Питер на выдохе

Феликс поднимается с дивана, но ощущает, как собственное тело сопротивляется самому факту движения, и, прежде чем сделать первый шаг, он на мгновение задерживает ладонь на подлокотнике, чувствуя под пальцами нагретую его же температурой деревяшку, после чего, направляется в сторону двери, стараясь не обращать внимания на то, как его слегка ведёт в сторону, как будто пол под ногами стал не совсем надёжным. Хёнджин, не задавая больше лишних вопросов, выходит следом в коридор и останавливается чуть в стороне, прислоняясь плечом к стене и складывая руки на груди, занимая позицию наблюдателя, в которой, однако, чувствуется демонстративная отстранённость. Паркурщик будто он заранее готов к чему угодно и не собирается уступать ни сантиметра пространства, даже если не знает, кто стоит за дверью. А Феликсу всё, чего хочется в данный момент — поскорее распрощаться с Серёжей и постараться не сгореть от неловкости после того, что между ним и Хёнджином произошло в комнате минуту назад. Звонок повторяется, и, когда Феликс, всё же поворачивает ключ и открывает дверь, на пороге, разумеется, стоит Серёжа. Привычно бодрый, с лёгкой вылизанной аккуратностью в одежде, словно он собирался особенно тщательно. Только букета в руках не хватает. Рядом с ним возвышается огромная дорожная сумка на колёсах, настолько громоздкая, что кажется, будто он собирается не в гости, а переезжать, причём надолго. Феликс даже немного напрягается, когда её видит. Взгляд гостя, сначала направленный прямо на Феликса, буквально через долю секунды соскальзывает вглубь квартиры, где в полутени коридора уже отчётливо виден силуэт Хёнджина. — О, — коротко бросает Серёжа, и в этом звуке сразу смешиваются удивление и лёгкая заминка, которую он, впрочем, быстро пытается сгладить, — привет. Он кивает Феликсу, как будто между ними всё предельно просто и понятно, но взгляд уже возвращается назад, вновь цепляясь за Хёнджина, и в этой секунде становится ясно, что ожидания у него были совсем другими. — Я, если честно, не думал, что у тебя кто-то есть, — добавляет он уже чуть более осознанно, — ты же говорил, что заболел. Феликс открывает рот, чтобы что-то сказать, но слова не складываются то ли из-за слабости, то ли из-за того, что ситуация разворачивается слишком странно. — Привет, — хрипло говорит Феликс. — Я и заболел. Просто не думал, что так расклеюсь. Серёжа на секунду замирает, будто оценивает интонацию, после чего уголок его губ дёргается в заметной улыбке, которая больше похожа на реакцию, чем на искреннее выражение эмоций. — Понятно, — тянет он, хотя по голосу ясно, что понятно далеко не всё. Феликс, чувствуя, как напряжение начинает сгущаться, торопливо добавляет, пытаясь сгладить острые углы: — Это Хёнджин, — говорит он, чуть запинаясь, — он мой... друг и сосед. "Блин, ну что за представление...?" — пищит в голове. Но Хёнджин уже отталкивается от стены и выходит вперёд, словно не нуждается ни в представлении, ни в посредничестве, и останавливается на расстоянии, которое не позволяет назвать их с Феликсом положение нейтральным. Серёжа, не отступая, протягивает руку. — Сергей. Жест остаётся в воздухе чуть дольше, чем это было бы комфортно при знакомствах, потому что Хёнджин не спешит  пожать предложенную руку и в какой-то момент становится очевидно, что он этого делать и не собирается. — Хёнджин, — Хёнджин чуть наклоняет голову, как будто этим заменяет рукопожатие. Рука Серёжи медленно опускается, но выражение лица он удерживает, не позволяя ситуации выглядеть как отказ. — Ну что ж, — он легко хлопает ладонью по ручке сумки, словно переключаясь на другую тему, — раз уж мы так мило познакомились, почему бы мне не задержаться? Я вообще-то апельсины принёс тебе! Больному положено! Феликс едва успевает вдохнуть, когда ему в руку суют пакет с фруктами, которые, между прочим, ему нельзя, а Серёжа уже берётся за ручку и буквально затаскивает сумку внутрь, не дожидаясь разрешения. — Это тот самый сюрприз, — добавляет он, будто всё идёт строго по плану, — который я хотел тебе вручить. — Что это? — с трудом спрашивает Феликс, всё ещё не до конца понимая происходящее. — Ну, Савка собирал сам, — отвечает Серёжа, уже закрывая за собой дверь, — твой мелкий брат решил, что ты у нас замёрзнешь, так что туда напихал всё, что нашёл: свитера, куртки, обувь… ну, короче, весь твой зимний арсенал. А вот это уже хорошая новость! Феликс смотрит на сумку с откровенным изумлением, словно не может сопоставить её размеры с реальностью, и на секунду его выражение смягчается. — Серьёзно? Савка сам тебя попросил? — Ага. — Спасибо большое, я уже думал маму просить, чтобы выслала, — выдыхает он, и в голосе появляется искренность, которая на мгновение вытесняет усталость. — Да брось, это ж дорого! Хёнджин всё это время стоит чуть в стороне, наблюдая за происходящим с тем самым неподвижным выражением лица, которое трудно расшифровать: ни раздражения, ни одобрения, только ровная, почти холодная внимательность и подозрительный взгляд на чемодан. — Ну что, — снова подаёт голос Серёжа, — может, хоть чаю нальёте почтальону? Или ты гостей не кормишь? Феликс открывает рот, чтобы отказаться, сославшись на своё состояние. — Я сильно болею, не хочу заражать и... — Да брось, — перебивает Серёжа с лёгкой усмешкой, уже снимая обувь и переступая носками пятки кроссовок. — Судя по всему, Хёнджин вон здоров, так что всё нормально! Верно говорю, а? Серёжа весело подмигивает Хёнджину, и именно в этот момент тот вдруг ровно произносит: — Ну чай, так чай. Феликс смотрит на Хёнджина, пытаясь изучить его выражение лица, но тот незаметно берёт его за плечи и разворачивает к кухне, намекая двигаться туда. На кухне как-то сразу становится теснее, хотя пространство не меняется, просто присутствие третьего человека делает всё более ощутимым, хотя, кажется, когда, к примеру, тут был с ними Димон, подобного не ощущалось. Серёжа устраивается за узким столом так, словно чувствует себя здесь достаточно свободно, и сразу начинает говорить с Феликсом, задавая вопросы, которые в обычной ситуации выглядели бы заботливыми, но сейчас звучат несколько навязчиво. — Температура высокая была? Ты вообще лечишься или, как обычно, игноришь? — Была, но сейчас вроде меньше… — Феликс отвечает медленно, с паузами. С момента, как Серёжа ворвался в мир его маленькой квартиры, каждое слово теперь словно требует усилия, хотя, когда там, в комнате, Хёнджин его обнимал, Феликс вообще позабыл, что ему плохо, особенно когда они держали друг друга за руку... "У него такие пальцы длинные..." — Вроде? — переспрашивает Серёжа, вырывая Феликса из задумчивости. — Ну… да. Он явно не в состоянии поддерживать разговор на должном уровне, и это замечает Хёнджин, который до этого момента молча доставал чашки. — Он выпил всё, что нужно, — вмешивается он спокойно, ставя кружку с морсом перед Феликсом. Серёжа переводит взгляд на чашку, затем на кастрюлю на плите. — Ой, морсик! Можно тоже? — Заболеешь — нальём. Морс положен только больным, — парирует Хёнджин, заливая чайный пакетик кипятком. Феликс кожей чувствует, как Хёнджину не нравится присутствие Серёжи, и он буквально ругает себя за то, что вообще позволил тому сюда прийти. Да кто же знал, что всё так развернётся?! Пауза всё затягивается, но не становится тишиной, напряжение в кухне звучит как нарастающий гул. — Понятно, — снова произносит Серёжа и откидывается на спинку стула. Он оглядывает кухню, будто ищет, за что бы ещё зацепиться. — Такие себе хоромы, я тебе так скажу. Это же деда? — Да, — снова отвечает Хёнджин за Феликса, который буквально завис над кружкой, и Серёжа обращает пристальное внимание на него. — А ты, я так понимаю, часто тут бываешь, раз знаешь всё лучше Феликса, — ухмыляется Серёжа, отпивая чай из кофейной чашки, которую Хёнджин демонстративно поставил перед ним, не предложив сахара. — Серёж... — тихо говорит Феликс и голос выходит хриплым. — Ладно, молчу-молчу, — поднимает тот руки в капитулирующем жесте. — Не рычи. — А он вроде не собака, чтоб рычать, — Хёнджин стоит, прислонившись к подоконнику, и, делая глоток чая, который здесь на самом деле никому нахер не сдался, и не сводит пристального взгляда с гостя. — А ты, я смотрю, жадный... — Серёжа чуть прищуривается, но не отступает. — Или разборчивый, — поправляет Хёнджин с нарочито натянутой улыбкой. Феликс переводит взгляд с одного на другого, чувствуя, как разговор ускользает из-под контроля, и усталость накатывает сильнее. Надо бы сворачивать этот незапланированный визит, вот только Серёжа снова пытается переключиться на него. — Ты вообще давно так? — Первый день. Слушай, спасибо, что привёз вещи, но... — Я бы раньше приехал, если бы знал, что ты так сильно заболел, — вновь прерывает его Серёжа. — А он просил? — снова вмешивается Хёнджин. — А тебя? — спрашивает Серёжа в ответ, и в голосе уже звучит вызов. — А я рядом живу, — отвечает Хёнджин. Серёжа слегка наклоняет голову, изучая его, словно пытается понять, где проходит опасная тонкая граница. — Удобно? — спрашивает он с лёгкой, кажется издёвкой. — Практично, — резко отзывается Хёнджин. — Так может ты... — Ребят, — Феликс закрывает глаза на секунду, чувствуя, как разговор начинает на него откровенно давить. Они оба замолкают, но напряжение остаётся. — Я… — Феликс вымученно выдыхает, — я бы, если честно, лёг спать. Серёжа сразу кивает. — Без проблем, конечно, — говорит он легко, но тут же добавляет, не удержавшись, — тогда, думаю, и Хёнджину пора домой? Ответ следует почти сразу. — Думаю, я сам решу, что делать, — фраза не звучит агрессивно, но без сомнения даёт понять, кто здесь сейчас не к месту. — Ладно, — Серёжа, усмехнувшись в очередной раз, поднимается и подмигивает Феликсу, — не буду мешать лечению. Он выходит в коридор, надевает куртку, бросает быстрый взгляд на сумку, пока Феликс выходит следом, чтобы проводить, а Хёнджин остаётся на кухне. Серёжа, уже стоя на пороге, будто вспоминает что-то и, обернувшись через плечо, бросает почти небрежно, но с той самой интонацией, за которой скрывается намеренное закрепление своего присутствия даже после ухода: — Я, кстати, за чемоданом потом заеду. Феликс только кивает, потому что слов в этот момент не находится, и дверь, наконец, закрывается, отсекая внешний мир вместе с этим голосом и взглядом, с этим ощущением навязчивой, уже почти чужой энергии, которая ещё несколько секунд как будто продолжает оставаться в прихожей, прежде чем медленно раствориться. Тишина, наступающая после, оказывается долгожданной и оглушающей, и Феликс, всё ещё держась за ручку двери, на мгновение зажмуривается, пытаясь физически вытолкнуть из головы весь этот разговор. Он разворачивается медленно и идёт обратно на кухню, почти сразу встречаясь взглядом с Хёнджином, который так и стоит у подоконника с чашкой в руках, а заодно и с зажатой меж пальцами сигаретой. Он не двигается и молчит, но в его позе читается раздражение, сдержанное и аккуратно упакованное, но от этого не менее ощутимое, как если бы оно заполняло собой всё пространство. Феликс чувствует его кожей, и от этого становится не по себе, потому что он не уверен, имеет ли право сейчас что-то объяснять или оправдываться, когда сам до конца не понимает, что именно произошло и кто в этом виноват. Хёнджин, однако, ничего не спрашивает, но в его молчании есть что-то гораздо более опасное, чем любые слова, что-то, что давит сильнее любого прямого вопроса. Наконец Хёнджин ставит чашку на стол, ищет зажигалку в джинсах и, бросив короткое:"Выйду покурить в подъезд", идёт к выходу, как будто разговор можно отложить, и сейчас важнее что-то другое, более конкретное и приземлённое. Феликс, постояв ещё секунду, всё же хочет пойти за ним, потому что оставаться одному в этой странной, неустойчивой тишине оказывается невозможно. Кажется, они оба уже запутались, и как распутывать этот клубок чувств и противоречий, никто из них не знает. Однако не успевает Феликс выйти из кухни, как Хёнджин вдруг резко возвращается обратно. — Передумал. Не хочу, — бросает он, не глядя на ошарашенного Феликса, и почти сразу начинает собирать чашки со стола, складывая их в маленькую раковину с такой сосредоточенной точностью, будто это единственное, что сейчас удерживает его от чего-то большего. Феликс знает — это способ Хёнджина удержать себя в равновесии, не дать раздражению вылиться наружу, и несколько секунд просто наблюдает, как тот чётко и механично хозяйничает у мойки, явно намереваясь перемыть посуду. — Не надо, Хёнджин, я сам помою позже, — тихо тянет Феликс, опираясь плечом о косяк и не сводя с него взгляда. Хёнджин не отвечает, лишь ставит кружки в раковину и открывает воду, позволяя струе заглушить пространство, но Феликс делает шаг вперёд. — Правда, не надо, — повторяет он чуть громче, — ты и так много сделал… Он запинается, потому что не знает, как закончить эту мысль, не превратив её в признание, которое сейчас прозвучало бы слишком откровенно. — Я сам помою. Он тянется к раковине, но едва его пальцы касаются края, как Хёнджин, не повышая голоса и даже не поворачиваясь полностью, делает движение, в котором нет ни резкости, ни грубости, но есть абсолютная, почти пугающая решительность. Он выключает воду, опирается руками о край раковины и резко выдыхает. Хёнджин оглядывается и смотрит на Феликса прямо без привычной мягкости, но и без холодности, скорее с выражением, в котором смешиваются усталость, раздражение и что-то ещё, более острое и несколько  болезненное. — Одного в толк взять не могу, — говорит он спокойно, но в этом спокойствии так много сдержанного напряжения, — почему твой друг так не похож на того, с кем бы ты вообще мог когда-либо дружить. Он кто? Прямой вопрос выбивает Феликса из колеи, и он на секунду просто замирает, потому что говорить Хёнджину об их прошлых отношениях с Серёжей он совершенно не готов. Почему-то страшно. Даже если Хёнджин испытывает к нему некий интерес, вдруг узнай он, что Феликс раньше был с Серёжей, тот, разозлится ещё сильнее. А злить его Феликс совсем не хочет. — Я говорил, что мы из одного города, помнишь? Наши родители знакомы. Он привёз мне вещи из дома. — Это я понял, — Хёнджин не сводит с него взгляда. — Но как вышло так, что твой младший брат передаёт тебе одежду через друзей, вместо того чтобы тебе самому её забрать? Вопросы летят один за другим, и в каждом слышится не просто любопытство, а нечто требовательное, и прежде чем Феликс успевает придумать внятный ответ, Хёнджин делает шаг вперёд, аккуратно берёт его за плечи, но так, что отступить или соврать становится почти невозможным. — Что ты такого сделал дома, что родной брат передаёт тебе вещи через этого типа? В серых, невероятно красивых глазах напротив разгорается такой огонь, что Феликсу вдруг становится сложно дышать, и врать в этот момент он просто не хочет. Хёнджин заслужил узнать хотя бы часть правды. Но что, если эта правда его оттолкнёт? — На меня возлагали надежды, но я их не оправдал. — И все? Так просто? Поэтому ты живёшь здесь и не ездишь домой? — Да. Поэтому. Хёнджин смотрит прямо в глаза, кажется, даже не моргая, словно боится пропустить то, что может выдать настоящие причины, и от этого взгляда становится ещё тяжелее. — Что этот клоун от тебя хочет? — Хёнджин едва заметно кивает в сторону двери. — Мы как-то давно поругались. Он хотел извиниться. Но я не смог с ним поговорить сегодня. Поэтому он приехал, чтобы просто отдать вещи. Хёнджин закусывает нижнюю губу, думает, а потом отпускает Феликса и смотрит в пол. А Феликс только сейчас замечает, что Хенджин дышит быстрее обычного, будто только что бежал, хотя всё это время они стояли на месте. — Ладно, извини, — говорит Хёнджин тихо, но в этой тихости слышится усилие. — Сегодня у тебя постельный режим. Иди в комнату пока, я тут закончу и приду. Феликс хочет сказать, что он не ребёнок, что он сам может решить, что ему делать, но слова застревают где-то на полпути, потому что видеть Хёнджина таким — искренним, сдержанным и всё же выдающим свою ревность — оказывается слишком… приятно. И спорить с ним таким Феликсу совсем не хочется. — Хорошо. Диван немного скрипит под весом, а ноги сами подгибаются, и стоит лечь, как ощущение холода снова разносится по телу, пробираясь глубже. Феликс проводит рукой по лицу, закрывая глаза на секунду, и пытается собрать мысли в одно целое, но вместо этого они расползаются, цепляясь друг за друга, создавая ещё большую путаницу в больной голове. Они с Хёнджином вдвоём… Руки Хёнджина касаются его ног… Их пальцы переплетаются… Феликс уже почти сдался... Звонок… Серёжа… Хёнджин, который отвечает за него… Хёнджин, который не принимает протянутую руку… Хёнджин, который остаётся и не идёт курить… Хёнджин ревнует… Феликс открывает глаза и смотрит в сторону кухни, откуда доносится тихий звук посуды, и вдруг понимает, насколько всё это неправильно, насколько он сам сейчас находится в положении, в котором не должен находиться, если хочет быть последовательным и держаться за те решения, которые он вчера принял. А именно — не соваться к Хёнджину, пока тот осознанно его не выберет, чтобы самому  не обжечься вновь. Но как вообще можно быть твёрдым в чём-то, если достаточно одного взгляда этих серых глаз, одного прикосновения, одного такого простого, почти будничного жеста заботы, чтобы всё внутри Феликса начинало рассыпаться и отчаянно тянуться ближе? Феликс сжимает пальцы на краю дивана, чувствуя, как накатывает усталость, уже не просто физическая, а какая-то глубинная, выматывающая, как будто из него вытчнуло остатки сил. Ладно… Он хотя бы сказал. Пусть не всё и не так, как хотел, но всё-таки сказал Хёнджину, почему остановил его и не дал продолжить. По-хорошему, им нужно поговорить нормально, спокойно, без этих случайных вмешательств и чужих людей, но Феликс чувствует, что сегодня он просто не вытянет этот разговор. Ему уже хватило расспросов о Серёже и доме... Голова начинает тяжелеть, как будто внутри неё медленно повышается давление, и Феликса машинально тянет в сон. — Я… не сплю, — говорит он, скорее в пустоту, чем кому-то конкретно. Он закрывает глаза, думая, что просто отдохнёт пару минут, что даст телу передышку, прежде чем снова соберётся с силами, но вместо этого почти сразу проваливается в дремоту. Сначала всё становится тёплым и расплывчатым, звуки отдаляются, теряют чёткость, превращаются в фон, который больше не требует внимания. Потом приходит ощущение, что кто-то рядом. Сквозь сон Феликс не сразу понимает, где заканчивается реальность и начинается что-то другое, но прикосновение ощущается слишком отчётливо, чтобы быть частью сна. Горячая кожа лба ощущает чужую ладонь. Следом что-то холодное касается его под мышкой, и это ощущение настолько неожиданное, что он тихо мычит сквозь сон, но не открывает глаз. Его укрывают сначала одним одеялом, потом сверху ещё чем-то, более тяжёлым, и тепло начинает постепенно нарастать, обволакивая тело. А потом рядом слышится хрипловатое: — Извини, что налетел с расспросами… Феликс не сразу реагирует, только чуть хмурится, потому что попытка открыть глаза заканчивается провалом, и всё, на что его хватает, это: — Это ты извини, что так вышло... А потом рука Хёнджина осторожно касается его головы, проводя по волосам медленным, успокаивающим движением, и в этом прикосновении чувствуется такая убаюкивающая мягкость, что перед тем, как окончательно отключиться, Феликс думает: "Вот бы так было всегда" *** Хёнджин остаётся на кухне один, и тишина, которая раньше казалась напряжённой из-за присутствия Серёжи, теперь собирает ошалевшие мысли в некое подобие целого. Хёнджин, не давая себе времени остановиться, сразу берётся за посуду, потому что только в этом простом действии сейчас можно найти хоть какую-то опору и понятную структуру, способную удержать всё происходящее от окончательного распада. Вода шумит, заполняя пространство, и Хёнджин сосредоточенно следит за тем, как струя разбивается о металл, как скользит по поверхности кружек, как пальцы автоматически проходят по уже и без того чистым краям, будто проверяя, не осталось ли где-то следа чужого присутствия. "Твою мать! Надо ещё раз намылить!" Останавливаться не хочется, потому что стоит замереть, как всё, что произошло за последний час, навалится разом, и тогда он точно выйдет из себя. А пугать Феликса сейчас совершенно не хочется, потому что, по собственному нескромному мнению, Хёнджин и так ходит по тонкому льду со своими действиями и поползновениями в сторону парня. Как вообще Феликс ему всё это позволяет? Сначала всплывает то, что было до того, как в дверь позвонили, и это воспоминание бьёт физически, потому что Хёнджин не успел до конца осмыслить и разложить по полочкам произошедшее между ними. Он даже не успел честно признаться себе, что буквально трижды пытался поцеловать Феликса, что его тянуло к нему, как магнитом, а голова в тот момент отказывалась вообще работать. Он пытается восстановить цепочку событий, как будто от этого что-то станет яснее, как будто, если он поймёт, с какого именно момента всё вышло из-под контроля, то сможет вернуть все задним числом. Но воспоминания не складываются в чёткую линию, они накладываются друг на друга, переплетаются, и в каждом из них есть одно и то же ощущение — близость, которая возникла слишком быстро и естественно. Близость, которой Хёнджин раньше не испытывал ни с кем. Он даже не представлял, что такие сильные чувства вообще возможны, и всегда с некоторым недоумением смотрел на тех, кто влюблялся и буквально растворялся в этом. Как вообще так получилось, что его втянуло в это? Хёнджин задаёт себе этот вопрос не в первый раз, и каждый раз не находит однозначного ответа, потому что нет никакого одного момента, никакой одной точки, где он мог бы сказать себе «вот здесь всё началось». Это было постепенное, незаметное движение, в котором он сам не понял, когда перестал держать дистанцию и позволил себе остаться, прекратив воспринимать Феликса как того, кто просто оказался рядом по стечению обстоятельств. Как вышло, что он по сути вляпался в человека своего пола? А что дальше? Феликс ему уже нравится, но что с этим делать? Одно ясно точно — Феликс его не отталкивает, но и не подпускает до конца. В любой другой ситуации Хёнджин и спрашивать бы не стал, но с Феликсом всё ощущается иначе. Кажется, с ним все не так просто... Если бы Феликс совсем не хотел, он бы остановил его, не отвечал бы так, не тянулся бы в ответ, не держал бы его за руку в тот момент, когда их буквально плавило друг от друга. Это простая, почти примитивная логика, но звучит она убедительно и Хёнджин цепляется за неё, потому что она даёт хоть какую-то опору в этом ёбаном хаосе. Он машинально ставит очередную кружку на сушилку и на секунду замирает, глядя на собственные руки, на то, как с пальцев стекают капли воды и пены, и в этот момент мысли резко перескакивают на Серёжу. И вместе с этим приходит злость. Не просто раздражение, не лёгкое недовольство, а именно злость. Сильная, почти непропорциональная ситуации. Из-за нее Хёнджин сжимает зубы, потому что чувство ревности оказывается непривычным. Он же сразу просёк, что Серёжа смотрит на Феликса не просто, как на друга. Это видно и читается в интонациях, в том, как тот говорит, как держится и позволяет себе заходить в пространство, будто он имеет на это право, и именно это раздражает больше всего, потому что Хёнджин понимает, что, по сути, он сам пока не имеет никакого права что-либо требовать. И всё равно бесит, что такие клоуны Серёжи, крутятся вокруг Феликса и чувствуют себя достаточно уверенно, чтобы приходить, оставаться, шутить, проверять границы. Бесит, что таким клоунам Серёжам нужно косвенно и без драки, как сказал бы Феликс, — культурно, обозначать границы, что это, блять территория Хёнджина! Да он так за крышу не бился, как за непонятные ему самому отношения! Он впервые сталкивается с подобными чувствами так остро, что даже не сразу может их распробовать и разложить, потому что раньше у него просто не было подобных ситуаций, не было людей, за которых хотелось бы вот так, без оглядки, встать и не подпускать никого ближе. А с Феликсом прямо хочется стать Цербером и рычать на всех, кто решит посягнуть на чужое. И это пугает Хёнджина почти так же сильно, как и злит. Он проводит рукой по волосам, отступает от раковины на полшага, потом снова возвращается, будто не может найти себе места, и в какой-то момент осознаёт, что за всё это время даже не подумал о том, почему вообще налетел на Феликса со своим допросом. Знает же, что не имеет права задавать все эти вопросы, и теперь, когда напряжение немного спадает, это начинает восприниматься иначе и уже не кажется таким оправданным, как в момент гнева. Тогда ему казалось, что иначе он просто не сможет, что если он не узнает хотя бы что-то, то сойдёт с ума от неизвестности. И, возможно, это правда, но она не отменяет вторжения туда, куда его не звали — в личное пространство Феликса, которому и без того плохо сегодня и который, возможно, вообще не в состоянии был на всё это отвечать. Хёнджин сжимает пальцы на краю раковины, чувствуя, как внутри поднимается неприятное ощущение вины, и тихо выдыхает, пытаясь его приглушить, но оно не уходит. "Ладно.Я действительно перегнул" Осознание приходит с запозданием, и от этого не становится легче. Хёнджин заканчивает с посудой, вытирает руки, оглядывает кухню, как будто проверяет, не осталось ли чего-то незавершённого, и только после этого направляется в комнату. Феликс спит. Это видно сразу, ещё с порога, по тому, как парень лежит и как ровно поднимается и опускается его грудь. Хёнджин останавливается,  просто наблюдая, давая себе время переключиться, оставив все мысли за пределами этой комнаты. Подойдя ближе, Хёнджин осторожно касается ладонью его лба. Голова снова горячая. Он хмурится, и в этом движении нет уже ни раздражения, ни злости, только сосредоточенность, и он тянется за градусником, действуя аккуратно, стараясь парня не разбудить. Феликс едва заметно шевелится, когда холодный пластик касается кожи, но не просыпается, только тихо выдыхает, и Хёнджин, придерживая его, накрывает сначала одеялом, потом сверху ещё пледом, чтобы хоть немного сбить эту растущую температуру. Сев рядом, не отводит взгляда от осунувшегося лица, и ждёт. Время тянется медленно, и, когда градусник наконец подаёт сигнал, Хёнджин забирает его. "38,3, поздравляю, Хёнджин — ты дебил" Новая порция раздражения накатывает, но она уже направлена на самого себя. — Извини, что налетел с расспросами… Ему так совестно, что он не умеет иногда по-человечески говорить или держать себя в руках. Но Феликс, кажется не злится, потому что сонно говорит в ответ: — Это ты извини, что так вышло... Хёнджин, не ожидая этого, удивленно смотрит на Феликса, пытаясь понять, проснулся тот или нет, но Феликс кажется снова проваливается глубже в сон и Хёнджин устало вздыхает. Он не думает долго, просто проводит рукой по волосам и голове Феликса. Осторожно и невесомо, как будто боится разбудить окончательно. Но не коснуться его не может. Не может не погладить. Движение получается само собой и идёт откуда-то из глубины груди, что руки сами тянутся. "Почему ты меня остановил?" "Потому что ты не знаешь, что будет завтра" А то, что Феликс сказал ему, — что это вообще значит? Слова Феликса были слишком неоднозначными и открытыми для интерпретации, а Хёнджин привык к определённости, привык понимать, где он стоит и чего ждать дальше, а здесь всё расплывается, ускользает, не даёт зацепиться ни за что конкретное. Хёнджин трет рукой лицо, пытаясь собрать всё в одно целое. "Если Феликс не боится, если он не отстраняется, если он немного мне отвечает… значит ли это, что он готов? Или это значит, что он просто не уверен?" И тут возникает весьма неприятный вопрос: "А я сам вообще… уверен?" Он замирает, словно натыкаясь на тупик, и некоторое время просто сидит, не двигаясь, позволяя этому осознанию развернуться, оформиться, стать чем-то, что уже невозможно игнорировать. Он хочет этого? Однозначно — да. Но уверен ли Хенджин в том, что делает? В том, к чему это приведёт? В том, что он сможет не отступить, если всё станет сложнее? Сможет ли остаться надолго? Вопрос остаётся без ответа… Хёнджин смотрит на часы. Там половина двенадцатого. Поздно, и надо бы уходить. Но как оставить Феликса в таком состоянии одного? Даже если он захочет, Феликс вряд ли сможет нормально закрыть дверь, да и будить его не хочется, а если что-то понадобится… да, блять, просто уходить Хёнджин от него не хочет! Нет. Сегодня он останется с Феликсом до утра. И утром проследит, чтобы этот герой никуда не пошёл. Знает он его! Проходили! "Спать можно и в кресле, не сахарный — не рассыплюсь" Продолжение следует ...