Vive ut vivas

12

«Конец уже содержится в начале»

Джордж Оруэл «1984»

«Люблю, когда кто-то касается моей кожи, гладит меня, смотрит в глаза, интересуется мной, потому что тогда я испытываю чувство безопасности и ощущаю заботу о себе»

Януш Леон Вишневский «Аритмия чувств»

Четвёртая зона, район Гольтепа Плюс

26 марта, 16:39

The Retuses — LIMBO

      Вот уже три кошмарно долгих и скучных дня, пропитанных запахом курева, Дазай, Накахара и Скарлет прожигали без дела, заперевшись в боксе с граффити пацифика на входной двери. Нетраннеры позаботились о конфиденциальности информации, касающейся розыска двух членов inferno group, но утверждать, что никто не видел публикацию до её блокировки, было нельзя. Более того перекрыть полный доступ и извлечь данные из всей сети не представлялось возможным. И так или иначе, часть была осведомлена. Сказать, что они влипли в дерьмо по уши, язык не поворачивался, потому что они захлебнулись в целом море дерьма и ушли на дно.       — Ты снова продул. Дура-а-ак! — Жанна облизала игральную карту и шлепком приклеила её Чуе на лоб.       — Ну всё, я пас, надоело, — парень упал назад и закинул ноги девушке на бёдра. Несколько карт, словно маленькие вертолётки, спланировали на пол.       Накахара находился в грёбаном отчаянии. Не хотелось этого признавать, однако их дни были спеты. Он и до того не строил никаких планов, не питал надежд на будущее, но, когда осознаешь себя прибывающим в заднице, всё становится сложнее, и, оказывается, что ты всё-таки и планы строил, и надежды питал, и жить тоже всё-таки хочешь.       Лёгкие прикосновения женских ладоней к собственным ногам успокаивали. Горячие пальцы Жанны сменялись ледяными, искуственными пальцами хромированной руки. Контраст совершенно не отталкивал и даже наоброт. Чуя ощущал себя дома. В безопасности, где внешнее остаётся внешним, не проникая за порог вопреки всем разговором и подвешанным вопросам, требующим немедленного разрешения. Скарлет несла с собой тепло. Её объятия каждый раз топили в бескорыстной, почти материнской любви, а беседы не давали потерять себя, разбивая напряжение шутками и словами поддержки. Мичизу, с которым они чуть не поубивали друг друга, впервые встретевшись, стал другом. На него можно было положиться и Чуя полагался, вместе с Жанной вверяя ему свои жизни. Уходя на заказы, они знали — тыли прикрыты. Акико многие возносили в той же степени и порицали. Она спасала идиотов, напичкавших себя железом вразрез с возможностями организма, зашивала раны физические и душевные, совершенствовала их тела и быт, любила и хотела быть любимой, смотря на неон, написанный кровью. Акутагавы охраняли их сон и повседневность, своевременно сообщая о вражеском проникновении на территорию. Бармен Жерар, приветливо встречая выпивкой, скрашивал победы, поражения и ни к чему не привязанный визит ради отдыха. Дазая было тяжело назвать близким, слишком ценное слово для того, которого знаешь меньше недели, но он будто был знаком с ним всю свою жизнь. Чую тянуло к Осаму, тянуло липко, жарко, неправильно, обоюдно. И, похоже, они ничего не собирались с этим делать кроме того, чтобы просто делать, не разговаривая об этом ни до, ни после, ни во время. Эта спонтанность вносила свой шарм, хотя и вела по следам недосказанность.       Пролетевшие три года Ада свели Чуи с теми, кого он никогда бы не увидел, живя той, обычной жизнью без грязи, извечного запаха металла и веса оружия в руке, а если бы и увидел, то никогда бы не подошёл, не познакомился. Сейчас хотелось, чтобы обстоятельства, породившие эти связи, произошли в иной трактовке, однако всё уже случилось. Они здесь. Позади больное прошлое, а впереди жидкая паутина будущего. И если Небеса его слышат, то пусть сделают так, чтобы эти люди всегда оставались рядом. Они его дом.       — Что читаешь?       Осаму, развалившись на противоположном диване, штудировал книгу. За час, пока они со Скарлет играли в дурака, он не издал ни звука.       — Хромая судьба.       — Йосано дала?       — Не давала. Я просто взял.       — Так ты ей за сделанный зуб отплатил, — Чуя наморщился. Книг осталось мало, одновременно они были и драгоценностью с непомерным ценником, и безделушкой, не стоящей ничего, — Хромая судьба, — задумчиво произнёс парень, — Не про нас пишут случаем?       — Нет, — ответила Жанна, — Если, выживу напишу про нас, — она улыбнулась.       — Не говори так. Обязательно выживешь, — Накахара перевернулся на живот и обнял небольшую подушку. Хотя подушкой назвать это было сложно. От времени пух свалялся, превратив её в плоский квадратный лоскут.       Дазай захлопнул роман и сложил руки на животе. С секунду он смотрел в потолок, пока не повернул голову, ловя потухшие бледно-голубые глаза своими не менее уставшими и тяжёлыми.       — Бедный наивный, Чуя. Переставай мечтать.       — Ой, переставай душнить, а. Мы ещё живы, не хорони нас.       — Вообще, не хотела бы я этого говорить, — брови Скарлет в раздражении дёрнулись, — я солидарна с Осаму.       — С такими товарищами и врагов не нужно, тьфу на вас.       Как бы Накахара не желал поднять боевой дух, он не мог, потому что для этого нужны внутренние ресурсы и дух собственный, а у него отсутствовало всё сразу. К тому же их положение действительно было критическое. Глупо опровергать факты.       — Но... мы же не можем сидеть здесь и ждать. Это самоубийство.       — Не можем, — Скарлет сбросила ноги Чуи со своих, вставая, и включила чайник.       — Можем.       — Заткнись, Дазай, — Накахара запустил в него измученную подушку, — Тачку мы починили. Уже хорошо. Что мы имеем ещё?       — Марго на подсосе у корпоратов.       Осаму, показывая пальцы, перебил:       — Спешу напомнить. Она вернётся через четыре дня.       Киборг кивнула и продолжила:       — В розыске я и вы двое, а в общей сумме... Сколько там за твою головёшку, рыжий?       — Тридцать лимонов.       — А в общей сумме мы тянем на восемьдесят три мульта, — Жанна подпёрла ягодицами столешницу кухонного гарнитура и вздохнула. Закипающий за спиной девушки чайник добавлял комичности. Пар, клубами подпрыгивающий вверх от носика, поднимался ровно над её затылком, создавая впечатление перегревшегося от усердия мозга.       — Восемьдесят восемь, — Дазай сел и добавил, отвечая на немые вопросы: — На меня цену подняли.       — Прелесть.       — Ещё способность скумбрии обнулять потенциал.       — Ты же сказал тебе показалось, — Жанна непонимающе окинула Чую взглядом. Лучше бы это «показалось» им же и осталось; страшно было даже подумать, чем могло обернуться обладание подобным «даром».       — Не уверен.       — Ладно, будем иметь ввиду. Осаму, есть какие-нибудь предположения? Могло что-то выступить триггером к активации?       — Возможно.       Дазай уставился на шторку с уточками, намекая на законченность фразы. У него были догадки, но озвучивать он их не собирался, хоть пытайте, не скажет.       — Ну.       — Я понял, — Накахара перевернулся обратно на спину, сложил локти за голову и хитро прищурился. Хуже физических пыток — только психологические и Осаму к ним готов не был, — Он испугался, что мне снесёт башку. Угадал?       — Значит, нужен сильный эмоциональный всплеск или какая-то неординарная ситуация, обстановка, которая вызовет шок?       — Не было такого.       — Было. Ты сам сказал: «Я думал тебе голову оторвало».       — Просто сказал.       — Но ты испугался.       — Так, тишину поймали, — Скарлет нарисовала в воздухе круг и сомкнула пальцы, — Если всё действительно идёт от внутреннего состояния, мы уже в плюсе, потому что знаем. Если это случайность, плевать. Всем ясно?       Шторка с уточками шелохнулась и в кухню вошёл Тачихара, вернувшийся от Акутагав. Со вчерашнего вечера Гин с Рюноске и Мичизу пытались решить возникшую проблему, подчистить информацию или хотя бы как-нибудь отсрочить неотвратимое, но, судя по сизым мешками под глазами нетраннера и молчаливости, дело не продвинулось.       Чуя с надеждой всё же интересуется:       — Что там?       — Пиздец там. Валить нам надо, братва.       — А конкретнее? — Дазай перехватил из рук Жанны кружку кофе и завалился на спинку дивана.       Тачихара оскалился, еле сдерживая упрямо прущую вверх злость из-за усталости:       — Что в слове «пиздец» тебе непонятно?       — А всё же?       — Рыжий, и ты туда же! Если конкретнее, Гин удалила заявки, но через пять минут их снова опубликовали. Эту игру можно продолжать бесконечно, чем мы и занимались собственно. Мы всё сносим, а эти черти восстанавливают. Чтоб они в грязи захлебнулись, упыри поганые!       — Не good, — прокомментировала девушка.       — Хер с ними с заявками, — продолжил Мичизу, — Вы не сахарные булочки, большинство даже подойти побоится, знают, что им кишки вокруг глотки затянут и на дыбу повесят.       — Можно без красок, — чуть не подавившись, попросил Накахара.       — А что такого? Я правду говорю. Не суть. Самое худшее это не люди, а эти ебаные консервные банки Банши. И борги. Есть большая вероятность, что металлисты поедут крышей в ближайшее время. Весь наш андеграунд превратится в большой спаунер киберпсихов.       Жанна положила ладонь себе на грудь и подняла бровь. Три пары глаз раскатывали её в асфальт, словно дорожный каток.       — А чё вы на меня все смотрите? Я всё ещё человек.       Мичизу замялся на несколько мгновений и продолжил, таить было нечего:       — Частично эти метаморфозы коснутся и тебя. В Котобуки алгоритм Карателей скорее всего не предполагал действий при отклонении от основной линии сюжета, так скажем. По их схеме ты должна была со стопроцентной вероятностью стать киберпсихом, но вместо этого ты просто вырубилась. Дайте пожрать чё-нить.       Девушка поджала губы и с каменным выражением лица бросила Тачихаре протеиновый батончик. Такую серьёзную речь нужно ещё было умудриться слить. Голод не тётка.       — То есть при должном воздействии на организм я сойду с ума?       — Не факт. Киберпсихоз имеет разные первопричины для развития. В прошлый раз мощности Карателей не хватило, потому что в тебе недостаточно имплантов  чтобы оказать эффект на сознание, но никто не может дать гарант, что к следующей подобной стычке они не пофиксят этот момент, — зашуршала упаковка, — При худфем рафклате ты токнешься и перепьёшь нас фсех.       — Выплюнь хуй, скажи нормально, — Скарлет начинала нервничать. Её не волновала реальность, где она станет безумным киборгом-убийцей, волновала реальность, в которой от рук киборга-убийцы, от её рук, которые готовят завтраки, обнимают и держат пушку только в сторону врага, пострадают, а то и погибнут люди, заменившие ей семью.       Мичизу проглотил кусок, по консистенции больше напоминющий пластилин, и исправился:       — Не люблю протеинки. Рот склеился. Говорю, при худшем раскладе ты чокнешься и перебьёшь на всех.       — А хорошие новости будут? — Чуя хотел взвыть от безысходности, а сил не было даже на банальные вопросы.       — Хорошая новость в том, что при лучшем раскладе Жанна не сбрендит. Есть второй фактор, который объединяет большинство киберпсихов, — изначальная предрасположенность к психическим отклонениям, генетика там или их наличие непосредственно.       — Я пока, — девушка горько усмехнулась. Алые радужки сверкнули в свете сферы и затухли, упираясь в пол.       Напряжение прервал Дазай:       — Женщина-робот, давайте без интриг.       — Да какие тут интриги, — кружка с надписью «ЦАРЬ» глухо ударила по столешнице, — Анекдот, бля. Батя шизофреник и матушка пограничник.

Четвёртая зона, район Гольтепа Плюс 27 марта, 02:13

      Общий настрой опустился ниже плинтуса. Дальнейший ход событий встал вопросом. Вопросом не менее философским и тщетным как: «В чём смысл жизни?» Всякий, кто хоть раз задавался конечной целью своего существования, начинал во что-либо верить, определяя эту конечную цель в истине своих мыслей. Семья, любовь плотская и платоническая, знания, удовольствие, извлекаемое из течения времени и того как ты им распоряжаешься, польза обществу, по правде говоря, скотскому и отнюдь не благодарному, цель в самой жизни, её наличии, цель, заключённая в тебе самом. Но штука в том, что смысл жизни, заданный тобой, — липа. Есть такое крылатое выражение: «Мысль изреченная есть ложь». И, касаясь этих слов, прими и смирись, что смысл жизни, рождённый из твоей мысли, ложь. И стоит лишь подумать, не записывая, никому не говоря, как весь ты становишься фиктивностью, выстраивая иллюзию, которой будешь придерживаться до конца дней. Только допустив вопрос, ты уже мыслишь, а мысль неизреченная — тоже ложь, потому что в любом взаимодействии нейронов в твоих полушариях уже присутствует изреченность. Что-то похожее ощущал Чуя, не находя выхода из ситуации под жирным заголовком: «Как быть дальше?». Ни одна идея не отвечала истине происходящего. И даже, казалось бы, вполне осуществимые решения смешивались с действительностью, превращаясь в ложь или несбыточную фантазию, если так будет яснее. Смысла не было ни в борьбе, ни в фактах, перманентно терзающих душу, ни в смерти, холодным дыханием обжигающей спину, ни в жизни, которую по непонятным причинам хотелось продолжить, наверное, чтобы взглянуть, хотя бы боковым зрением, как там всё будет.       — Спишь?       — Нет, — Чуя выпутался из кокона одеяла и приподнялся на локтях, пытаясь высмотреть в темноте силуэт, — Что такое?       — Я тут лягу.       — Куда ты ляжешь? На коврик?       Ответа не последовало. Шелест полиэтиленовой шторы проводил Осаму на кухню. Накахара плюхнулся обратно на матрас и закутался вновь, походя на хризалиду. Ночь была прохладной и то ли погода оставляла желать лучшего, то ли сама душа мёрзла.       — Будто у меня есть выбор, — вернувшись, всё-таки ответил Давай. Подушка с воздушным «хлоп» чмокнулась с ворсом ковра.       — Удобно?       — Приемлемо.       — Чем тебе диван не угодил?       Он снова промолчал.       — Темно?       — Темно.       — Почему сейчас? — не уточняя, спросил Чуя и повернулся на бок. Мрак, окутывающий каждый уголок, давил, но даже в нём взгляд Осаму выделялся, поглощая все видимые тени. Чёрные глаза  пленяли как пленял «Vantablack», очаровывая своей глубиной и чистотой в отсутствии света.       — Потому что не тогда.       — Очень остроумно, — если бы не собачий холод, он бы показал пальцами кавычки, — Неделю ты спал на кухне.       — Там псина.       — Не катит. Придумай другое оправдание.       — Ну что ты пристал? Не мешай, я пытаюсь уснуть, — Дазай закопошился, зарываясь под свой плед с головой.       — Спи, — Чуя недовольно цыкнул и перекатился на противоположный край.

***

Orsten — Fleur Blanche

      Омерзительно белый коридор пугал, возвращая Накахару в день двадцать первого числа третьего месяца, подписанный надписью «Везение», когда им с Жанной чудом удалось выбраться из передряги живыми, но нужно было идти.       Одна из многочисленных дверей внезапно распахнулась. Человек без лица приставил хромированную ладонь ко рту и прокричал:       — Белоснежка! Молодой человек вы тонете. Скорее-скорее! Перестаньте думать!       Чуя опустил взгляд и чуть не ослеп. Его ноги кончались коленями, а ниже не было ничего кроме невыносимо яркого света.       — Вы неправильно делаете! Не нужно никуда смотреть. Перестаньте думать! Это границы разума. Если Вы не перестанете думать как Вас учили, вы лишитесь видения. Обратитесь к Богу.       — Я атеист.       — Ты веришь в себя?       — Верю.       — Значит, ты вовсе не атеист! — дверь захлопнулась.       — Рыжий!       Парень обернулся на крик за спиной.       — Рыжий! Помоги мне! — Скарлет помахала ему рукой и пропала, погружаясь в белое пространство комнаты. Её голос показался чрезмерно взволнованным. Чуя зажмурился и побежал. Дверь, где скрылась девушка, оказалась заперта.       — Эй! Мама! Мама! Открой!       — Рыжий, помоги мне! Помоги!       Замок вдруг щёлкнул, разливая море света и Накахара упал от боли, ударившей по сетчатке.       — Помоги мне!       Он через силу разомкнул веки и поднял голову, встречаясь с умоляющим лицом девушки. Тело охватил прознающий до самого сердца ужас. Жанна прикоснулась к пустой глазнице и заплакала.       — Помоги мне...       По искуственным пальцам, собираясь в чёрные сгустки, побежали жирные дорожки крови и глазница выплюнула желеобразный белёсый кусок. Вопль Чуи смешался со всхлипами девушки. Осколок алой радужки с обрыков фразы «canes e» отскочил от пола и врезался ему в кисть между казанками.       — Помоги мне! Помоги, помоги, помоги... — Скарлет протянула руку. Зелёный и единственный глаз пустил слезу, а за ней ещё одну и ещё. Накахара поднялся, пытаясь ухватиться за чужие перепачканные пальцы, но Жанна внезапно отходит на несколько шагов назад.       — Помоги мне!       — Я не могу донятуться! Подойди ближе!       — Я окончательно перестану дышать. Я не хочу через всё это проходить.       Женский голос пустился эхом отскакивать от яркого, почти осязаемого кожей света и вскоре стих полностью, растворившись в потоке тьмы, налетевшем со всех сторон. Жанна печально улыбнулась. Её тело стало разбухать, как надувной шарик. Импланты, будто детальки дешёвого конструктора, разлетелись, разрывая черноту. Скарлет опустилась на обрубки ног и упала ничком, покатившись куда-то на раздувшемся туловище.       — Стой! — Чуя сорвался с места, но поскользнулся, повалился и пополз, хлюпая кровью, — Стой! — он принялся шарить по полу. Догнать не получится. Нужно что-то найти.       — Белоснежка! Номер сто одиннадцать! Молодой человек вы снова тонете!       — От собака. Отъебитесь!       — Возьмите вот это. Потяните и клубок смотается обратно.       Что-то тяжёлое и мокрое ударило Чую по голове и он опять поскользнулся, ухнув в жидкость. Металлический запах треснул по носовым пазухам. Солёный каскад хлынул в рот, перегородкой вставая в глотке. Он попытался открыть глаза, как кровь начала свёртываться и засыхать прямо на лице, стягивая кожу плёнкой. Уши вдруг заложило, а лёгкие схлопнулись от недостатка кислорода.       — Задыхаюсь! — Накахара вынырнул и закашлялся. Океан, внезапно ставший лужей, булькнул под ним. Тяжесть с затылка исчезла.       — Молодой человек вы уронили то, что я вам дал! Скорее-скорее берите!       Чуя запустил руки в жижу у ног. Упругие жгуты, обжигая, скользнули меж ладоней.       — Нащупал? Скорее-скорее тяни!       Накахара дёрнул и заоорал. Раздутое туловище Жанны покатилось обратно, как шпулька для ниток, наматывая на себя канат кишечника.       Белый коридор. Дверь отворяется и из-за неё выглядывает Осаму.       — Не было такого. Я просто сказал.       — Было. Ты сам сказал: «Я думал тебе голову оторвало».       — Не было такого, — повторил Дазай, — Заходи. Покажу, как было на самом деле.       Хирургический стол опаляет лопатки холодом. Ремни впиваются в запястья и лодыжки, и ему кажется, что больше в этом действии нет ничего странного. Ощущение рези в местах соприкосновения с кожей настолько обычно как чистить зубы, пусть зубы он и не чистил уже давно. Какой час? Осаму не знает. А время суток?       — Предыдущий урок усвоен? Номер сто одиннадцать, подумай дважды, прежде чем ответить.       — Я не помню.       — Прискорбно. Мир, где мы живем, — коллективная визуализация, делать которую нас обучают с детства. Знакомо?       — Нет.       Дазая пробирает желание сжаться, скрыться от взгляда цвета киновари, снять скальп с этого Дьявола во плоти, убежать или броситься в объятия панорамы за окнами коридоров «Платины», но он обездвижен. Его бросает в пот, колотит, бедро прознает пламенем и в лёгких оседает крик. Тетродотоксин разливается по венам вместе с болью, заставляющей нервные окончания визжать от отчаяния. Жало паяльника вальсирует в одной точке и толкается глубже, выжигая латеральную широкую мышцу. Стержень входит плавно,  как в масло, волокна плавятся, проседают, а Осаму мечтает, чертовски мечтает умереть. Шкура воняет и запах мяса кажется жарче, и тяжелее огня, охватившего каждый миллиметр его «я» материального и ментального. Триста градусов выворчивают его всего наизнанку и обратно, скручивают в узел, разматывают, кидают в пространстве. Кто он? Где он? Если весь мир существует в нём, Дазай есть Бог, то где тогда этот Бог существует? Небесные вспышки зигзагами мельтешат перед его лицом и боль стихает.

***

05:11

      — ААААА!       — ААААА!       — Бля, ты чё орёшь? — сначала Чуя схватился за сердце, не отойдя ото сна, а теперь держался за него, испугавшись крика Осаму и следующего за ним прыжка в его постель.       — А ты?       — Кошмар. Брысь с меня, — парень небрежно попытался столкнуть ночного акробата, развалившегося поперёк его ног, — Двигай давай. Свет включу, — фраза подействовала незамедлительно. Дазай перелез и вжался спиной в стену, но тут же отпрыгнул. Холод ударил по лопаткам точно как во сне или в реальности, если говорить откровенно. То были последние воспоминания последнего дня, проведённого на хиругрическом столе, когда небесные вспышки развеяли белое лицо названного Бога с душой Дьявола и поднесли свободу. Забытое прояснялось.       Сфера блекло моргнула, включаясь, и Чуя подтолкнул её вверх.       — Воды?       — Нет, не надо, — Осаму накинул на себя плед, с которым совершил полёт, и закутался плотнее.       — Нам противопоказано спать в одной комнате, — Накахара, съехав на край матраса, сложил локти на коленях, — Мне давно не снились... такие ужасы.       Дазай придвинулся ближе, ловя кроткий взгляд в свою сторону, и нехотя, словно сознаваясь в преступлении, прошептал:       — Мне тоже.       Безумие. Чуя зарылся пальцами во взъерошенные волосы и привёл их в ещё больший беспорядок. Сон не спасал, даже в нём нельзя было абстрагироваться от настоящего. Блики реальности нагоняли, а вооброжение им поддавалось, созидая из страхов сущий Ад кромешный, где подсознание выдаёт картинки, звуки и слова совершенно уродские, абсурдные, отдающие чувствами непередаваемыми. Холодно снаружи и непомерно, смертельно холодно внутри.

mop — moon dance

      — Ложись со мной. Пол ледяной.       — Какое жалкое оправдание, чтобы затащить меня в кровать, — улыбаясь, произнёс Осаму, и практически замурлыкал, растягиваясь на простынях. Он ждал этого приглашения. На ковре было больше твёрдо, чем холодно и это можно пережить, но им двоим всё реже случалось оставаться наедине, а молчание, молчание не буквальное переживать было уже труднее. С поцелуя в машине изменилось не многое, но значительное. Они чаще обычного переглядывались, порой застукивая друг друга за тихим наблюдением. Моментами невзначай касались, в одно время курили, кидали посты и сообщения в чат, о котором не знал никто кроме них. Чего-то превыше не было, не поднимались ни темы, ни чувства, потому что слова весят не больше пустоты, когда говорят глаза.       — Ты щас допиздишься и пойдёшь обратно на коврик. Или вообще на диван.       — Иди сюда, пакость маленькая, — осторожный рывок опрокинул Чую на простыни и, погружая в тепло, утянул под одеяло. Сердце пустило по крови пару оглушительных толчков. Рука Осаму прочертила линию по торсу и замерла, прижимая его ближе, и Чуя забылся, совсем потеряв нить разговора, который намеревался продлить. Горячий выдох щекотнул обнажённое местечко на шее.       — Сволочь ты.       — Ты тоже.       Чуя нырнул глубже под одеяло, оставляя снаружи одни глаза, и сплёл пальцы Осаму со своими. Тусклое сияние сферы убаюкивало, веки постепенно смыкались, оттеняя лишнии мысли, но жар в груди, волнуя, растворял сон, едва тот успевал завязаться.       — Я думал они жёсткие, — утопая в медных прядях, неслышно произнёс Дазай. Запах ванильных сигарет и хвои, въевшийся в волосы, оттиском впитался в память, перебивая соль крови, пронизывающей этот отвратительный мир от самой преисподней до ворот на вряд ли существующего Рая.       — Я очарован, ты думал, — он шепчет, не сдерживая смешинки, — Странно всё это.       — Почему? — поцелуй теряется на затылке.       — Мы знакомы всего лишь неделю.       — Не всё ли равно? — Дазай жмётся сильнее, теснее прижимая Чую к своей груди, и целует вновь.       — Пожалуй.