Vive ut vivas

8

«Смерть — она реальнее всех наших мыслей о ней. Все ее ждут, все знают, что ее не миновать, но когда она приходит, почему-то все оказываются не готовы к ее приходу» — роман «Дождь»

Татьяна Валерьевна Снежина (1972–1995) — российская певица

      Он так и не смог уснуть.       Под утро голова раскалывалась, отказываясь соображать, болели глаза и мелко подрагивало тело. Свет не горел и, кажется, просыпаться, чтобы стереть эту болезненную темноту, никто не собирался.       Дазай зажал пальцем сенсор на виске и перед лицом всплыл экран. Голубое свечение мягко опустилось на пространство вокруг. У него не было любимого цвета и Осаму никогда не обременял себя его поисками. Зачем искать то, что не имеет абсолютно никакого значения в глобальном плане? Нравится тебе жёлтый, зелёный или цвет бедра испуганной нимфы — всё равно, это ничего не меняет. Но если бы сейчас у Дазая спросили: «Какой твой любимый цвет?», он бы без запинки ответил: «Голубой». Почему? Чёрт его знает. Например, виртуальное окно, зависшее в воздухе, его успокаивало и чернота вокруг больше не была безграничной и страшной. Небо вызывало щемящее чувство тоски. Осаму так много раз смотрел на него через стёкла «Платина тауэр», когда его вели по холодным коридорам, смотрел и грезил стать птицей, быть свободным, но только выбравшись, понял, что ощущение бескрайней свободы, жизни, которое вселяют в людей малиновые рассветы и золотистые закаты — чистой воды фарс. Небо вольно, а мир под ним нет. Человек даже вверх, на облака, смотрит поневоле, потому что красиво, молнии сверкают, самолёт летит, солнце светит, коршун гоняется за воробушком, салют запустили — нужно непременно взглянуть, ведь, когда ещё такое будет? Будет.       Гораздо большую жизнь несли глаза Чуи Накахары. Небо всегда статично, оно не может быть злым, уставшим, весёлым, тревожным, если только метафорично, а лазурные глаза Чуи Накахары могут. Без всяких там метафор и абсурдных сравнительных оборотов.       Дазай бессмысленно прожигал взглядом мерцающие в уголке экрана символы:

г.G, р. Гольтепа Плюс

22 марта, 6:49, +15 c°

      Рано. Чертовски рано, чтобы хоть кто-то проснулся и Осаму готов выть в подушку. Хуже бессоницы только мысли, которые ей сопутствуют, а их столько, что сам Ницше обзавидуется.       Дазай трёт опухшие глаза и открывает местный мессенджер «Bluebird», который скачал вчера по принудительно добровольной рекомендации Мичизу. Приложение закрытое, разработанное исключительно для внутренней коммуникации членов синдиката между собой, и тем не менее не простое. Помимо вкладки с чатами, где у Осаму висело всего две переписки: «Я ебу что ли|inferno», куда он напросился сам, и «Синяя птица» с почти тысячью участников, был выход к общей сети. Непонятно, какими окольными путями, нетраннеры обошли лёд матрицы без потери конфиденциальности и функционала, но факт довольно-таки успешного внедрения на лицо.       Дазай тыкнул на вкладку «Dark web» и над основным экраном появился ещё один, требуя авторизоваться. На платформу, куда стекались все от лёгких до невъебенно сложных заказов, нельзя было зайти просто так, посмотреть, потому что интересно, и выйти. И всё же на главной странице висело сразу шесть представляющих наибольшую опасность, актуальных и хорошо оплачиваемых заявок. Дело какого-то особо активного киберпсиха с суммой вознаграждения в пять миллионов. Два миллиона за голову нетраннера с цифрами вместо имени и явно старой фотографией. Десять миллионов плюс торг за обнаружение... Коё Озаки. Пропала безвести. Осаму подавился воздухом. Они не называли друг другу настоящих имён, ни разу, не упоминали даже вскользь, но эта улыбающаяся девушка определённо — номер три. Как только ты узнаёшь имя человека перед собой, ты перестаёшь воспринимать его как что-то расплывчатое, мимо проходящее, и его образ становится цельным. Пока ты незнакомец, номер — ты просто код с приписываемыми характеристиками.       Номер три — жертва обстоятельств. Номеру три не повезло. Номеру три плохо. Номер три мёртв.       Коё Озаки — молодая женщина с тяжёлой судьбой. У Коё Озаки есть семья и близкий человек, не потерявший надежду вернуть её домой. Коё Озаки страшно и больно. Коё Озаки больше нет в живых. Чувствуете разницу? Дазай почувствовал эту разницу вместе со вспышкой желания поговорить с Чуей. Он не сомневался, что именно Накахара выставил публикацию, и, чёрт возьми, Осаму не сможет смотреть в его ясные глаза, владея правдой, которую тот ищет. Чуя должен знать.       Дазай глубоко вдохнул, собираясь с мыслями, и перевёл взгляд выше. Двадцать пять миллионов. За его собственную душонку. Смеяться или рыдать в конвульсиях? Мысленно он проделал и то и другое дважды. В трёх строках было прописано всё, чтобы в погоне за его головой со стопроцентной вероятностью начались голодные игры: Status: жив, недееспособен Danger: А (особо опасен) Details: живым или мёртвым              Единственное, что спасало ситуацию, — фотография, сделанная задолго до его попадания в «Платину», на ней мальчишка с детской припухлостью, лохматый и уставший, с ничего не выражающим лицом. Только идиот не узнаёт в этом ребёнке Дазая, но то ли идиотов развелось с избытком, то ли Осаму действительно привлекает внимание не так сильно. Он всё-таки вытянулся, заметно похудел и повзрослел. От него прошлого остались одни глаза. Безжизненные, пустые, оценённые в двадцать пять миллионов.       Просто, блять, в пизду.       Он свернул окно и вернулся к чатам. В беседе «Синяя птица» целых пятьсот с лишним непрочитанных сообщений. У Дазая нет ни малейшего желания изучать диалоги неизвестных ему людей и он пролистывает в самый низ, без внимания пробегаясь по последним предложениям. Гин Тому, кто выбил камеру у входа, выбью зубы. 01:23 23бокс_железо_ядерныекапли       ⤷Гин       Тому, кто выбил камеру у входа, выбью зубы. Я случайно)) 01:25 Гин       ⤷23бокс_железо_ядерныекапли       Я случайно)) Случайности не случайны)) 01:25 бокс228_дурь Пополнение в ассортименте: Ганджа 1гр. от 3k Викодин 100таб. — 14k Гера 1гр. — 5k Ешка ширка — от 2k Синт-кок 1гр. — от 30k (ТОРГ НЕ УМЕСТЕН!!!) 02:54 Gerard_bar       ⤷бокс228_дурь       Пополнение в ассортименте:       Ганджа 1гр. о... С утра за травкой зайду 02:55 Ripperdoc_MO @infernogroup нужна зачистка в Ядре, отпишитесь 06:45 чу_пакабра @all Внимание! По некоторым причинам вынуждены временно отстраниться от дел. Надеюсь на понимание. 06:48       Чуя всё-таки проснулся и, видимо, всё, на что его хватило, — зайти в онлайн, потому что других признаков своей жизнеспособности он не подавал. Вокруг до сих пор было тихо, темно и депрессивно. Дазаю эта обстановка осточертела и раз Накахара уже не спит, надо сделать так, чтобы он встал.       Совести у Осаму не то чтобы не было, была, просто избирательная, если так можно сказать, и сейчас именно тот случай, когда её рабочее место пустовало. Дазай почти натурально ощущал как его мозги плавятся от безделья, отсутствия света и звуков. Терпеть эту каторгу ещё хоть минуту сродни вечности в преисподней, поэтому он кидает подушку в сопящую слева Крошку. Босерон от неожиданности рычит и подпрыгивает, чуть не падая с дивана. Осаму надеется, что этого достаточно, чтобы Чуя услышал и взбодрился, потому что повторять ему боязно. Он не настолько смелый.       Экран мерцает.

Radiohead — All I Need

чу_пакабра Необязательно пугать бедное животное своими живодёрскими выходками 07:15

неполноценный

Я ничего не делал. Она сама

07:15

чу_пакабра Пизди больше. Здесь всё слышно) 07:15

неполноценный

Как здоровье?

07:15

чу_пакабра Не переводи тему 07:15

неполноценный

Нужно поговорить

07:16

чу_пакабра Говори 07:16

неполноценный

Это, знаешь, будто бы не сетевой разговор

07:16

чу_пакабра Если ты хочешь меня ёбнуть, то надо было сделать это ещё в машине 07:16 Пошли курить 07:16       Так быстро. Чуя даже проще, чем кажется. Поломаться ради приличия не удосужился, никаких уточняющих вопросов не задал, сразу к делу. Пусть так. Дазай не без удовольствия поднимается и слышит как в соседней комнате шуршат простыни, что-то падает, ставится на место, кряхтит. В кухню вперёд батьки влетает сфера и совсем тускло, чтобы никому не мешать, освещает стены.       — Лицо попроще сделай, — шопотом говорит Чуя. — а то тебя будто вместе со мной отпиздили.       — Спал пло...       — Видно, — снимая майку, отвечает парень. Осаму теряется раньше, чем успевает договорить. Недосып решительно неважно сказывается на умении мыслить. Ему требуется с десять секунд, чтобы понять, что к чему.       — За стриптиз доплачивать придётся?       — Дурак что ли? — Накахара пихнул испорченную одежду в мусорное ведро под раковиной и подошёл вплотную к Дазаю. В сумраке помещения его взгляд кажется синим, похожим на непристойно крупные ягоды ирги, сочные, матовые, словно поражённые мучительно-тянущей истомой, и Осаму перестаёт дышать. Больше не хочется ничего рассказывать, не хочется куда-то идти, не хочется ни сигарет, ни сна. Одно желание — остаться, пусть только он не отводит своих безобразно очаровательных глаз.       Дазай с трудом отрывается, потому что так надо, и смотрит ниже. Ошибка. Нужно было смотреть в сторону. На мужской груди, смазываясь мутным светом, теснятся чёрные линии тату. Два аккуратных револьвера ствол к стволу, как крест, и неясная латинская надпись. Где-то под желудком оседает тяжесть. Плотный пучок скребётся внутри и дыхание перехватывает.       — Отойдёшь? Мне переодется бы. Шмотки в диване, — Чуя уверяет себя, что твёрд, говоря, но голос предательски робок. Воздуха не хватает.       — Да, конечно, — Осаму отступает. Непослушные ноги заплетаются. Кажется, что всё тело растворяется в этой кухне, как сахарная вата на языке. Сотканное волнением течение срывает кулисы и чувства, отделённые друг от друга, смешиваются. И вновь — это неправильно. Дазай успокаивает себя тем, что ровно год и девяносто восемь дней он провёл в заточении, изолированный от людей, и всё это, его обострённые ощущения от касаний и слов, от встречи глазами — лишь следствие. Всё в порядке. Он в порядке. Это пройдёт.       Накахара поднимает за лямку сиденье и просит вытащить жёлтый пакет, чтобы не раскладывать диван полностью. Осаму молчаливо помогает. Чуя, осторожно опустив всё обратно, тут же выхватывает мешок. Он роется в тряпках быстро и так же быстро переодевается, натягивая чёрную футболку. Кажется, им обоим не по себе и они думают об одном и том же — усталость. Просто долбанная усталость, которая позволяет происходить абсолютно абсурдным вещам.       — Всё, пошли, — кашлянув, бросил парень. — Крошка, гулять.       Собака радостно завеляла хвостом и спрыгнула на пол.       Рассвет только начинает завязываться, когда они выходят. Небо расчерчено как по линейке, окрашено холодно — в самом верху, где ещё видна россыпь звёзд, пыльно синяя, самая широкая полоса. В центре фиолетовая, но страшно блеклая. И внизу, едва уловимая, почти ниточка, полоса того странно-любопытного цвета бедра испуганной нифмы. Дребезжащий на горизонте солнечный диск горит и Чуя ненароком вспоминает Коё. Её малиновые глаза под стать этому солнцу, её извечные красные стрелки, её бледную кожу. Где-то внутри щиплет. Мысли сегодня столь же влажные как и утро.       — О чём ты хотел поговорить? — Накахара опустился на деревянный ящик у стены и закурил. В нём почти сутки не было никотина — непорядок.       — Думаю, — Осаму сел рядом.       — Что «думаю»?       — Как начать.       — Мне уже не нравится этот разговор, — Чуя передал Дазаю пачку сигарет и потрепал подбежавшую Крошку по голове. — Ты это, не думай, просто скажи.       — Как ты что ли?       — Щас в лоб дам.       — Не надо! — чуть не прокусив фильтр, выпалил Осаму. — Мне вчера уже дали в лоб. Едва в гармошку не сложились.       — О, кстати, а что произошло? — Накахара заметно повеселел.       — Назвал Жанну мамой. Первый раз пронесло. Второй унесло.       Чуя хихикнул и коротко посмотрел на Дазая:       — Очень похоже на неё, — посветлевшие глаза сощурились и не нужна была улыбка, чтобы понять, как он счастлив внутри, разговаривая о пустяках, не обременённых жестокостью.       Прозрачный туман стелился под ногами вместе с дымом. Высокая трава на овраге покачивалась туда-сюда, замирала и снова заходилась от ветра, вальсируя. Шипел, опускаясь в грязные лужи, пепел. Алое солнце поднималось всё выше и быстрее, обещая пустить по небу лимонные облака. А голубые глаза тухли синхронно догоравшей сигарете. И Осаму понял — подходящего момента не существует. Нет такого момента, когда можно сказать человеку о смерти другого, дорогого ему, и тот примет это как-то иначе, чем вчера или через год. Каким бы подходящим не казался момент, он не будет являться таковым. Ни вчера, ни через год, ни сегодня. И если не сейчас, то Дазай никогда больше не сможет решиться рассказать ему правду. Вчера он не знал, а через год будет уже поздно — ведь он знал.       — Чуя, Коё мертва, — Осаму сказал как есть, не утаивая, не прощупывая почву. Суть останется сутью, как бы ты её не подал. Незачем придумывать поэмы.       Накахара потушил бычок о торчавший гвоздь и закурил ещё одну. Солнце вдруг стало растекаться, как яичный желток, и под рёбрами что-то обвалилось. Стало невыносимо жарко, а прохладный ветерок показался острой сталью.       — Думаю, в глубине души я всегда это знал. Просто не хотел верить.       Дазай молчал.       — Ты видел её, да? — Чуя попытался улыбнуться, но вышло никудышно. Он слишком легко отнёсся к сказанному факту, пытается держать марку и Дазай уверен — его ещё накроет. Осаму видел таких. Сначала они стоят на похоронах с отсутствующим лицом, ведут беседы, принимают соболезнования, встают следующим днём на работу, обедают, гуляют с собаками, ходят в магазин. Так может продолжаться неделю, месяц, два, год, пока не приходит осознание.       — Видел.       — Какой она была?       — Она была... приятной. С характером. Мы много разговаривали, но довольно поверхностно, — Осаму затянулся и поёжился. С непривычки от никотина потрясывало.       — Как ты..?       — Кольцо. Увидел второе у вас. На доске, — не было нужды слушать, понимать, все вопросы очевидны наперёд и он был готов ответить на все, если то потребуется, лишь бы не возвращаться больше к этой теме. Эмпатия давалась ему с трудом и, видя, как мир человека рядом буквально разваливается до основания фундамента, Дазай ощущал себя лишним. Он не испытывал сожаления и не мог разделить чужое горе, а если бы и смог, попробовал, эта скорбь оказалась бы одним из самых лицемерных поступков в его жизни.       — Точно, — он горько усмехнулся. Чуя больше не смотрел на солнце, только вниз, где в луже отражалось его пустое лицо. Лучше бы это утро не наступало.       — Можно вопрос?       — С каких пор ты спрашиваешь? Можно.       — Кем она тебе была? Озаки не рассказывала.       — Сестра. Старшая, — Накахара подтянул ногу и обнял колено руками. — Как она умерла? Что с ней делали? Она мучилась? Что рассказывала? Были шанс?       — Придержи коней, — Осаму замахал руками. — Я могу ответить, но с одним лишь уточнением. Горькая правда или сладкая ложь?       Чуя нервно дёргал растрепавшиеся бинты на предплечье и следил за бессистемым маршрутом Босерона, пытаясь отвлечься. Крошка то семенила поблизости, то далеко, убегая к природному котловану на овраге. Иногда, что-то унюхав, она насалась зигзагами и тыкалась мордой в землю, начиная походить на совсем уж дикого зверя.       — Мне бы хотелось знать.       — Не хочу травить тебе душу. Ты ведь не глупый человек, Чуя, сам всё понимаешь, — Дазай вновь закурил, замолк ненадолго и с опаской поинтересовался: — Ты же не думаешь, что Платина — пятизвёздочной отель со шведским столом, местной массажкой и хэдлайнерыми?       Накахара покачал головой.       — Платина — лагерь смерти. Грёбаный Бухенвальд, если хочешь.       Он не ждал сказок, мол, всё случилось быстро, она умерла в секунду и без боли. Он не ждал сказок, потому что их жизнь сплошной триллер с элементами комедии. Он не ждал сказок, ведь собственные глаза и руки не могли врать.       Чуя видел шрамы Осаму, но не вглядывался, а сейчас, повернув голову, понял, насколько те ужасны. Не мерзко, нет. Ужасно от осознания, какую боль и в каком количестве они на себе хранят. Наверняка белоснежную кожу сестрицы покрывало что-то такое же.       — Ужасно, да? Мне нужно заматать это чем-нибудь, — заметив пристальный взгляд, произнёс Дазай. В момент он даже почувствовал себя голым.       — Шрамы украшают мужчину.       — Спорно, — он склонил подбородок. Бледные полосы тянулись вдоль собственных рук, словно цепи, сковывающие всего его от пят до шеи. От глубоких когда-то повреждений рельефные ямки мириадами усыпали кожу. Борозда шрамов проходила по рёбрам. Круглые рубцы от гвоздей на плече. Царапины. Гематомы. Ожоги на ногах. Дазай знал каждый след, оставленный ему на память, и до безумства хотел снять с себя кожу, вернуть себе то, что всегда принадлежало ему — тело.       — Да всё равно. Это не делает тебя хуже, — твёрдо сказал Чуя и, подумав, спросил: — Скажи, ты действительно не знаешь, почему на дарке тебе приписан класс А?       — Не знаю. Не веришь?       — Сомневаюсь.       — Разумно, — Осаму потушил сигарету и засунул бычок в банку с окурками, стоящую под ногами. — Что за взгляд? Спиной чувствую.       — Да ничего, просто думаю, насколько правильным было решение оставить тебя в живых.       — Узнаем позже.       — И всё?!       — А что ты хочешь услышать? — Дазай наконец развернулся и посмотрел в раздражённое лицо напротив. — Нет? Да, надо было убить меня? Спасибо? Что из этого заставит тебя перестать сомневаться?       — Ничего.       — Именно. Ни-че-го, — Осаму слегка наклонился, нависая. Любой другой подался бы назад, выставил вперёд руки, чтобы не дать к себе приблизиться, но не Накахара, не этот упрямый парень, разрывающий его одними глазами. — Глупый Чуя. Ай! — Дазай отшатнулся.       — А я говорил! Щас в лоб дам.       — У вас всех фетиш что ли на чужие лбы?       — Если тебе второй раз прилетает, стоит задуматься.       — Задумаюсь над тем, чтобы начать носить шлем.       — Придурок, — Чуя спрыгнул с ящика.       — Кто ещё придурок. С тебя кровь течёт.       — А? Блять, — с бинтов на предплечье действительно капало. Видимо, рана снова открылась. — Ладно, пошли, — Накахара повернулся и направился в здание. Осаму, вздохнув, соскочил следом, обводя взором смурное небо. Мелкий дождик начинал стучать по асфальту. Солнце так и не взошло.       — А блохастая?       — Не блохастая она! Пусть гуляет. Заходи, — Чуя пропустил Дазая и огляделся, что-то выискивая. Через две секунды между косяком и дверью оказался всунут деревянный брусок. — Сама зайдёт.       — Умно. Не думал, что ты на такое способен.       — Чего?       — А нет, показалось.       — Показалось ему. Я тебе дам.       — В лоб? Придумай что-нибудь более оригинальное, — Осаму взмахнул кистью и замер. Внутри дзинькнуло что-то нехорошее, он проморгался и, улыбаясь, добавил, сладко растягивая: — Или... дашь?       — Тебе там воздуха наверху не хватает? Или обкурился? — Чуя грубо пихнул его плечом, цыкнув, и ушёл вперёд. — Совсем охерел.       — Истеричка, — неслышно прошипел Дазай.       — Чё сказал?       — Совершенно ничего.       Они спустились по лестнице, ведущей под землю, и пошли совсем не тем путём, каким шли ранее. Дазай напрягся. Накахара двигался ровно, держа осанку, ничего не говорил и даже не оборачивался, так слепо подставляя спину, можно сказать, незнакомому человеку. Уверенности в себе ему не занимать.       Один за другим гаражи оставались позади, числа на железных дверях сменялись, над головой проплывали сферы-фонарики, а Чуя, кажется, и не думал озвучивать конечную точку их маршрута. Осаму не выдержал.       — Куда мы идём, коротышка? Ответа не последовало.       — Эй, коротышка, куда идём, я спрашиваю?       И снова молчание. Дазай скривился и поинтересовался ещё раз. По-нормальному.       — Чуя, куда мы идём?       — К Йосано.       — Да ладно, — не веря, произнёс Осаму. — Обижаешься на коротышку? Серьёзно? Тебе что пять лет?       — Нет, обучаю животное командам.       Ответить Дазай не успел. Накахара остановился у бокса с номером одиннадцать. Дурацкое число. Осаму казалось, что оно его преследует.       Акико открыла почти сразу, отругала Чую как маленькое дитя, осуждающе мазнула взглядом по его спутнику и рассадила обоих по разным углам комнаты.       — Как себя чувствуешь? — девушка опустилась на табуретку возле стола, за который усадила Накахару, и водрузила на столешницу чемоданчик.       — Приемлемо.       — Конечно, что ещё от тебя можно услышать, — будто сама себе проговорила Йосано и устало вздохнула. — Развязывай, будем тебя штопать.       Дазай чувствовал себя не в своей тарелке. Жилище риппера отличалось от весьма экстравага́нтного жилища троицы, а ещё оно было смущающе маленьким, явно непредназначенным для нескольких людей. Одно небольшое помещение, разложенный красный диван, заправленный бельём явно с разных комплектов, на котором он и устроился, кухонный стол, угловой шкаф и... всё. Никаких излишеств. Исключительная практичность. Осаму даже занять себя было нечем. Всё, что можно было рассмотреть, было рассмотрено, всё, что можно было потрогать, отсутствовало и Дазаю ничего не осталось кроме наблюдения за проводимой в метре операцией. Акико напряжённо молчала, сконцентрировавшись на работе, а Чуя смотрел куда-то в пол и выглядел ещё более напряжённым. Женские руки выверенными движениями скользили по воздуху, вгоняя в кожу иглу, наверняка мало приятного, но Накахара не шевелился, замерев как восковая статуя.       Йосано отняла взгляд от рваных краёв раны, когда на её пальцы сорвалась сначала одна, потом вторая и третья слеза. Чуя беззвучно рыдал, закусив губы. Его кадык дёргался, не давая всхипам вырваться на волю, ресницы дрожали, а кристальная чистота глаз трескалась, словно тонкий лёд первых заморзков под ботинками. Девушка, не меняя спокойного выражения лица, переглянулась с Осаму. Он стойко выдержал её пристальный взгляд, так и не поняв, что от него хотят. Накахара сидел спиной к дивану и Дазай никак не мог его видеть в отличии от Акико, которая чувствовала подкатывающее волнение. Что-то не так.       Прямо на только что наложенные швы упало ещё несколько капель и Йосано, не отвлекаясь больше от своих обязанностей, настойчиво произнесла:       — Дазай, выйди, — не просьба, железный приказ.       — Зачем?       — Выйди, — её поднятые глаза опасно сверкнули, зрачки сузились и Осаму молча встал, выходя из бокса. Дверь хлопнула.       — Не стоило.       — Стоило, — Акико подтолкнула запястьем упаковку бумажных салфеток. — Боже, утри сопли. Что случилось?       — Прости, — Чуя наконец дрогнул, спёрто выдыхая. — Спасибо.       — Что произошло?       — Сестра.       — Коё кажется? Нашлась? — Йосано почти улыбнулась как солёные ручейки покатились по мужским щекам сильнее, градом слетая вниз. Господи, как она поспешила.       — Она... всё. Её нет. Её больше нет. Я так, так надеялся, но... Представляешь? Почему? Почему она? Почему не я? Как так? Почему всё всегда вот так вот? — его язык заплетался, слова проглатывались и Акико была вынуждена остановиться. Чуя, который всегда вёл их вперёд, брал и делал, смеялся и верил в мир, рассыпался на её глазах. — Почему мы не можем быть счастливы? Скажи мне... скажи, — он протолкнул ком, вставший в горле, и уткнулся носом в сгиб локтя. Йосано хотела, правда, хотела бы ответить или сказать, что они справятся, но это даже не шанс на миллион и она молчит, сжимая его ледяные пальцы.       — Три ёбаных года я жил, веря непонятно во что.       — Ты верил в лучшее. В себя. В нас всех, — Акико поднялась с места и обняла Чую за плечи, прижимая рыжую голову к своей груди. Парень обхватил талию девушки, держась за неё, как за последний прутик на выступе обрыва, как за последнию возможность не сорваться в бездну.       — Я обещал, что вытащу тебя. Обязательно вытащу, а оно, оно... — горячее сбивчивое дыхание щекотало ей живот. Шёлковый пеньюар мок от слёз, прилепая к коже, но Йосано только и могла, что водить пальцами по лохматой макушке, не обращая внимания ни на что другое.       — Это неважно.       — Важно.       — К сожалению, мы не можем повлиять на всё, что происходит. Эта планета больше не принадлежит людям. Нам остаётся только ждать. У любой истории есть заключительный абзац.       — Может, наша история недописанная, — он повернулся, выглядывая в промежуток между грудью и женской рукой, и глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться. — Может, мы всё-таки сможем переписать концовку?       Акико рвётся сказать, что видела хэппи-енды только в фильмах и ни разу за жизни, чтобы не давать пустых надежд, но Чуя жмётся сильнее и Йосано крепче обхватывает дрожащие плечи, ничего не говоря.       Этот день, день, когда система дала сбой, не должен быть наступать.       Дазай сидел в коридоре, прислонившись к бетонной стене, и до боли сжимал собственные, резко похолодевшие запястья. Каждый задушенный всхлип, каждое обожжённое реальностью слово, каждый шорох, всё за этой дверью с номером одиннадцать отражалось в его голове эхом. Свобода. Осаму ждал, ждал этого неибежного разложения, подвоха, не мог не наступить момент, когда он пожалеет о том, что выжил ещё больше. Это место Коё Озаки. Не его. Он должен был лишиться сердца вместо неё. Но его сердце, живое, бьётся, бьётся так гулко как не билось никогда.