Vive ut vivas

7

«В жизни случается даже самое невероятное. Нужно просто быть смелее»

Рю Мураками

      — Я не записывался в волонтёры.       — Просто сделай что просят, — устало ответила Жанна и потёрла точку между бровей, — Пожалуйста. Хорошо?       — Ладно.       — Славно, — девушка хлопнула багажником автомобиля и впихнула в руки Осаму аптечку.       Скарлет не хотела сегодня больше садиться за руль, но оказалось, Дазай в этом деле профан, а у них мотоцикл, машина и полумёртвый Чуя в отрубе. Вопреки плохому самочувствию и нежеланию пришлось быть водителем. Тачихаре за неимением выбора выпал жребий вести байк.       Лиловый Скайлан следом за Мичизу плавно тронулся и выехал на дорогу. Жанна прибавила громкость автомагнитолы. Песня с приятным мотивчиком окутала салон флёром спокойствия и чем-то светлым, однозначно позитивно сказывающимся на поднятии духа.

Spiller — Groovejet       

      Она расслабленно вздохнула. Домой. Наконец-то домой. Это был самый долгий и мучительный час в её жизни за последние несколько лет, напомнивший, что они далеко не в сказке, а мир полон дерьма, крови и пота.       — Как он?       — Дышит. Вроде, — безразлично отозвался Дазай и задумчиво поднял бровь. На зеркале заднего вида, в которое периодически поглядывала Жанна, висела пластиковая раздетая кукла, подверженная шибари, и картонный диффузор с жирной надписью SEX. Осаму не знал, удивляться ему сейчас или поберечь психику до следующей шокирующей находки, которая непременно обнаружится. Любопытной, однако, компании он попался.       — Нравится? — издевательски протянула Скарлет, — Это мы с рыжим придумали.       — Оно и видно.       — К чему ты клонишь? — Жанна фальшиво рассердилась.       — Думаю, не ошибусь, если промолчу, — Дазай, чуть сощурившись, расплылся в откровенно лицемерной улыбке.       — А ты с характером, да?       — Как и все вы.       — Туше.       Осаму триумфально, уже более искренне улыбнулся, довольный сказанным, и откинулся на спинку сиденья, возвращая себе флегматичное выражения лица.        Чуя, болтавшийся туда-сюда, как поплавок в проруби, всё-таки не уседел на месте и свалился, уткнувшись носом в плечо Дазая.       — Смотри, он сам просит, чтоб ты его подлечил, — не сдержавшись, прокомментировала девушка. Она потихоньку приходила в себя и привычное шкодливое настроение, как первый и самый значимый показатель дееспособности, её радовало.       — Иди ты.

Think of tomorrow Думая о завтрашнем дне, We beg, steal or borrow Мы просим, крадем или занимаем, To make all we can in the sun Чтобы сделать все, что только можем, чтобы остаться под солнцем. While we are moving Пока мы движемся, The music is soothing Музыка успокаивается, Troubles we all have begun А наши проблемы только начались.

      Дазай с превеликим удовольствием выкинул бы развалившегося на нём парня за борт при первой же подвернувшейся возможности, но будь проклята эта женщина в водительском кресле. Осаму не хотел себе в этом признаваться, но он её позорно побаивался. Если на Чую она смотрела с материнской заботой и какой-то изощрённой в его видении  любовью, то на него Жанна смотрела волком. Кровожадно, холодно, раздавливая авторитетом. Да, Скарлет поделилась с ним одеждой и Дазай сидел в её белых кроссовках, она не добила его при встрече, накормила, однако жесткость сегодняшних дней неминуемо покорёжила её сердце. И это нельзя было отрицать. Жанна не так проста как кажется. Она хладнокровна, наблюдательна, расчётлива, обладает мужеством и неоспоримой харизмой, располагающей к себе людей. Жанна Скарлет — человек с двойным дном, которое Осаму намерен вскрыть.       — Ненавидишь меня? — Дазай осторожно перекладывает Чую к себе на колени. Тот что-то неразборчиво мямлит и забавно хмурится во сне, сводя рыжие брови к переносице.       — Странно, что ты спрашиваешь это у меня. Не я набила тебе морду, — с кривой усмешкой отвечает девушка.       — Ну так. Ненавидишь?       — Было бы за что, — Жанна с досадой вздыхает и смотрит в зеркало заднего вида, — Там где-то антисептик и влажные салфетки. Я не ненавижу тебя. Мне всё равно. И я вряд ли промахнусь, если скажу, что ты не другого мнения.       — Проницательно.       — Опыт, детка.       — Убила бы меня?       — Так хочешь услышать да?       Исчерпывающий диалог. Оба молчат.       Скарлет прибавляет громкость, намекая на желание преодолеть оставшийся путь в тишине, и закуривает. Скайлан набирает скорость.

LImp Bizkit — Behind Blue Eyes

      Замысловатые, изменившиеся до неузнаваемости всего за год пейзажи мелькают за стеклом, как конфети, и Осаму задумывается. Здесь ли он когда-то жил? Здесь ли его лишили свободы? Новый мир ни капли не привлекателен. Неон чужд, несуразен серым высоткам. Нелепы тонны стали и проводов. Откровенно безвкусна вульгарная оболочка, в которую завёрнут город, словно слепой архитектор и немой маркетолог, не найдя общего языка, взялись за пластилин и вылепили нечто, что теперь лежало у горизонта. Смехотворно.       Дазай вздрагивает и отрывается от окна, когда ловит себя на ощущении тепла, скользнувшего по кончикам пальцев. Точно.       Чуе спокойный сон был неведом, судя по всему, и при очередном непонятном ворчании он перевернулся, ткнувшись щекой в ладонь Осаму. Чуя скорее всего и не подозревает, но он будто постоянно голый. Настолько тот прост. Стоит взглянуть в его бледное веснушчатое лицо и всё ясно, как день. У него выразительная мимика, яркие, говорящие глаза, несложный язык тела и совершенно открытая, добрая, понимающая душа.       В Накахаре нет никакой интриги и Осаму даже скучно.       Дазай вытаскивает сразу несколько влажных салфеток по случайности. Две тысячи девяносто восьмой год, а как решить такую бытовую мелочь, так и не придумали. Нонсенс.       Он ненадолго замирает, глядя на рыжую голову на своих коленях, и не знает, с какой стороны подступиться. Осаму чувствует себя странно. Накахара не вызывает в нём заслуженной ненависти после утреннего эксцесса, лишь лёгкую ответную неприязнь от не задавшегося знакомства и натянутый порыв вмазать ему как следует, потому что Дазай не хочет показаться терпилой. А ещё он понимает, что вся враждебность Чуи невсерьёз. Будь Накахара по-настоящему безжалостен, бессердечен или заимствовал от Жанны хотя бы чуточку расчётливости за период их сожительства — убил бы его сразу, еще там, не открывая клетки, но он сохранил ему жизнь.

Непозволительно быть таким хорошим.

Не в этом мире.

      Всё ещё сомневаясь в собственном здравомыслии, Осаму невесомо притронулся к гладкой коже. Неловко, но он ведёт от подбородка к скуле и пыльные разводы под несмелым движением смазываются, впитываясь в салфетку. Словно нарочно, Чуя вздрагивает и подставляет вторую испачканную щёку. Дазай почти филигранно, чтобы не задевать излишне чужое лицо, смахивает слипшуюся медную чёлку на бок. Не смотря на грязь и кровь, мягкие локоны приятно щекочут пальцы. Непривычно. Дазай столь давно не касался человека вот так, что всё действие ощущается чем-то интимным, неуклюжим и смущающим как первая близость. Что он вообще творит? Это неправильно. Он не должен был начинать, потому что теперь хочет продолжить.       — А чего покраснел-то? — больше от удивления спросила Скалет. Она не надеялась на ответ, но Осаму со всем имеющимся пофигизмом, собранным по крупицам, всё-таки реагирует:       — Жарко.       — Ну да, рыжий горячий парень.       — В машине душно!       — Как скажешь.       — Я серьёзно, — Дазай недовольно поморщился и, выдернув из-под Чуи джинсовку, скорее похожую на рыбацкую сеть, кинул её ему на лицо.       — Конечно. Я так и сказала.       Ему захотелось показать язык или пнуть по спинке кресла впереди, чтобы выразить своё негодование, но он лишь вскрыл баночку антисептика и смочил ватный диск. Так поступают только дети. И Накахара. Осаму вспомнил, как тот отправил в полёт зажигалку, когда рассердился. Дазай выше этого. Его эмоции должны оставаться при нём.       — Это можно снять?       Скарлет обернулась, не поняв вопроса, и кивнула:       — Да. Там нажми и сдвинь эту фитюльку. Увидишь.       Тонкий браслет с тихим клацаньем расстегнулся. Осаму поднёс его поближе, рассматривая. Совершенно простенький дизайн. Тёмный, цвета мокрого асфальта хром, узкая, будто стеклянная, красная полоска по всей длине, овальная застёжка, напоминающая переключатель с надписями «off» и «on» где-нибудь на допотопном калькуляторе. Такая маленькая, а такая опасная вещица.       — Сюда давай, — протянув руку назад, распорядилась девушка. Чрезмерное любопытство Дазая её напрягало.       — Да на. Больно надо.       — Одолжение мне делаешь? — Жанна закинула браслет в бардачок.       — Говоришь как тётка сорокалетняя.       — И про старуху бывает порнуха! — она решила отшутиться. Ни сил, ни желания переператься дальше не было. В мыслях стояла отчётливая картинка её комнатушки с манящей, пахнущей порошком постелью. Не терпелось добраться домой и прилечь отдохнуть. Причём как можно быстрее. Подавление воли сказалось на организме явно негативнее, чем она предполагала, — в глазах ежесекундно дёргались разноцветные пиксели, мешая обозрению, а икроножные импланты пульсировали, словно крошечные человечки где-то под искусственной кожей без передышки долбили по мышцам своими крошечными молоточками. Левая рука потеряла чувствительность полностью. И по-хорошему следовало сообщить о дурном самочувствии хотя бы Осаму, потому что именно он сидел в одной с ней машине и в случае чего мог взять ситуацию под свой контроль, но гордость не позволяла. Да и доверия к нему не было. Осаму Дазай — потенциальный враг. А для врага нет более упоительного зрелища, чем крайняя слабость и внутренний упадок сильного человека.       — О, самоирония.       Девушка переключила трек на более энергичный и выкрутила громкость магнитолы на пятьдесят. Больше шума — меньше шанс потерять связь с реальностью. Реплику Дазая Скарлет оставила без внимания, свято веря в то, что тот заткнётся.

Type O Negative — Anesthesia

             — Вы с ним в отношениях? — не заткнулся.       — Ты сам себя закапываешь. Метишь на место бойфренда?       — Просто хочется понимать, куда я попал и что у вас происходит, — скучающе произнёс Осаму, промакивая ватой посиневшее от игл запястье Чуи. Безбожно пропитанный сукровицей спонж улетел под сиденье. Он уже трижды прошёлся антисептиком по изорванной коже, а едва заметные точки не переставали кровоточить. Это начинало раздражать.       — Вечером поговорим.       — Хорошо, мам.       — В лоб дам. Какая я тебе мам?       — Мама злая сегодня.       Жанна церемониться не стала и действительно дала в лоб. Осаму такого поворота не ожидал. Особенно в удалённом формате. Кисть девушки отщелкнулась от основной части и буквально по воздуху домчала к цели, шлёпнув парня тыльной стороной меж бровей. Дазай сделал мысленную пометку: «Жанна дважды не предупреждает». Скарлет поняла, что сделала ошибку.       Зрение рассыпается сотнями рваных линий, суррогатные конечности клинит и Жанна не справляется с управлением. Скайлан резко виляет, слетая к обочине, и дребезжит, наезжая на мелкую гальку. Скарлет по памяти, руководствуясь последним чётким изображением, выворачивает налево и возвращает авто на трассу.       — Хватай руль! Бегом!       Осаму не успел и моргнуть, настолько стремительно всё произошло. Их с Чуей подкинуло, бросило сначала в одну сторону, потом в другую и вот они уже в прежнем положении, а девушка на месте водителя выкрикивает такие страшные вещи.       Дазай, не глядя, сталкивает Накахару, надеясь, что тот хотя бы не упал, и перевешивается вперёд, цепляясь за кожаную баранку. Жанна больше ничего не говорит и её рука безвольно сползает с руля. У Осаму даже не было возможности спросить, что, мать его, делать. Вот параша. Мичизу, уехавший дальше, ничего не замечает. Чуя спит, как убитый, а Дазаю, сука, до чёртиков жутко.       Приблизительно в километре от них, если память его не подводит, поворот и он вспоминает все матерные слова, потому что ебал Осаму в рот эти новые технологии. Это даже не механика и тем более не коробка-автомат. Что за дьявольская машина?!       Накахара не может не знать, как управлять этим корытом. И Дазай решается на подлость во имя целости и сохранности их жизней. Сегодня смерть не входила в его планы. К счастью или к сожалению, правда, это открытие он так и не понял. Совсем не до этого!       Осаму подглядывает назад, стараясь удерживать руль в одной позиции, и с размаху пинает Чую ногой. Ноль реакции. Кто бы сомневался. Он предпринимает ещё несколько попыток, но парень лишь растекается по сиденью и удовлетворённо сопит, словно на сеансе тайского массаже. Вот же ж непробиваемый! Дазай заносит кроссовок для следующего удара, как от неожиданности пугается и разжимает пальцы. Жанна, потеряв контроль над телом, решила пробить своей башкой в сигнальную кнопку.       — АААА! Ебать...       — Блядство! — Осаму хватается за упущенный руль, отодвигая девушку, и, не хотя, но благодарит Скарлет за содействие. Не в слух, разумеется.       — Чё случилось?!       — С добрым утром, спящая красавица! — перебарывая внутреннюю трясучку, выпаливает Дазай, — Женщина-робот нас покинула. Будь добр, подскажи... КУДА, БЛЯТЬ, ЖАТЬ?! — Осаму орёт и, кажется, до Накахары крики доходят быстрее, чем слова. Чуя резко садится, соображает что-то с мгновение, молча отталкивает Дазая назад и перелезает на пассажирское кресло, проявляя все чудеса манёвренности. Миниатюрность в подобной ситуации — неоспоримый плюс.       На приборной панели загорается зелёная кнопочка. Скайлан постепенно снижает скорость и плавно, будто покачиваясь на волнах, продолжает движение. Громкость музыки уменьшается до минимума.       Дазай почувствовал себя туго мыслящим, потому что вновь не успел ничего понять. Гондон, который он раздул до размеров дирижабля, сдулся обратно. Проблема оказалась легко решаемой, просто немного внезапной для него и осложнённой неумением водить новомодные консервные банки.

Movement — Lace

      — Всё в порядке? — просунув голову между спинками кресел, поинтересовался Осаму.       — Да, — Накахара привёл ручник в вертикальное состояние и нажал на сенсор сверху. Со стороны водителя всплыл полупрозрачный экран пилотажа, который парень тут же подтянул к себе, — Молодец, не зассал.       — Забей, — на выдохе произносит Дазай. Он хотел ответить иначе, выкинуть что-нибудь ядовитое, но в горле встал ком. Минутой ранее активно скачущий по салону и сладко отсыпавшийся всю дорогу Чуя больше не выглядел таковым.       — Чуть-чуть и доедем, — хрипло сообщил Накахара и вытер дрожащими пальцами скопившиеся в уголках век слёзы. Его лицо на фоне покрасневших от лопнувших капилляров глаз неестественно белое, такое, будто он вот-вот и хлопнется в обморок. Губы синие, как у утопленника, близкие по оттенку к взгляду. Скулы неожиданно острее тех, к которым прикасался Осаму. И даже огненно-рыжие волосы кажутся блеклыми, нарисованными акварелью. Он словно быстро постарел и похудел на несколько килограммов.       — Не могу не уточнить. Нормально доедем?       — Более чем.       — Это тоже гравитация?       — Ага. На мотоцикле ехали?       Чуя смахивает экран на колени и сползает сам, вытягивая ноги настолько, насколько позволяет устройство машины. Сказать, что он устал, — соврать. Он дико заебался.       Рана на предплечье снова открывается и Накахара, не зацикливаясь, грубо вытирает руку о ткань майки. Дазай про себя шипит. Больно же, ёб твою мать.       — Эй.       — М? — он слишком измотан, чтобы заставить себя повернуть голову хотя бы на миллиметр, веки полуприкрыты и бесконечная полоса асфальта за лобовым окном — самое успокаивающее, что Чуя когда-либо видел. Они могут разговаривать без зрительного контакта. Он не утруждает себя тем, чтобы посмотреть на Осаму.       — Руку.       — Я же тебе зуб выбил.       — Руку.       Чуя всё-таки роняет лицо на бок. Дазай как-то напряжённо поджимает сухие губы и задерживает дыхание. Его пустые, горькие глаза вселяют сиюминутную потребность выпить кружку американо. И Накахара тяжело сглатывает, осознавая насколько сильно он обезвожен. Осаму, кажется, забывает, что человеку присуще моргать по крайней мере каждую вторую секунду и Чуя проваливается всё глубже, грозясь увязнуть в кофейной гуще по самое темечко.       — Не смотри на меня так, — в унисон, словно на посмешище судьбе, произносят парни. Услышь их Скарлет и следующей фразой стала бы фраза про миндальную связь.       Они ничего друг другу не говорят. Чуя хмыкает, отворачиваясь обратно, и подаёт руку Дазаю. Антисептик неприятно жжётся, опаляя мясо под кожей, будто вспоротой канцелярским ножом. Накахара скрипит зубами. Боль действительно отрезвляет и он чувствует себя куда бодрее, чем до этого, но лучше бы это было блядское американо. У него не было времени оценить ущерб, нанесённый телу и Чуя не сдерживается, чтобы посмотреть. Влажные края раны, словно натянутые струны с двух концов, ходят из стороны в сторону под чужими пальцами и жёлто-розовые выделения пачкают вату, пропитанную бетадином. Наружу ничего не вылезло, не алеет мышца и только тонкая белёсая плёнка фасции совсем не симпатичного вида выглядывает из своего не типового окошка. Порез не такой глубокий, как он думал, но длинный и достаточно широкий. Ни малейшего сомнения — нужно зашивать. Йосано ждёт далеко не приятный вечер под скрип кровати, а хирургическая нить и игла. День сегодня паршивый. Для всех.       Дазай умело перематывает бинтом предплечье, завязывая аккуратный бантик с внутренней части, и стирает влажной салфеткой кровь.       — Не противно тебе? — выдавливая усмешку, спрашивает Чуя.       — Нет, — будь Осаму неженкой, его бы уже стошнило, но собственные шрамы ещё болели.       — Там... что с тобой делали?       Рука Дазая дрогнула и стеклянный бутылёк антисептика глухо бухнул об дно, проливаясь. Он ожидал вопросов касаемо себя и прошлого, это неизбежно, однако сейчас не тот момент, Осаму не был готов.       — Прости-прости, — Накахара чуть ли не полностью, в три четверти, развернулся и поднял ладони в неловком жесте, — Сглупил. Ничего хорошего там явно не происходило.       — Спасибо, что подумал, — Дазай грубо вернул кисть Чуи в свою и кое-как, спеша, обработал запястье.       — Знаешь, болт я на тебя клал, честно говоря.       — А ты прямолинеен.       — Неважно. Я про то, что не отдам тебя никому.       — Звучит двусмысленно.       — Ебать тебя тяпкой! Дослушай хотя бы, — не выдержав, взорвался парень, — Твоя моська стоит сраные двадцать пять миллионов и кем бы ты не являлся, я тебя не отдам, — указательный палец свободной руки ткнулся Осаму в лоб и тот поднял взгляд, встречаясь с голубыми, проясневшими глазами Чуи. Неприлично близко, — Понимаешь?       — Понимаю.       Накахара не отвечает. Кивает и внаглую смотрит на забавно покачивающуюся чёлку цвета каштана. Волосы Дазая кажутся жёсткими и тяжёлыми. Хочется потрогать, чтобы убедиться.       — Следи на дорой.       — Мы на автопилоте.       — Значит, можно на меня глазеть? — Дазай, не отрываясь от работы, плотным слоем бинта кутает запястье.       — А кто мне запретит?

Четвёртая зона, район Гольтепа Плюс

15:07

      Чуя вырубается сразу, как только Жанна оказывается в постели, иммунодепрессант в крови, а прямо по траектории и вниз его любимый, офигенно мягкий, удобный и большой надувной матрас. Всё остальное позже.       Осаму спать не хотел. Устал он лишь формально, поддавшись общему убитому и какому-то осязаемо серому настроению. И, не найдя, куда приткнуться, решил осмотреться. После слов Накахары в машине он уже не сомневался в том, что застрянет с ними на неопределённый промежуток времени, поэтому идея изучить владения — полезная.       Кухню он уже видел, ничего сверхъестественного она из себя не представляла, простенький интерьер не вызывал эффекта «вау» в отличии от... гостиной, наверное. Ремонта в стиле шебби-шик или хотя бы минимализм здесь, конечно, не было, но в целом всё выглядело очень опрятно и занимательно.       Заимствованный у безымённого автомеханника фонарик, легонько колеблясь, висел под потолком и мягко освещал пространство. По центру комнаты лежал круглый, явно ручной работы ковёр с надписью Venus и длинноногой девушкой в коротеньком платье на фоне бомбы с фитилём, как из мультиков. Слева от входа, окружённый тремя мониторами, ютился в углу Тачихара. Дазай ничего не смыслил в программировании, но догадывался, что нетраннер занимался чем-то подобным в данный момент и отвлекать его опасно для жизни. К тому же лимит социальной батареи Осаму на сегодня был исчеран. Молчание сейчас, как глоток воздуха, и прекрасная возможность расставить мысли по полочкам.       Правее дверного проёма, ровно над маленьким холодильником, плакат, почему-то не удивительно, Шварцнегера. Дазай скривился. Дед давно помер, а качки так и продолжают вешать его постеры куда ни поподя, будто иконы. Притянутый за уши фанатизм. Не более.       Чуть дальше огромная плазма, по тонкости конкурирующая разве что с мизинцем на руке младенца, и зависшая в воздухе музыкальная станция размером с яблоко. Вверху что-то не иначе как шаманское, в форме круга, с паутиной из мулине и пятью свисающими нитями, украшенными бусинами и перьями неизвестных птиц. То чёрное, точно воронье.       Ещё правее, считай, антикварная пробковая доска, истыканная такими же устаревшими лет пятьдесят назад кнопками. Странная, не гармонирующая с современностью вещь, которая, разительно, но нравится Осаму больше всего остального в комнате. Всё на ней выглядит таким неестественно живым. Хочется рассматривать. В уголке прицепленные швейными иглами два вязанных чёртика с крестиками вместо глазок и косыми улыбками. Рядом несколько нашивок в виде паука, черепа и волка. Фетровая брошка синего кота на булавке. Вырезанный с пачки сигарет квадрат с бессмысленным предупреждением: «Никотин вызывает зависимость». Проводные, закрученные в непонятную фигуру, наушники. Прикреплённые внахлёст глянцевые цветные карточки. Они едва умещались, некоторые даже выходили за аллюминевые бортики, словно кто-то специально их передвигал, чтобы непременно все до одной были видны. Дазай ни разу не видел чего-то подобного. Это фотографии, несомненно, но какие! Напечатанные, хрупкие воспоминания, которые можно взять, провести пальцами, можно потрогать.       Картинки небольшие и от количества рябит в глазах, однако это ли преграда? Нет. А ещё Осаму так ничего и не узнал о своих новых знакомых, а раз такое дело, он не постесняется и совсем немножечко приоткроет занавес.       Фотография под вязанным чёртиком одна из тех, выходящих за границу. На ней кухня, серый диван и пятеро, еле влезающих в кадр. С краю, закинув ногу на ногу, сидит довольная Акико. Отсутствие дурацкого костюма разнорабочего и улыбка ей идут. Рядышком весёлая Жанна в коротких свободных шортах и белом топе. Ещё без противной тату бабочки на бедре. Из чего Дазай делает очевидный вывод: в подземелье не только маргиналы, но и люди искусства. На другом конце тот самый безымённый автомеханник с лёгкой щетиной, пятном на щеке и в запачканной серой майке, будто его выдернули прямо из-под машины без права на отказ. Кульминация — две рыжих головы в середине. Оба с банкой пива, в одинаковых панамах с принтом канапляных листьев и в гавайских рубашках. Тачихара Осаму интересен мало, а вот Чуя, восседающий на плавательном круге-фламинго выглядит весьма потешно и Дазай, сам того не замечая, копирует его лёгкую, словно подмигивающую, ухмылку. Все остальные на фоне меркнут, становясь посторонними на этом фото, как будто приклееными позже, потому что Чуя самый настоящий из них.       Ниже фотография, сделанная в соседнем боксе. Накахара важный. Стоит, оперевшись на мотоцикл. В солнцезащитных очках, кожанке, тяжёлых ботинках и камуфляжных тактичках. Волосы, собранные в высокий хвост, открывают шею. Тонкий чокер смотрится вызывающе, не к месту, но это Чуя и подобное добавляет ему эпотажа, дерзости и даже какой-то сексуальности. Осаму обрывает себя на этой мысли и переводит взгляд правее.       Ещё лучше. Чуя по пояс голый, с пучком на голове и тату-машинкой в руках. Он не отвлекается на камеру — продолжает работу, напряжёно сведя брови. На стеклянном столике рядом часть женского бедра и видно наполовину готовый контур бабочки. Вот и деятель искусства нашёлся. Не такую информацию Дазай хотел узнать, но во всяком случае творческие личности — личности интересные и уж точно разностороннее киборгов-спорсменов. Да, Скарлет его бесила.       На фото повыше Мичизу вместе с Накахарой сидят на капоте Ниссана, серьёзные, с сигаретами в зубах и явно недовольные выбранным для фотосессии моментом.       Фотография, где Скарлет в стойке на руках. И следующая, сделанная наверняка через минуту, где Тачихара попытался повторить. Не вышло.       Стикер Бендера из мультсериала начала двухтысячных.       Правее располагалось явно поставленное самостоятельно и без энтузиазма портретное фото. Накахара на нём выглядел как-то неправильно грустно. Дазай на автомате отодвинул кулон, свисавший на фотографию, чтобы расмотреть изображение чётче, но тут же застыл, забывая, чем он вообще занимался последние пятнадцать минут. Это был не кулон. На кожаном шнурке болтался перстень из нержавейки. В форме вороньего черепа. С перекрёстными линиями и узорами на шляпке. Венгвизир. Точь в точь как у номера три. Точь в точь как у девушки с волосами цвета клубничного пунша. Осаму не мог ошибаться. Это именно тот второй перстень из пары.       — Эй, не трогай, — вырывая Дазая из размышлений, сказал Мичизу.       — А?       — Бэ! Не трогай, говорю.       — Это Чуи?       — Его, — с подозрением ответил Тачихара, — Откуда знаешь?       — Просто предположил, — Осаму натянул по-детски невинную улыбку. Сегодняшний день становился всё более удивительным, не похожим на реальность. Дазай даже подумал, не впал ли он в кому ещё тогда, когда Накахара, возомнив себя бойцом MMA, набуцкал ему по лицу. Неубедительно. Это действительно происходит.       — Пиздишь как дышишь.       — Чё?       — Хер через плечо! Хватит шататься без дела.       — Мне грядки прополоть или, может, воды натаскать? — Осаму развёл руками.       — Нет, — не оценив шутки, ответил нетраннер. Прозвучало и, правда, глупо, — Сходи собаку покорми.       — Собаку?       — Да собаку. Тебя контузило что ли по дороге? Я не пойму.       — Может, и контузило. Эта женщина нас чуть не угробила.       Мичизу впился в него суровым взглядом, глядя так, будто только и воображал о том, какое красивое отверстие получится, если пустить в голову Осаму пулю-другую.       — Иди нахуй, — Тачихара отвернулся и нацепил наушники.       — Аргумент.       — Душно стало. Съеби уже.       — А собака где?       Нетраннер глубоко вдохнул, силясь успокоиться. Сколько ещё нервных клеток ему пожертвовать, чтобы дожить до завтра?       — В коридоре. Посвисти или покричи. Прибежит.       — Большая собака?       — Очень. Волкодав.       — Шутишь?       — Мне табличку «сарказм» повесить?!       — Ну тебя. Как хоть зовут её? Его?       — Крошка.       Дазаю беседовать с агрессивно настроенным Мичизу наскучило. Нетраннер не проявлял и капли уважения, не говоря уже о скудном словарном запасе, изобилующим бранью. И как с такими отмороженными общаться?       Осаму, миновав штору с уточками, вышел в прихожую и приоткрыл железную дверь. Крошка. Интуиция подсказывала, что что-то здесь неладное. Ох неспроста у животинки эта кличка. Дазай коротко осмотрелся и свистнул. Получилось громче, чем он ожидал. Появляться тем не менее никто не спешил. Он свистнул ещё раз. И тут стало не по себе. Видимость во мраке была на троечку, но это с лихвой компенсировалось до неприличия отличой слышимостью. Тяжёлый бег четырёх лап, сопровождающийся клацаньем ногтей о бетон, доносился буквально отовсюду. Осаму невольно съёжился и всмотрелся в темноту. В одну сторону, в другую. Что-то чёрное с незаконно большой скоростью неслось издалека. Дазай не любил собак и сейчас, видя эту радостную морду, он готов был перекреститься, чтобы его не перепутали с какой-нибудь конской костью.       Тёмное лохматое пятно с разгона влетело в дверную щель и, не сразу заметив человека, затаившегося внутри, сбило его с ног, не успевая затормозить. Осаму зажмурился. Страшно, мать вашу. Увесистая, придавившая его тушка ощутимо трудно дышала, набегавшись, а с разинутой пасти прямо ему на лицо капала тёплая слюна. Желание открыть глаза становилось всё меньше.       — Крошка..? — Дазай несмело сжал выставленные вперёд руки. Мягкая, словно пух, шерсть скользила меж пальцев неровными завитками. Прикольно, но не то чтобы очень.       Собака вдруг заёрзала. Мокрый язык с усилием принялся вылизывать щёки Осаму, размазывая липкие слюни по всему лицу.       — Я не вкусный. Перестань...       Холодный нос ткнулся Дазаю в ухо и тот невольно хихикнул. Щекотно же.       — Слушай, я, конечно, ценю, что ты решил подать себя в качестве обеда, но у нас холодос битком набит.       — Убери её.       — Сам убери, — Тачихаре было весело.       — Ну и уберу, — Дазай вздохнул для смелости и наконец распахнул глаза. Янтарный собачий взгляд смотрел озадачено, изучая, что доверия, признаться, не внушало. Наклонённая чёрная морда, не взирая на клыкастую улыбку, впрочем, выглядела дружелюбно, и Осаму, пока шанс имеется, легонько пихнул зверя в грудную клетку. Крошка на удивление оказалась не тупой и быстро отошла. Крошка, ёкарный бабай! Вот и подвох.

***

      Собака, развалившись на полкухни, обсасывала крупный кусок говядины. Сырое мясо неприятно похрустывало под острыми зубами и то и дело шлёпалось о пол. Дазай старался не смотреть на эту отвратительную трапезу, но Крошка, будто нарочно, постоянно ворочалась и пугала, издавая животные кряхтения под музыкальное сопровождение рвущихся с треском волокон. Не смотреть не получалось.       — Кофе, чай, нахуй?       — Кофе.       — Жа-аль, — расстроено ответил Мичизу.       Они решили перекусить. Ждать фееричного пробуждения покалеченной парочки, чтобы пообедать всем вместе, было бессмыслено. До вечера они вряд ли перевнуться хотя бы с одного бока на другой, а желудок просил жрать непременно сейчас и ни минутой позже.       — Это доберман?       — Скажешь так Жанне и она тебя в стратосферу отправит.       — Теперь мне эта псина ещё больше не нравится, — Осаму в неприязни сморщился. Тачихара рассмеялся, видя как горе-собачник с ногами забрался на диван. Если Крошка решит поиграть, не спасёт даже шкаф. Достанет везде.       — Да-да, а как иначе, — нетраннер поставил на столик две кружки, пачку слайсов и тарелочку с оставшейся от завтрака слабосолёной рыбой, — К слову, это не доберман. Босерон. Уяснил? Запомни. Скарлет зауважает тебя больше, — Мичизу плюхнался рядом с Осаму.       — Всё-таки вы странные.       — Мысли вслух?       — Типа того.       

Четвёртая зона, район Гольтепа Плюс

22 марта, 00:59

      К ночи ни Чуя, ни Жанна не просыпаются, а Дазай не может закрыть глаза из-за храпящей собаки на соседнем диване и воспоминаний, явившихся одновременно отключению освещения. Темнота. Темнота — относительное отсутствие видимого света. Понятие, противоположное яркости. Темнота, которую знает Осаму, совсем другая. Она холодная, пропитанная ожиданием, больная, пахнущая металлом и медикаментами, без углов, потолка и стен, тихая настолько, что слышно бегущую в собственном организме кровь, как если приложить к уху большую ракушку в надежде услышать «море».