. Семьдесят восемь лет как-никак. Квартира в Купчино, стандартная новостройка, заказчики — семейная пара с ребёнком. Отец семейства встречает его в дверях в тапках, с айфоном в руке, показывает, где коротит розетка в детской.   — Сможешь быстро? — Да.   Он чинит молча, сосредоточенно и ловко, хоть не зря шарагу закончил. Потом уходит, не дождавшись «спасибо». Для него это нормально. Он не ждёт благодарностей, делает то, что нужно, и всё. Работа сделана, деньги в кармане — до свидания. Не забудьте поставить лайк на Профи.Ру.   После дня работы промальпом на одном из объектов в Автово, на обратном пути он едет на метро. В наушниках тихий лиричный рэп. Глаза закрыты. Внутри гул. Мир проносится мимо вместе с вагонами: шумно, мрачно, но в ритме. Он возвращается к себе около одиннадцати вечера и сразу поднимается по лестнице на крышу. Там его тайное место. Там никого. Только он, крыши и город. Полное отсутствие ответственности и ненужной памяти, что тебе уже 23 и пора бы подумать о чем-то более важном. Там не существует серой реальности. Ночной Питер сияет огнями, как будто притворяется Нью-Йорком, но до него не дотягивает. Хёнджин садится на край крыши, свесив ноги, достаёт мятую сигарету. Зажигает и смотрит на дома, на линии крыш, на жёлтые пятна окон. В них кто-то танцует, кто-то ссорится. В них идёт жизнь. А Хёнджин — наблюдатель, невидимый никому. Его все устраивает. Телефон в кармане вдруг вибрирует. Он достаёт его, думает, может, бабушка что-то… но нет. WhatsApp. Имя на экране «Настя». «Ты серьёзно? Неделя, Джин! Семь дней. Даже не написал. Ты, блядь, вообще кто такой? Надеюсь, ты сдох. А если нет, то и не пиши больше. Мне не нужна мебель».   Хенджин какое-то время просто смотрит на экран. Без эмоций. Без удивления. Потом гасит сигарету об край бетонного парапета, удаляет контакт и засовывает телефон обратно в карман. Настя… Ну да. Было. Они познакомились у спортзала, она засмеялась, когда он помог ей поднять телефон, который она уронила, и вроде как завязалось. Были встречи, кино, её рука в его кармане. Секс? Да, был. Разговоры тоже, но в основном она говорила, а он молчал. На пятый день она сказала: «Ты будто где-то не здесь всё время». А на десятый он перестал писать. Просто исчез. Как всегда. А теперь, спустя ещё неделю, она его послала. Хенджин не злится на нее, но и вины не чувствует. Просто… пусто. В теле появляется знакомая тяжесть под рёбрами, будто внутри создался холодный и ровный вакуум. Он часто там живёт.   Месяц отношений — это максимум. Дальше что-то в нём запирается, как дверца, за которой темно и гулко. Он не умеет говорить про чувства. Не умеет быть внимательным. Как только кто-то становится слишком близко, он отступает. Рвёт. Или молчит, пока не забудут.   Хенджин часто думает: «Наверное, я не создан для отношений». Он не знает, что это — быть с кем-то по-настоящему. Быть собой рядом с кем-то. Все эти «давай просто будем вместе», «ты можешь мне доверять», «расскажи, что у тебя внутри» — для него как чужой язык.   В голове роятся мысли, словно тени, сплетаясь с тихой тревогой. Он пытается выстроить логическую цепочку: зачем он вообще начинал, если знал, чем закончится? Почему каждый раз думает, что будет иначе? Или даже не думает, просто идёт по накатанной, как на автомате? А потом всё срывается, как будто внутри него таймер, и сам Хенджин не знает, на сколько дней он заведён.   Он вздыхает, поднимает уставший взгляд и тут же замечает, что в мансарде напротив горит свет. Раньше она всегда была тёмной, заброшенной, как и половина чердаков в этом районе. Но этой ночью всё иначе, там светло, а за стеклом кто-то движется. Хёнджин прищуривается.   Внутри человек. По силуэту, похоже, парень. Хотя… на голове отчётливо виден небольшой хвостик. Может, и девушка, хотя что-то в пластике движений другое. Человек ходит по комнате, будто расправляет вещи, осматривается, привыкает к новому пространству.   — Парень всё же. Нахера волосы отрастил? Из этих, что ли… — ворчит Хёнджин себе под нос, сдержанно и раздражённо. Негромко, но с оттенком того самого уличного презрения, что он привык носить как броню ещё с детства. Человек на старой мансарде подходит к окну и на секунду замирает, и вдруг смотрит прямо в сторону Хенджина. Они встречаются глазами. Расстояние между ними метров тридцать, может больше. Хёнджин может преодолеть это расстряние за пару прыжков, он хорошо знает маршрут до последнего карниза. Но он не двигается, и всё замирает так, будто кто-то выключил звук во всём районе: ни криков, ни шума улиц, ни шороха листьев. Только он, этот незнакомец и пустой колодец между крышами.   Парень не отводит взгляда, а через мгновение уже медленно, без резких движений затягивает шторы.   Хёнджин остаётся сидеть неподвижно ещё минут пять. Смотрит туда, где недавно был незнакомец. И его внимательный, пристальный взгляд.   Всё внутри смешивается. Тревога приглушается, словно кто-то накинул на неё плед. На её месте начинает шевелиться нечто другое. Любопытство. Тёплое и непрошеное, какое-то по-пацански неловкое. — Кто ты, блядь, такой… — шепчет Хенджин в темноту. — Я знаю всех в этом дворе. И половину из соседнего. Ещё и пялился, как будто знает меня.   Он хмурится, но не замечает, что внутри впервые за долгое время настает тишина. Не пустота, а именно тишина. — Ну, ничего. Это мы выясним позже. Хенджин резко подскакивает, будто усталости от работы и не было вовсе. Бросает взгляд на крыши вокруг. Высота давит, но она же и даёт опору. Здесь, наверху, он не чувствует себя чужим и одиноким, и ему самое время расправить крылья. Петербург расстилается внизу, как смятая бумажная карта: серые жилы каналов, разбитые переулки, ржавые карнизы и кирпичные лабиринты. Северный ветер вплетает пальцы в его короткие тёмные волосы, играет воротом серой толстовки. Хёнджин закрывает глаза и вдыхает глубже запах города. Чувствует привкус далёкой Невы, слышит крики чаек и гул машин внизу. Все это складывается в знакомую мелодию. Город поёт для него одного, и сердце бьётся ровно. Без паники.   Он здесь не впервые. Эта крыша, с покосившимся флюгером и облупившейся краской — его пьедестал и укрытие, его личная тренировочная площадка последние пять лет. Он знает каждый выступ, каждый скол, каждую трещину под подошвой. Знает, где рубероид играет, где пружинит, где проваливается. И сейчас, стоя на самом краю, он чувствует прилив. Это предвкушение. Танец не с кем-то, а с городом. С гравитацией. С самим собой.   В голове возникает давно отложенный план: прыжок через узкий провал между двумя крышами, затем толчок ногой о стену соседнего дома, скольжение вдоль водостока и мягкое приземление на пожарную лестницу. Он уже видит траекторию, почти чувствует её телом. Просто и элегантно, если можно так сказать о паркуре.   — Ну что, полетели? — шепчет усмехаясь. Слова тают в воздухе, как дым. Сейчас, в этот самый момент, он чувствует себя всемогущим. Остался только один шаг. Один выдох. Вперёд.   — Этот город — мой.

 ***

Утро, как всегда, хрипит под окном: мусоровоз гремит контейнерами, где-то вдалеке уже матерятся дворники, и капает кран. Не его, соседский. Всё как всегда. Хёнджин натягивает черный худи прямо на голое поджарое тело, носки не находит и выходит босиком на кухню. Пол холодный, как бетонная плита на стройке. Чайник греется медленно, явно издевается. Хенджин сидит за столом, жует чёрствый хлеб с мёдом, который достался от бабушки, она передала банку «на сладкое». Глаза полуприкрыты, тело ещё не проснулось, но внутри уже как-то неспокойно. Он всё ещё вспоминает об этом вчерашнем парне в мансарде. Вроде бы и не важный момент, но он въелся осколком стекла под кожу. — Чего я вообще на него пялился? А он на меня? — Хёнджин наливает воду в кружку. Почти сразу звонит Саня с работы. — Джин, подработка нужна? Срочно. Сегодня, часов на пять-шесть. — Где? — На Литейном. Платёж наличкой. Адрес скину. — Буду. Он быстро одевается и идет на остановку. По пути покупает кофе в пластиковом стакане: противный, кислый, но бодрит. Автобус забит под завязку. Запахи смешались: металл, дезодорант, чей-то вчерашний табак. Люди стоят плечом к плечу. Душно. Хёнджин ненавидит автобусы летом. Но в метро дороже, да и пересадки лишние. А по крыше днем слишком палевно стало — шманают. В какой-то момент он помогает женщине с коляской протиснуться к выходу. Не потому что добрый, а просто видит, что она не справляется. Он всегда так делает: молча, без «пожалуйста» и «спасибо», просто убирает препятствие с пути. Стоит, держась за поручень, в наушниках играет какой-то модный бит. Он выдыхает и смотрит в окно, но вдруг краем глаза замечает... Он уверен, что не ошибся и это тот самый с мансарды. Парень с длинными волосами. Сидит у окна с книгой в руках, настоящей, бумажной, даже не с телефона. Листает медленно страницы, не глядя по сторонам. На нём простая светлая рубашка с закатанными рукавами, чёрные зауженные брюки чуть выше щиколотки, поношенные кеды и маленький резиновый брелок в виде жёлтого цыплёнка на сумке. В правом ухе две серебряные серьги, волосы в пучке чуть взъерошенные, но явно ухоженные. Лица не видно. Сидит весь какой-то собранный, как будто вокруг нет духоты, нет всех этих людей, автобуса, который рвётся на каждой кочке. Спокойствие от него исходит почти физически. Хёнджин смотрит на него чуть дольше, чем собирался, и внутри расползается странное ощущение, будто он наткнулся на что-то, чего раньше в этом городе не видел. Может, парень не местный? Хёнджин хмурится. Челюсть его немного сжимается, и он быстро отводит взгляд, как будто пойман и сам на себя злится, что вообще глаз зацепился. Автобус качает, город мелькает за стеклом, а у Хёнджина внутри свербит. «Опять эти… Че подкатал штанишки, серьги в уши. Пацан, блять. Такому на район не суйся». Он снова и снова вспоминает вчерашний взгляд, и как парень затянул шторы. Не испугался. Не отвернулся. Просто отрезал себя от мира. Автобус тормозит, незнакомый парень встаёт, закидывает тканевую сумку на плечо и, не торопясь, выходит. Идёт к метро. Хёнджин едет дальше, а внутри него странное липкое чувство. «Да чё я парюсь. Просто странный тип. Щас таких много. Он, может, вообще из каких-то... В общем, не наш формат». Днём он снова на объекте, на этот раз прокладка проводки и мелкие работы в кафешке на Литейном. Пахнет пылью, жиром и краской. Хозяева гундят что-то про бюджет. Он работает молча, быстро и ловко. Но с каждой минутой мысли возвращаются в одно и то же русло. Парень. Автобус. Брелок в виде цыплёнка. — Бред, — бурчит Хенджин, прикручивая полку на складе. — Чё за херня... После работы он выходит в курилку за кафе. Садится на ступени и закуривает. Погода кислая, как вчерашний суп. Он смотрит в телефон, бесцельно листая  новостные ленты, но вдруг останавливается и на пару секунд замирает. Потом стремительно открывает Телеграмм и находит контакт «Чан». Нажимает кнопку вызова.   Чан его старый знакомый. Своего рода путеводная звезда по Ваське. Знает всех и вся, особенно если тусовка пересекалась с паркуром, граффити, скейтом или хоть чем-то уличным. Ему всегда можно скинуть фотку и через час узнать имя, бывшую школу и сколько лет сосал вейп. — Йо. Слушай, ты ещё на Ваське? — Ага, а  чё? — Да тут чел какой-то странный в мансарде через двор от моей коммуналки появился. Видел вчера и сегодня в автобусе. — И? — Не из наших. Серьги, книжки… —  выдыхает густую струйку дыма, — выглядит, как из этих… аккуратных. Чан смеётся в трубку. — Ты его уже недолюбил, да? Ладно, спрошу, кто такой. Часа два-три и скажу. Хёнджин сбрасывает не прощаясь и ищет ближайшую урну, чтобы выкинуть бычок. Бесит.   После работы — тайский бокс. В зале жарко, пахнет резиной и железом. Пот течёт по спине, перчатки неприятно пристают к ладоням. Он работает в рваном ритме: серия по мешку, отскок, удар ногой, снова кулаки. Вроде бы голова должна очиститься, но между комбинациями в мозг снова лезет этот парень из автобуса. Не помогло. Значит вечером Канонерка. На этом острове всегда свои: те, кто не просто тренируется, а живёт паркуром. Сбор на заброшке у воды. Ржавые контейнеры, бетон с трещинами, граффити на стенах, бит из колонок. Всё это собирается в единый пульс, под который тело само вспоминает, как летать. Сегодня тут движ. Маршрут через крыши, проломы и лестницы. Побеждает тот, кто пройдёт чище и быстрее. Хёнджин идёт последним. Он встаёт на старт, закрывает глаза на секунду и наконец-то наслаждается тишиной в голове. Ни долгов, ни ремонтов, ни странных соседей напротив. Только он и траектория, разложенная на линии и опоры. Рывок вперёд. Прыжок на контейнер, мягкий удар стоп о железо, перекат через край, хват за балку. Ладони скользят, но он держится. Перекат на крышу. Переход в прыжок через проём между заданиями, и воздух стелется в ушах. Приземление на носки, в упругую амортизацию. Красиво и эффектно. Каждое движение, как такт музыки. Поворот, резкий толчок вверх, захват края, подтягивание. Скользит по трубе вниз, перепрыгивает бетонный забор, уходит в рывок по узкому коридору между стен. Чувствует, как мышцы поют. Он лёгкий и быстрый, потому что это его стихия и в ней всё гармонично. Когда он приземляется, ребята шумно выдыхают, радостно кричат, а кто-то хлопает по плечу. — Красавчик, Джин! Реально! Он впервые за сутки улыбается, берёт бутылку энергетика и уходит, пока не начали звать на общую фотку. Не любит видеть свое лицо. Многие говорят, что оно очень красиво, но Хенджину так не кажется. Он достает телефон, собираясь  проверить нет ли сообщений от Чана, но не успевает. Видит сообщение от бабушки, и сердце уходит вниз. Судорожно набирает родной номер телефона, который всегда на быстром наборе. — Джини, мне что-то нехорошо было… — Что случилось? – дышит быстро и нервно, шарит по карманам в поисках пачки сигарет. — Голова закружилась. Давление, но уже отпустило. — Я скоро буду, — голос у него ровный, вынужденно спокойный, но пальцы сжимают телефон так, что костяшки белеют. Любое её недомогание для него, как сигнал тревоги, от которого хочется сорваться с места и нестись. Она его всё, и потерять её он не имеет права. — Что ты! Не надо, я уже спать ложусь. — Еду. Домой он возвращается ближе к часу ночи. Коммуналка встречает его облупленной зеленой дверью с вмятиной посередине. Пятидесятые годы тут остались не только в дверных ручках и штукатурке, они как будто живут в воздухе. Холодные, тусклые и безнадежные. В прихожей он вдыхает запах варёной картошки, смешанный с запахом кошек и старой краски. Соседка с третьей комнаты опять забыла прикрыть дверь, и оттуда слышатся приглушенные звуки телевизора. Хёнджин заходит к себе, закрывает дверь, бросая сумку на пол, но внутрь не проходит. Стоит, прислонившись спиной. В голове стоит странный шум, а внутри даже не усталость, а что-то намного тяжелее. На него давит практически всё: потолок, стены, этот безнадежный полумрак. Он закрывает глаза, снова ощущая, как в груди расползается вязкая тревога и отдаёт стуком в виски. Что-то цепляет легкие, как будто комната сдавливает, а он просто молча терпит. — Чёрт, — выдыхает. Он садится у окна и закуривает прямо в комнате, глядя на противоположную часть подоконника, где в старых фарфоровых посудинах томятся давно мертвые ветки, уже непонятно каких растений. Его взгляд скользит ниже и натыкается на носок, который утром никак не мог отыскать. За окном ночь. Двор спокойно спит — это видно по погасшим окнам. Однако, не по всем... Свет мансарды напротив снова горит. Хенджин вновь вспоминает о Чане и достает телефон из заднего кармана. Сообщение пришло еще ранним вечером, но было бестолковым. «Не выяснил. Наверное, просто кто-то снял квартиру». Хенджин смотрит на экран, будто надеется, что текст сообщения изменится. Затем слезает с подоконника, скидывает толстовку и падает на старый скрипучий диван. Он долго смотрит в потолок, пока не проваливается в сон. Но даже сон не приносит ему того успокоения, которого бы ему очень хотелось. Продолжение следует...