Vive ut vivas

4

«Волчица говорит своим волчатам: «Кусайте, как я», и этого достаточно, и зайчиха учит зайчат: «Удирайте, как я», и этого тоже достаточно, но человек-то учит детеныша: «Думай, как я», а это уже преступление»

Братья Стругацкие «Хромая судьба»

      В тёмной комнате холодно, нет окон, мебели, углов и свет здесь никогда не включался. Осаму терялся во времени, не понимал, когда наступает утро и приходит вечер, какое сегодня число и сколько месяцев или лет здесь находится. Дазай будто жил в пустоте, чёрной и безграничной. Для него не было ни пола, ни потолка, ни стен. Только его изнывающее от ужаса тело и маленькая красная лампочка камеры, по которой он ориентировался, где верх и низ.       Изо дня в день он не ощущал ничего кроме перманентной агонии и отчаяния, доведённого до такой крайней степени, что комната, в которой он существовал, ощущалась как он сам, — полное ничего и вакуум. И, если бы не боль, сопровождавшая его каждую секунду, Дазай бы подумал, что давно умер, а место, где он пустил корни, ничто иное как забытие, куда попала его грязная душонка. Когда всё это закончится? Осаму больше был не в силах терпеть это тело, свою разрывающуюся от пульсаций голову, темноту, пожирающую остатки разума. Дазай мёрз, ужасно мёрз, каждую клеточку прошибало этим холодом и бархатной дрожью, он поджимал колени к груди, обнимал себя, щупал, сжимая ледяными пальцы конечности, как в лихорадке, но осознавал одно — он всё ещё жив, чувствует и не может дотянутся до такой желанной смерти. Ему не позволят умереть.       Едва он забывался или проваливался в долгожданный сон, всё повторялось. Люди приходили за ним, поднимали на ноги и Осаму содрогался в новой волне холода от хромированных рук, тяжёлых, бесчувственных и таких страшно студёных, как самый толстый вековой лёд. Его вели по неоновым коридорам, ничего не говоря, мимо панорамных окон, которые Дазаю хотелось разбить, вывалиться наружу, вдохнуть воздух, не пропитанный кислым запахом медикаментов и железа, и просто падать, падать, падать, пока тёплый асфальт не прикоснётся к его лицу тонкими живыми пальцами. Но он не мог, просто не мог этого сделать. Дазай не чувствовал своих ног, не чувствовал рук и бешено стучащего сердца, он медленно сходил с ума.       Тугие ремни вновь врезаются в запястья и лодыжки, торс намертво прижимают к металлическому столу, от которого за километр несёт страхом и криками уже отчаливших на тот свет, не выдержавших. В глаза, ослепляя, ударяет люминесцентный свет. Осаму бьётся в истерике, пытается отвернуться, вырывается, совершенно не чувствуя, как на зажатых, как в тески, кистях собирается кровь и шлёпает об пол.

Не надо. Хватит. Остановите. О, Небеса, пожалуйста, я прошу.

      Но никто его не услышит, никто не придёт спасти его, у Осаму Дазая никого нет.       В сгиб локтя входит игла и Осаму заходится в вопле, вот оно, снова, снова это произойдёт. Стимулятор бежит по венам, закипает. Дазай наконец чувствует как неистово в клетке под рёбрами бьётся мышца на самом деле и как сильнее звереет, гвалтом долбя по всему организму. Невыносимо. Его тошнит и во рту собирается слюна, от которой кажется, что он захлёбывается. Осаму трясёт до судорог. Внутренности горят, шипят, как раскалённое масло, будто бенгальский огонь рассыпается на миллиарды и миллиарды искр где-то в груди. Снаружи пронизывает холод. Он неадекватно потеет, словно вся жидкость сочится сквозь кожу, оставляя его полностью сухим и горячим.       — Ну же, не драматизируй, — белое, чистое совсем как девственный снег лицо склоняется над ним и скалится. В искусственных глазах переливается рубиновая радужка, точки зрачков безумно дрожат и Осаму знобит. Жар, окутывающий сознание, не спеша растворяется и реальность постепенно тонет в чане мыльной воды. Зрение неумолимо тухнет, цвета судорожно мелькают, вспышки, пятна, резь, страшно. Осаму страшно, страшно, страшно.       Ему хочется орать, реветь так немыслимо, чтобы все они мучительно попадали и похватались за головы, чтобы стены вокруг рухнули, как домик со спичечных коробков, чтобы он, Дазай, задохнулся от недостатка воздуха и глотка, в которую монстр пихал трубку, разорвалась. Осаму мечется, ноет, невольно глотает шланг глубже и жмётся, пытаясь не дать хлюпающей рвоте в горле выплеснуться. Не получается. Дазая конвульсивно тошнит. Человек в два движения освобождает его запястья и грубо пихает, чтобы тот перевернулся и проблевался. Трубка всё ещё мешает, Осаму инстинктивно пытается её выдернуть, размазывая желчь по губам, и отдышаться, но металлические руки быстрее. От тяжёлых ударов сводит челюсть, шея чешется от трения с резиной и Дазая снова тошнит, потому что он забывает как дышать, а голова, словно приплющенная гравитацией, идёт кругом.       Осаму осознаёт себя в моменте. Он снова крепко зафиксирован, жёстче, чем требовало его слабое тело. Сил едва ли хватало, чтобы дышать, не то что сопротивляться. Веки смыкались сами собой, но Дазай знал — останется в сознании вопреки всему, что с ним бы не делали. Так надо. Скоро всё закончится? Правда?       — Ты сильный парень. Ведь так, а, объект сто одиннадцать? — голос звучал насмешливо, почти кинематографично, обладатель роли упивался этой безысходностью в карем омуте глаз под собой, смотрел жадно, предвкушал и хотел... дьявольски хотел выжать максимум из сегодняшнего дубля, — Приступим? Ну что ты раскис, не плачь, — бионические пальцы невесомо коснулись нервно дрожащей скулы Дазая и стёрли дорожку слёз. Осаму не мог сдержать её. Обжигающе солёная ниточка всё бежала и бежала, неприятно затекала в ухо, и никак не собиралась иссякнуть. Внутри всё подбиралось, будто какой-то бездельник кидал увесистые кирпичи без разбора в каждый уголок органов, который попадался. Мерзко. Как же мерзко. Так мерзко он себя чувствовал. Так грязно. Так беспомощно. Так... одиноко.       Демон. Он просто демон. Как? Как его лицо может быть настолько безмятежным, когда Дазая безудержно подкидывает от каждого вколоченного молотком гвоздя? Осаму стискивает зубы, проглатывая стоны, и машинально пытается вцепиться в плечо, но только бессмысленно дёргается и срывается на вой, не сдержавшись. Толчок, второй, третий, седьмой. Да когда же ты прекратишь?!       — Ты не справляешься, ты в курсе? — обезумевший алый взгляд впивается в замученное лицо Дазая. Осаму тяжело дышит и бледнеет пуще прежнего, когда хромированная ладонь до предела сжимает онемевшее плечо, не отрываясь от бегающих в ужасе глаз. Гвозди проседают, вбиваясь в тело до отказа вместе с круглыми шляпками, и Осаму невнятно скулит, как подстреленная собака.       — О, нет... — с вызовом тянет Дазай, надрывно смеясь, — это твоя... отрава херовая... Регенерация? Ты кто... блять? Бог?       — Да, — ответ твёрдый, раскатистый, такой, что категорически веришь, не сомневаясь, — А ты бракованная тварь, что не может стать совершенной. Осознаёшь, что это значит? — его улыбка блаженна и Осаму понимает, ему конец, никогда, никогда больше, вскинув голову, он не увидит звёзд и солнца, и жизнь его оборвётся, глядя в пару суррогатов цвета кармина.       У Дазая темнело в глазах, желудок сворачивало, мысли путались пляшущим почерком и он упал бы, если б стоял, разумеется, однако Осаму продолжал смиренно лежать, прикованный физически и морально. Его ломало от непонимания происходящего и неизвестности. Тягучее, липкое ожидание, пронизанное болью. Он сроду не верил в Высших, тех, стоящих над всем бренным миром, но сейчас Дазай молил Небеса не дать ему выжить. Он не выдержит больше.       — Знаешь, почему я есть Бог? — монолитно спросил голос со стороны.       — Ты ёбаный психопат... почему.       — Это был риторический вопрос, — усмешка. Что-то зазвенело, рассыпаясь, и Осаму внутренне сжался, — Человек и есть Бог, твой мозг Бог.       — Что... что ты несёшь?       — Не отвлекайся. Мы живём на двух уровнях. Первый — наш. Обычный, жалкий, где человек живёт по ГОСТу, по установкам, которые впитывает в своё поистине духовное тело всю короткую жизнь, рамки которой сам же себе и ставит. И мозг всё время спрашивает тебя: «Ты здесь? Ты здесь?» Второй уровень — неосознанный.       — Ты больной, блять.       — Второй уровень — неосознанный, — он повторился, вновь нависая над Осаму, — И ты его не осознаёшь. А там происходят биллионы операций, — алые импланты недобро сверкнули. Вне видимости взора, внизу, раздался характерный «вжик», вынуждая Дазая буквально слиться спиной с ненавистной кушеткой, — А ты тот жалкий человек, пустышка, что следует руководству, неспособный выйти за границы разума, испытать все возможности, — белое лицо почти впечаталось в него, но тут же отстранилось, демонстрируя саморез, зажатый в пальцах, — А в действительности твой мозг способен на всё. Ты Бог.       Дазай готов был оглохнуть, лишь бы не слушать больше этот бред. Казалось, ещё немного и он потеряет рассудок. Но Осаму не хотел терять себя! Не здесь, не так, не прибывая в страдании. Это что-то ирриальное. Скажите, скажите, что это неправда! Это не может происходить с ним...       Тонкая кофта на Дазае трещит оглушительно. Ни разу за свои двадцать два года он не слышал столь пронзительного звука как этот, громкого настолько, словно череп дробили в щепки изнутри. Потому что кричал он сам. Этот истошный, леденящий кровь звук издавал сам Осаму. Шуруповёрт сноровисто скользил по оголённым рёбрам, вворачивая тонкие саморезы в кости с ювелирной точностью.       — Вся наша жизнь в установках. С самого детства, — не останавливаясь, продолжил вкрадчивый голос. У Дазая сводило глотку от воплей, — Ребёнок смотрит на бабочку, на голубя, но он же не знает изначально, что это или кто, пока ему не говорят об этом, мол это птица — голубь, а это бабочка. И вот как только ребёнка убеждают, что голубь это голубь, а бабочка это бабочка, он перестаёт видеть суть. Понимаешь?       — Прекрати!       — Не верный ответ, — голос удовлетворённо смеётся, а у Осаму спирает в груди, он даже не может вдохнуть, чтобы закричать снова, когда очередной саморез вбивается в ребро. Больно, больно, больно, больно, больно, как же, блять, больно, — А теперь подумай хорошенько. К чему я клоню? Реальность твоего мозга безгранична. Просто тебе с самых пелёнок вдалбливали в голову. Корова говорит «му», а не «кукареку». Почему корова собственно вообще «говорит»? Почему не каркает? Это ещё один вопрос, над которым тебе стоит подумать.       — АААААА!       — А если ребёнку отрубить фалангу пальца, знаешь, что она отрастёт? Почему? Потому что ребёнок не знает, что она не может отрасти. А взрослый человек уверен, что это невозможно, — голос оборвался и Осаму почувствовал как холодок от хрома плавно крадётся по разгорячённой плоти. Бионические пальцы скользили по жирной крови, поднимались вверх к груди, потом вниз, стучали по бокам, что Дазаю стало щекотно и он зашёлся в истерическом смехе, ощущая как сталь в костях ходит ходуном от каждого движения, — Вернёмся к тебе. Регенерация. Ты не веришь. А это возможно. Выйди за пределы.       — Сука... — Осаму завыл, — невозможно.       — А ты верь, верь, что возможно. На тебя повлияли, убедили, что невозможно. Но это не так. Поверишь, истино захочешь и твоё тело, разум будут свободны. Боль уйдёт. Ничего не останется. Мозг может дать всё, что ты хочешь. Ты не умеешь им пользоваться.       Дазай не мог определиться, какое чувство господствовало внутри, ему хотелось хохотать от абсурдности своего положения и в то же время забиться в угол, спрятать лицо в коленях и успокаивать себя, гладить по голове, по горящему плечу, мучительно ноющим рёбрам, хотелось вырвать демону рядом с ним кадык, вгрызться в проклятую белую шею и терзать, терзать, терзать, пока череп не оторвётся, чтобы потом взять эту юродивую физиономию и выдавить красные глаза пальцами. А прежде всего изувечить его тело до неузнаваемости, в сто крат хуже того, как тот поступал с ним. Осаму сорвался на безудержный смех.       — Да ты в приподнятом настроении сегодня, я смотрю. Продолжим?       — Нет! Нет. Не надо. Не надо!       Дазай потерялся в пространстве. Он не понимал, где находится, сколько времени прошло с начала этого кошмара. А, может, всё уже давно закончилось? Эту смешную мысль он отбросил первой. Конца быть не могло. Бесконечная партия, где Осаму заведомо проигравший.       Тело невыносимо горело, словно бы всего его с пят до макушки ошпарили кипятком. Рука, казалось, совсем потеряла возможность двигаться самостоятельно, плечо пекло, а в местах, где с усилием были вбиты гвозди, зияли пустые дырки. Сукровица, смешавшись с кровью, засохла и неприятно стягивала кожу на рёбрах. Дазай мысленно представил, как сидя в темноте, будет оттирать подушечками пальцев багряную корку и хлопать в ладоши, чтобы сбить кровавую пыль на пол. Следовало заплакать. Ведь ситуация и впрямь была очень слезливой. Впрочем, Осаму хватило лишь на, чтоб приподнять голову.       — Лежи, милый, — чья-то тёплая ладонь мягко осадила его, надавливая на голую грудь. Дазай чуть повернул лицо, искренне стараясь рассмотреть человека напротив, но зрение всё так же плыло и ему не оставалось ничего кроме того, как периодично жмуриться в попытках сфокусироваться. Это не были те безжизненные хромированные пальцы, от которых замерзал каждый краешек души. Это были живые, изящные кисти, заботливо сжимающие его запястье. Впервые за срок пребывания здесь Осаму ощутил тепло настоящего человеческого тела и впервые захотел разрыдаться от счастья.       У него была куча вопросов, но рот упрямо отказывался воспроизвести хотя бы один из них, получалось только мычать и то еле слышно и как-то чересчур жалобно.       — Всё в порядке, — неуверенно произнёс нежный голос, женский, ласкающий слух, — Сейчас станет полегче, — девушка качнулась, отстраняясь на секунду, и Дазай наконец увидел, что у изголовья стояла капельница, с которой возилась эта прекрасная незнакомка. К нему вернулась способность видеть. Надо же. Раньше, чем обычно. Или ему просто хочется в это верить.       Небрежный пучок волос с оттенком клубничного пунша забавно подпрыгивал при каждом даже микродвижении, абсолютно контрастируя с общей блеклостью образа, но это на удивление смотрелось довольно гармонично. Осаму никак не мог отнять взор от её точёного профиля. Лирического и вместе с тем строгого, будто пропитанного тяжестью опыта.       — Вы так потрясающи, что боль решила покинуть меня, — тихо вымолвил Дазай, улыбаясь уголком посиневших губ. Какая великолепная галлюцинация. Если у него действительно поехала крыша, то Осаму не желал, чтобы она вставала на место. Лучше стать душевнобольным, видеть её, чем оставаться в здравом уме и осознавать весь происходящий ужас во всём объёме.       — Если боль и покинула тебя, то благодаря морфину, — она горько усмехнулась и развернулась, встречаясь с Осаму взглядами.       — У вас безумно красивые глаза. Я думал, что никогда больше не увижу рассвет, но вы перевернули мой мир.       Незнакомка успокаивающе улыбнулась, осторожно сжав его ладонь своей. Её движения были легки и бесшумны, спина ровная, бледное лицо непроницаемо, взгляд сдержан, и всё же Дазай видел её насквозь, не задумываясь. Осаму давно лишился искусства сострадания, но эту девушку ему почему-то было на редкость жаль. По сравнению с его медленно остывающим телом она была почти что горячей, а, значит, реальной. Вне сомнений. Он бы хотел сказать: «Знаете, ваша удача поразительна, это не я держу вас за руку, а вы меня», однако незнакомка рядом с ним, в этой комнате и уже не имеет значения, кто охраняет чужую жизнь, а кого водят по лезвию. Они вдвоём — заложники. И они здесь. Здесь, чтобы страдать до последнего.       — Кто вы?       — Объект номер три.       — Вы тут давно, — не спрашивая, констатирует Осаму.       — К моему несчастью.       — Тоже ощущаете себя бессмертной?       — Если бы. Скорее грешником.       — А как же наш названный Бог?       — Я тебя умоляю, машу вашу. Если он Бог, то я здесь по собственной воле, — с сарказмом проговорила девушка. Её лицо оставалось всё таким же равнодушным, но опечаленный взгляд невольно скользнул вниз, цепляясь за что-то, чего Дазай никак не мог видеть. Ему стало любопытно и он решил приподняться, но номер три сразу уложила его обратно, вызывая у Осаму неописуемый восторг одним касанием. Тепло её пальцев разливалось по телу рябью наслаждения. Морфий, славный морфий рождал такую неприличную эйфорию, что боль, рвавшая тело и душу в клочья, обращалась в оргазм. Всякое прикосновение током пробегало по коже, снимало напряжение и добровольно принудительно делало Дазая податливым комочком нервов.       — И всё же... что там такое?       — Ты про кольцо? — девушка подняла кисть и Осаму довольно улыбнулся, утолив интерес. Массивный, но аккуратный перстень в форме половинки вороньего черепа приятно блестел в свете неоновых ламп, переливаясь фиолетовым. Перекрёстные линии с узорами добавляли смысла, украшение обретало ценность.       — Скандинавский компас?       — Венгвизир, — подтвердила она, всматриваясь в засечки, — Парное. Второе у очень близкого мне человека. Но я даже не знаю... жив ли он.       — Боюсь, мы никогда об этом не узнаем. Поэтому. Верьте, что жив, — Дазай меланхолично улыбнулся, смотря в её выразительные глаза, и повернул голову к потолку. Девушка молчала, слова были лишними, оба понимали, что им ничего не светит кроме напрасной надежды.       Они виделись часто, Осаму бы сказал ежедневно, но он так и не разобрался во времени, происходили ли их встречи по нескольку раз в день, каждый день или раз в неделю, потому предпочитал считать эти «свидания» просто частыми. Номер три появлялась незаметно и также незаметно уходила, исполнив свои врачебные обязанности. Она была фармацевтом. Ещё до того как Банши взяла мир под свой контроль. А теперь не к месту своей фантастичной живучести была вынуждена плясать под чужую дудку, поддерживая жизнь в смертниках на отметке в «протянет ещё сколько-нибудь». Казнь откладывалась. И Дазай вновь лежал на пыточном столе.       — Кажется, морфин больше не действует. Может, увели...       — Нет.       — Мне больно.       — Я не могу увеличить дозу. Это и так... слишком много.       — А вы садистка.       Осаму честно старался держаться, но с каждым новым шрамом на теле он всё больше ощущал себя числом, номером сто одиннадцать. Последние крупицы здравомыслия стремительно покидали его вместе с пущенной кровью. Дазай переставал быть человеком. И возомнивший себя Богом упрямо подкреплял эту мысль, вводя в вены вещества в ряд с убеждениями.       — Как тебе новые апартаменты? — наклоняясь, спросил безумный голос. Осаму лежал на животе, уткнувшись лицом в проём кушетки. Исчирканный бордовыми разводами пол перед глазами обрубал последний якорь, ведущий к свободе. Выхода нет.       — Гм.       — Молчишь? Ладно.       Демон грубо дёрнул его за руку, выворачивая для удобства, и Дазай сжал зубы, шипя. Столько молитв было отправлено Небесам, столько отчаянных воплей слышали эти стены, столько усилий потрачено, чтобы сохранить трезвость, и всё тщетно. Тонкие иглы врезаются в тело и голос елейно сообщает:       — Это тетродотоксин. Он тебя парализует, но все нервные окончания будут работать как прежде. Ни шанса на движение и целая гамма чувств. Отменная штука. Не правда ли?       Осаму из последних сил натягивает улыбку, паника накатывает, застигает врасплох, и приходит окончательное понимание конца. Жизнь вопреки россказням самоубийц или переживших клиническую смерть не пролетает слайдами, нет сожалений и предсмертных желаний, лишь безнадёга и ужас неопределённости. Ничего не изменить.       — Адреналин, — шприц падает, скачет по полу и тормозит у самого колёсика. Дазай сверлит опустошённый цилиндр взглядом, пытается отвлечься, но страх не даёт дышать, — чтоб ты не вырубился. Чувствуешь, как стучит твоё сердце? Моё тоже, признаться. Я взволнован, — он предвкушающие хихикает, а Осаму колотит от переизбытка эмоций и мнимого ощущения ломающейся грудной клетки, — Физраствор, — игла грубо входит в вену и демон досадливо ворчит недовольный работой, вздыхает и с силой её выдёргивает, — Я не очень аккуратный, извини. Обычно этим занималась номер три, но... Ты знал, что человек, ограниченный рамками, не сможет выжить без сердца? Она так кричала, так прелестно кричала.       Мертва... Он убил её. Убил!