Vive ut vivas

13

«Я скучаю. Это единственное объяснение моей тяги к прошлому. Не помогают никакие советы и психотехники. Можно только смириться, стараться скучать все тише и тише с надеждой когда-нибудь научиться просто помнить»

Эльчин Сафарли «Мне тебя обещали»

27 марта, 10:11

      Аромат слоёного теста и ягод, пробиваясь сквозь дымку сна, вынудил Осаму разлепить глаза. Нетипичная бодрость приятно удивляла. Он уже давно не чувствовал себя таким отдохнувшим, выспавшимся и в какой-то мере счастливым, наверное. Утро этого дня по праву можно было назвать лучшим, если бы не один, совсем крошечный недостаток. Законное место Чуи пустовало, потеряв даже тепло. Сколько он проспал?       С кухни тянулись отголоски разговора и Дазай в спешке поднялся. С тех пор как он очутился за пределами Платины, одиночество казалось едва ли не одним из кругов Данте, маршрут по которому повторять не хотелось. Осаму не понимал значения общества, но теперь остро нуждался в нём. Поблизости перманентно должен был находиться хотя бы кто-нибудь. Хотя бы Босерон с глупой кличкой Крошка, чтобы крикуны внутри не визжали так жутко.       — Пирог?       — Вишнёвый, — подтвердил Накахара и улыбнулся, — Доброе.       — Доброе. Женщина-робот так и не вернулась? — завалившись на диван, спросил Осаму. После вчерашней беседы, Скарлет почти сразу уехала, ничего толком не объяснив.       — Не-а. Мичи, не связывался с ней?       — Сказала, всё нормально, — Тачихара пожал плечами, — Не смотри на меня этим осуждаюшим взглядом. Это же Жанна. Чё с ней будет?       — Вот именно. Это же Жанна. С ней может случиться всё что угодно!       — Резонно.       Девушка далеко не из робкого десятка, к тому же не человек в привычном понимании этого слова, но ситуацию это никак не меняло. Чуя переживал, а ночной кошмар подливал масла в огонь. Было не по себе. Предчувствуе чего-то страшного, ждущего всех их впереди, не отпускало.       — Есть более важные вещи на данный момент, чем жопа Скарлет, — нетраннер подцепил вилкой выпечку и отправил кусочек в рот, — О, вкусно. Да ты повар, рыжий.       — Ты о переезде?       — Да, я думаю мы все осознаём, что этого не избежать. Пора поднять вопрос.       Румяная корочка на треугольнике пирога приятно хрустнула под ребром вилки и Осаму внутренне просиял, фейерверком распадаясь на искры гастрономического оргазма, когда кислые ягоды, увареные в сахаре с крахмалом, сладостью тронули вкусовые сосочки. Ох, если бы не этот поганый мир, в котором Чуя распыляет себя на спасение утопающих и своего корабля, Дазай действительно бы хотел видеть его на своей кухне и каждые выходные есть потрясающий вишнёвый пирог, а после сцеловывать красные ягодные мазки с липких губ и чувствовать себя победителем, видя как веснушчатое лицо смущается. Почему-то Осаму не сомневался — Чуя именно засмущается, произойди всё взаправду. И он был готов воплотить эту короткую фантазию, но, наверное, не в этой вселенной. Надеясь, что Дазай из параллельной реальности не упустит момента, он лишь спрашивает:       — И сколько у нас времени?       — Неделя. Может, час или день. Не угадаешь, — выпалил Тачихара.       — Доктор М знает?       — Если бы он знал, мы бы тут не сидели.       Чуя порывается сказать что-то ободряющее, но слова вновь застревают поперёк горла, потому что подбадривать кроме него самого некого. Мичизу, ожидая решения, расслабленно смолит сигарету, Дазай за обе щёки уплетает второй по счёту кусок пирога, движемый лишь желанием порадовать свой желудок, а его тошнит от возложенной на плечи ответственности. Разросшийся за три года до тысячи душ синдикат целиком и полностью принадлежит ему как основателю. Сотни сердец всё ещё бьются только потому, что однажды Чуя оказал покровительство каждому из них. Жильё, продовольствие, кибер-ПО, медикаменты, транспорт, оружие. Колоссальный объём работ, который он провёл, не заметив, сделал из него того, за кем последуют, не раздумывая. Ведь ему доверяют.       Как никогда раньше сегодня Накахара ощущал то давление, оказымаемое на лидера. Спасти всех, погубив себя и приближённых, или спастись, обрекая на верную смерть своих людей?

***

23:23

      С удобством устроившись на капоте машины Осаму с равнодушием наблюдал за охватившей команду сутолокой и болтал ногами, то и дело задевая пятками бетонную крошку. Скарлет оказалась предусмотрительнее их всех и, взяв всё в свои тяжёлые руки, меньше, чем за сутки, нашла новое жильё. Выяснилось, правда, что и искать ничего не пришлось, а Жанна всего-то съездила разведать обстановку, потому что место, в которое они собирались переехать, было её старым домом, прошлым, перечёркнутым кровью. Когда девушка вернулась, Чуя сначала возмущался, он весь день беспокоился, походя на первоклассника, который ждёт маму с работы и придумывает разнообразные острые сюжеты, чтобы пощекотать нервишки, но позже пыл сбавил. Возвращение домой — негласное табу для выживших. Нет, разумеется, каждый мечтал хотя бы разок очутиться в родных стенах, однако не так, не при нынешних обстоятельствах, когда нет уже тех людей, которые делали дом домом, нет тех улиц, запахов, нет лучей солнца, бьющих в окна, а может статься и так, что твоего дома нет больше вовсе, и никто не горел желанием проверять последнее.       Скарлет затолкала очередную партию вещей в салон автомобиля и, вздохнув, направилась обратно в бокс. Проследив за подскакивающими от шагов ягодицами в чёрных велосипедках, Дазай спросил:       — Вы скоро?       — Если бы не пялился, а помог, было бы быстрее! — устроивший перекур Чуя недовольно проворчал.       — Я? Пялился? Меня интересует только твой зад.       — Заметно.       — Пакость ревнует.       — Да кто тут ревнует? Бесишь, червь, — окурок исчез под подошвой и Накахара скрылся в гараже, показав напоследок средний палец.       — Если только на твой!       — Закрой варежку!       Их взаимоотношения были далеки от здоровых. В какой-то момент Дазаю даже показалось, что Скарлет настроена к нему более дружелюбно, чем Чуя. Парень постоянно злился, нервничал и огрызался. Невольно складывалось мнение, будто он придумал себе несуществующий образ происходящего, а Накахара только подстраивался, смеясь. Но Чуя один из самых искренних людей, которые ему встречались, и самый живой из всех. Чуя попросту никогда не задумывался, вынося за скобки свои эмоции и чувства, а, когда всё же старался контролировать, становился не в дугу аффективным и кидался в крайности. Если фраза: «Бьёт — значит любит» абсурд, то это абсурд, который применим к Накахаре.       В щёку что-то тыкнуло и Дазай дёрнулся, замечая незаметно подкравшуюся Йосано.       — Как зуб?       — Отлично, спасибо, — он улыбнулся и спрыгнул на землю, — Ты с нами?       — У меня нет причин здесь оставаться. Если всё действительно пойдёт по сценарию Мичизу, подземку сравняют с фундаментом.       Тачихара кивком поздоровался с риппердоком, закинул на заднее сиденье охапку одежды и сообщил:       — Гин с Рюноске тоже с нами.       — Не проще уже выгнать всех боргов? Слишком много людей сваливают одновременно.       — Умные мысли преследовали его, но он был быстрее, — вновь появившаяся Жанна развела руками, — Нет, Осаму, не проще.       — Это подозрительно.       — Да плевать я хотела. Так. К делу. Йосано ты на своей тачке. Мы с Мичизу на нашей. Акутагавы с утра должны выехать. Вы с рыжим на мотике. И собаку надо не забыть.       — Почему я с коротышкой?       — Потому что это его мот. Вопрос исчерпан?       — Нет, — не то чтобы Дазай был против, ему было всё равно, но не поспорить он себе позволить не мог.       — Славно, — Жанна присела на капот, от чего Ниссан качнулся к земле, несмотря на забитый до отказала салон, и вытянула из кофты pod-систему, — Где его носит, к слову?       Выпучивший глаза нетраннер, стараясь не издавать лишних звуков, подкрался к девушке и шёпотом, чтобы кто-нибудь вдруг не услышал, спросил:       — Это чё? Подик? Сто лет их не видел.       — Руки прочь от моей портативной дым-машины!       — Ну дай.       — Не дам, — сжав в кулаке устройство, Жанна спрятала руку в карман и отвернулась, — Это память. Жидкости мало осталось.       — Память?       Она почти невидимо кивнула и затянулась. Память. Ни для кого не секрет, что запахи, вкусы, песни, фильмы, вещи несут в себе те же отголоски прошлого, какие несут фотографии, слова или важные моменты в кадрах, отложившиеся на подкорке сознания. И как бы глупо это не выглядело со стороны, но устаревшая под-система с гравировкой «Александр Раевский» разбила её сердце вдребезги окончательно. Гостиная их дома, пропитанная пылью и фантомным ароматом его одеколона, толкнула Жанну в пропасть. Парные кружки, спортивный инвентарь, футболка, в которой хотелось утонуть, постельное бельё, всё ещё хранившее запах их обнажённых тел, или ей просто так казалось, электронный бейджик с его именем и названием фитнес-клуба, где они впервые познакомились и вместе работали до самой последней смены, и эта чёртова pod-система. В тот день она ушла на работу первой, спеша к раннему клиенту, а он сидел там, на их уютной кухоньке, с мокрой головой, слегка заросший, и жаловался на противную жидкость для вейпа. Тогда она посмеялась и согласилась. О чём он думал, когда брал вкус солодки? А вчера, вдохнув терпкий дым с лёгкой горчинкой, Жанна разрыдалась. Последний поцелуй ей он оставил на пластиковом картридже. И даже этот действительно противный вкус не смог перебить тот щемящий, несчастный осадок на душе. Скарлет несколько часов боролась с маленькой девочкой внутри себя и здравым смыслом, рулившим три года. Одна часть её кричала не приводить в их стены чужих, чужие смоют запахи, сгладят воспоминания, передвинут солонку в форме котика и чайник, переключат канал телевизора, который они вдвоём смотрели в вечер до того утра, а другая часть била её по сердцу, взывая к разуму. Ничего не вернуть. Нужно спасти тех, кого можешь.       — Не смотри на меня так, — заметив взгляд Тачихары, буркнула девушка.       — Не смотрю. Я всё понял. Прости.       — Не бери в голову. Где рыжий потерялся?       Одна за одной фотографии снимались с пробковой доски. Ровная стопочка в ладони тяжелела синхронно с сердцем, вот-вот обещающим сорваться вниз. Накахара никогда не задумывался, что они так просто, за какие-то жалкие часы, решатся и соберутся переезжать. Всё будто нереально, но машины загружены, сумки пухнут от вещей, а его ждут снаружи. И, словно в подтверждение мыслей, голос Осаму толкается в тишину:       — Чуя, мы только тебя ждём. Все готовы.       — Иду уже.       — Что ты на себя налепил?       Чёрная безрукавка с горлышком, истыканная иглами брошек, вызывала у Дазая смешанные ощущения. Накахара походил на заурядный современный арт-объект.       — Какой ты сентиментальный, оказывается, пакость.       Чуя бросил в его сторону пустой взгляд и без присущего подобным словам удовольствия процедил:       — Иди ты...       Кулон с перстнем бухнул об пол. Накахара застыл. Сердце всё же сорвалось вниз.       — Эй, отдай, — он протянул руку, попытавшись схватить подвеску, но Осаму поднял её над головой, — Отдай сюда, — Чуя подпрыгнул, едва не повалив их обоих, и вмазал Дазаю по груди.       — Да постой ты спокойно.       — Отдай.       — Пакость.       — Что? — хриплый вопрос с еле сдерживаемой истерикой завис в воздухе. Накахара поджал губы и сглотнул. Слёзы, которые он сдерживал последние десять минут, ручьём побежали по щекам. Он всегда был чрезмерно эмоционален и порой излишне остро реагировал на происходящее. И сейчас такая реакция оправдана, наверное, он не уверен.       Осаму в непонимании наклонил голову, силясь рассмотреть в лазури глаз напротив ответ на все вывалившиеся наружу эмоции. Неужели подобная шалость так сильно его пошатнула? Вряд ли.       Кожаный шнурок обжёг ключицы. Или это пальцы Дазая настолько холодные, что, касаясь, опаляют кожу?       — Не буду я у тебя его забирать. Хотел надеть.       — Не в этом дело.       Осаму уставился в носки собственных кроссовок. Когда ему самому было грустно, никто не приходил, чтобы его успокоить. Меланхолия уходила через время, а иногда копилась, напитываясь окружающей серостью и негативом, который, не думая, выплёскивали люди. В моменты совсем невыносимые он бился лбом о стены, всаживал в бёдра шило или без энтузиазма водил остриём маникюрных ножниц по запястьям. Однажды Дазай прочитал, что душа самоубийц страдает ещё триста лет после смерти, и с тех пор все его попытки оставались лишь попытками. Не было ни доказательств, ни опровержений этого суждения и почему-то испытывать правдивость или ложь на своей шкуре не хотелось. Жестоко. Почему, если человек взвешенно хочет уйти от мучений, он попадёт в ещё большие мучения? Каждый раз, осознавая себя всё ещё запертым в темноте «Платины», Осаму вспоминал это прочитанное однажды и думал. Может, это и есть те триста лет страданий? Может, попытка всё-таки удалась? И всё же нет. Он был жив, потому что тело болело вместе с душой. Тогда вспоминались иные строчки: «Кто-нибудь мог бы прийти и спасти от ужаса, но никто не пришёл... потому что никто никогда не приходит». Дазай всегда был один, его никто не утешал и не зализывал раны, но он бы хотел, хотел бы сейчас спасти Чую от пустоты, что неминуемо тянется за всеми истериками, вспышками гнева, слезами и одним единственным вопросом: «Почему я?». Чуя должен быть живым. Он порывается помочь и стакливается с тем, что не имеет ни малейшего понятия, что ему делать. Накахара делает шаг первым, выбивая вместе с облегчением новую волну горечи. Рыжая макушка утыкается ему в грудь и Дазай неловко заключает в объятия мнящееся совсем маленьким тело. Чуя молчит, но Осаму и не нужны слова, чтобы знать как тот кричит внутри, потому что сцепленные руки на его спине давят слишком сильно, а перстень больно врезается в живот.       — Пакость, ты меня сломаешь.       — Идиота кусок, — Накахара мычит в ответ и ударяет его кулаком куда-то по лопатке.       — Шмакодявка.       — Обломок телевышки.       Дазай готовился выдать следующую несерьёзную шпильку, как сзади, атакуя, раздался голос Жанны:       — Меня заколебали ваши стычки. Или флирт. Или что вы там делаете.       Чуя по-быстрому стёр все следы солёных дорожек и отпрял. Девушка понимающе ему улыбнулась. Кажется, удар в сердце ножом никому из них опередить не вышло, но они хотя бы вместе. И каким другом, товарищем она будет, если не попытается разрядить напряжение?       — Знаете, а я уже сомневаюсь, стоит ли садить вас на один мотоцикл.       — Женщина-робот, ты сама это предложила.       — В плане?       Накахара частями принялся распихивать фотографии по карманам тактичек и тут же выронил несколько, когда Скарлет, смеясь, выпалила:       — Почти все презики вы благополучно истратили на перестрелку с Карателями, поэтому, ну, если вдруг решите перепихуться, сначала переройте тачку. Их никто не собирал, так они там и валяются.       — Фу, какая ты.       Девушка, улыбаясь, потрепала недовольного Чуи по волосам.

***

Victor Ruiz — Apollo

      Заставить Осаму надеть мотоциклетный шлем для Накахары стало пыткой, которую в конечном итоге он успешно завершил, настояв на своём. «Бармалей» с двумя пассажирами унёсся вперёд, оставив Скайлан, Тайоту Йосано и место, куда они больше никогда не вернутся, далеко позади.       Бесконечность огней, отражаясь от зеркальной поверхности луж и металла, полнила ночь. Каждый дюйм этого мира по-прежнему сковывал холод. Пульсировали монолитные высотки, где чей-то мир корчился от удушия. Смазывался, теряясь в бездне, обволакивающий город хром, распадаясь на яркие блики. Неон галограмм, пролетая, надолго отпечатывался на сетчатке зигзагами света. Порывы ветра качали деревья, а чёрная воронка в пропитанном смогом, почти жёлтом небе в безумстве кружила, разрывая тучи граем. В любой тьме можно было скрыться, раствориться словно птица в закатном небе; под дождём исчезали слёзы и судорожное дыхание, дым сигарет маскировал дрожащий взволновано голос, но сейчас, сидя за спиной Чуи, он не мог утаить свой неясный восторг и оцепенение. Было даже странно представить, что из всего множества звуков, мест и путей на Земле, сквозь смерти и боль они встретились именно здесь, и теперь проживали один момент на двоих.       Дазай повернул голову, случайно стукнувшись со шлемом Накахары, и, кажется, даже услышал недовольное фырканье. Настроение немного поднялось, как Жанна его вновь испортила, наповнив о себе в сети. Завязался разговор. бабайка_терминатор — С ЖК щас мясо скинется. Риппердок_Йосано — Где? модератор_твоей_жизни — Слева. «Ботаника» Риппердок_Йосано — Вижу.       Осаму плохо ориентировался в городе, но по короткой наводке быстро сообразил, заметив на крыше двадцатиэтажного когда-то жилого дома точку, подсвеченную двумя красными огоньками. Статистика смертности от самоубийств зашкаливала во все времена, потому что человек несчастен каждую минуту и неважно в мире он живёт или на войне, в голоде ли, сытости, любим ли или нет, пьян, накурен, здоров или всю свою жизнь он проводит, прикованный к кровати с уткой под задницей. Богатые, бедные, зависимые, больные, дети и их родители, все они качаются в петле одинаково и по одной и той же причине: устал, я так устал.

неполноценный

— Упал.

бабайка_терминатор — Сто процентов понимания. Риппердок_Йосано — Какая ты добрая. чу_пакабра — Все видели? Только что совершился суицид моей веры! модератор_твоей_жизни — У меня в глазах почернело. бабайка_терминатор — Крошка, ну ёб твою мать... чу_пакабра — Чё там? бабайка_терминатор — Собака блеванула.       Йосано толкнула какую-то нравоучительную речь, но Дазай её не расслышал, почувствовав поджавшийся от смешинки пресс под своими ладонями. В каждой шутке есть доля правды. Чуе тоже больно и, возможно, его вера действительно сорвалась вместе с этим отчаявшимся человеком с крыши, однако он всё равно движется вперёд, смеясь обстоятельствам в лицо. Если жить, обращая внимание на скверну вокруг, неизбежно к ней примкнёшь, а если жить, вытирая об скверну ноги, можно стать Иисусом и пройти по ней, не замаравшись. Главное не усомниться. бабайка_терминатор — Рыжий, направо после знака. чу_пакабра — Направо? Это дорога в Зеро. бабайка_терминатор — Всё верно. Мы едем в Зеро. Мой родной город.       Покосившийся дорожный знак «Конец главной дороги» приближался, а Чуе мерещилось, что заканчивается отнюдь не дорога, а его сравнительно спокойная жизнь. Ещё сто метров, пятьдесят, двадцать, пять. Мотоцикл плавно входит в поворот и даже воздух оседает на плечах неподъёмной ношей. В шлеме становится до перебора душно.

***

г. Зеро

28 марта, 01:56

Led Zeppelin — Staiway to Heaven

      Ночная высь над рекой была лишена той желтизны городов. Неон здесь не резал глаз, кислый запах металла был слышан лишь издали, а время, казалось, остановилось. Микрорайон «Грешный», будто всеми забытый десятки лет назад, не отвечал пошлости и трагизму городской жизни. В той же степени не отвечал он и своему названию. «Райский» подошло бы ему куда больше. Непривычная тишина. Кромешная темнота улицы, которой не найти за пределами этих берегов. Стрёкот кузнечиков. Расписанная природой земля, густо поросшая сорнякими и кудрями диких трав. Столетние деревья с толстыми стволами и распластанными кронами. Точки звёзд, словно маленькие цветы гипсофилы, что россыпью укрывают небо. Чуя вдыхал этот поистине свежий живой воздух и не мог надышаться. Он смотрел на эти незапятнанные места и не понимал, в какой момент человек свернул не туда.       — Решила подышать?       Жанна усмехнулась и, смахнув с поваленной берёзы пыль, села рядом.       — Ты всегда угадываешь.       — У тебя тяжёлые шаги.       — И то верно. Как тебе тут?       — Впервые жизнь ощущается жизнью.       — Это хорошо, — печаль сквозила в каждом слове, а ночь бессовестно смазывала улыбку, выдавленную из последних сил. Показывать разъедающую до костей горечь она не хотела, но Накахара видит её насквозь.       — Мы всегда можем поговорить.       — Не стоит. Есть вещи, которые лучше затолкнуть поглубже и забыть, — девушка легко толкнула парня в плечо, добавляя: — И попробуй скажи, что я не права.       Он коротко прыснул. Скарлет была права. «Мы всегда можем поговорить» — в быту это называется разговором по душам. И Накахара совсем не против откровений, порой мыслям нужен выход, а людям нужно понимание в заветных словах: «Знаешь, у меня была похожая ситуация...». «Мы всегда можем поговорить» — в психологии это называется проработкой травм. И Накахара совсем не против закрывать свои переломы титановыми пластинами. Каждый новый удар оставляет трещину и однажды трещина не выдержит, и станет ещё одним переломом. Однако Жанна права: есть вещи, которые выворачивают наизнанку, и лучше их действительно затолкать поглубже, потому что, чем больше ты думаешь, чем чаще вспоминаешь, тем мельче и острее черепки. Сердце — слабая мышца, а оскольчатые переломы не из лёгких и что-то он не припомнит в истории хирургии случая, когда его, разбитое вдребезги, смогли бы собрать.       — Ты права.       — То-то же.       — Мы и так друг друга прекрасно понимаем.       Порыв тёплого ветра принёс с собой запах костра и сырости. Водная гладь пустилась рябью, смывая отражение луны. Ветви над головой зашептались, качаясь, и на землю посыпались колючие брызги, оставленные дождём на молодой листве.        — Я бы хотел задержаться на подольше, возможно, навеки.       — Тебе настолько понравилось здесь?       — А почему нет? Ты бы не хотела? — Чуя повернулся, ловя алые глаза своими. От Жанны, которую он видел изо дня в день последние годы, не осталось ни тени. Она выглядела старше, степеннее. Её взгляд стался мрачным, почти стеклянным, а в уголках губ и век вдруг обнаружились морщинки, которых прежде он никогда не замечал. Скарлет была взрослой.       — Тебе всё ещё нужен ответ?       Чуя вздохнул, понимая всё без слов. Жанна не то что не хотела здесь задерживаться, она не хотела сюда возвращаться в целом. Каждый чёртов кусочек этого изолированного от грязи места напоминал ей о нём. Парень мотнул головой. Ему не нужен ответ.       — Славно. Мне просто морально трудно находиться...       — Ты всё же хочешь поговорить об этом? — обрывая девушку, решил уточнить Накахара.       — Нет, — соврала Жанна, — Расскажи-ка лучше, а что у вас с Дазаем?       — А что у нас с Дазаем? — он испуганно отвернулся и застыл. Такого вопроса Чуя не ожидал. Из реки вынырнула шустрая рыбёшка, нарушая спокойствие, и булькнула обратно.       — Не прикидывайся. Если ты думаешь, что никто не видел как вы двое засосались в баре, то ты ошибаешься.       — Мы были пьяные. Это естественно! Люди порой... творят всякое в нетрезвом виде.       — По пути к Черепушке вы вроде не пили.       — Что? — не понял Чуя.       — Ты с засосом два дня ходил. Во-от здесь, — женский пальчик невесомо коснулся его кадыка, — Ты не видел, да?       — Что, блять.       Накахара схватился за шею и начал её ощупывать, как будто это могло стереть память всем кто успел увидеть этот по его мнению позор.       — Ты не видел, — она рассмеялась и одёрнула руку, — Ты в зеркало собой красивым вообще не любуешься?       Стыдно. Он раскраснелся и зарылся лицом в ладони. Почему все молчали? Стали неожиданно тактичными?       — Засмущался что ли? Ну прости. Всё нормально. Честно нормально. Мы, может быть, завтра передохнем все, так что, если кто-то нравится, надо действовать. Времени на подумать нет.       — Поддержала так поддержала. Какого хера мне никто не сказал? И Дазай тоже... Я ему дам. Гнида такая.       — По-моему он не откажется.       Жалобный скулёж заставил девушку поморщиться. Ни разу за время их знакомства Жанна не видела его растерянным до такой степени. Чуя не был зажатым робким мальчиком, напротив, являясь полной противоположностью определения неловкость. Накахара без исключений подыгрывал флирту, не закрывал дверь, когда ходил в душ, мог заниматься любовью при включенном свете и подолгу лежать голым после, его не заботили взгляды, публика, сплетни, развратные речи, но он всё равно смутился, стоило ей упоминуть Осаму.       — А ты не влюбился ли часом?       — Влюбился? Угараешь? — Чуя подпёр рукой подбородок и вздёрнул бровь.       — Нет, — Скарлет замахала руками, — Я серьёзно.       — Не знаю. Может... Не хочу я думать об этом! На кой хрен я вообще тебе отвечаю? Перестань. Да хватит ржать!       Скарлет обнимает его за плечи и прижимает к своей горячей груди. Её искренний смех не даёт поводов для обид, вызывая лишь невольную тихую улыбку, которой Чуя поддаётся, не сдерживаясь. Ей можно доверить тайны, рассказать о прошедшем дне, поделиться печалями, разделить радости и постель, попросить совет, получить поддержку или трёпку, и всё то же непременно работает в обратную сторону, потому что они знают друг друга ближе, чем прилично. Это не дружба и не дружба с привилегиями, как могут посчитать несведущие, и, обвивая женскую талию, он это понимает. Жанна не просто женщина, напарник или друг, она такая же его семья, какой была Коё Озаки. Но с сёстрами не спят и Чуя корит себя за все те разы, когда посмел прикоснуться к телу Скарлет в контексте близости, подкреплённой физическим влечением. Ведь он первый переступил черту. То был вечер девяносто шестого года и на его прямой вопрос: «Переспим?», Жанна совершенно спокойно ответила: «Да, давай». Всё оказалось так просто. А сейчас, задумываясь над деталями, Чуя понимал почему. Скарлет старше на двенадцать лет, её любимый человек погиб, достижения и усилия прошлой себя не имели смысла, а перед глазами простирался конец света. Всё, что можно было потерять, было потеряно. Она отвлекалась, всегда отвлекалась, даже сейчас бионические пальцы ворошат рыжую чёлку, чтобы забыться, хотя бы на долю мгновения. Накахара демонстративно мычит, скатываясь на её бёдра.       — Всю причёску испортила.       — Не ворчи.       Необъятных размеров ветровка, в которой утопает Скарлет, шуршит под ним, пока он ворочается, пытаясь улечься удобнее, и Жанна снова неслышно смеётся.       — Это... его куртка?       — Да, его.       — Прости.       — За что? Всё в порядке.       — Спасибо.       Она ненадолго замолкает, задумчиво перебирает пряди на чужой макушке и всё же, выдыхая, произносит:       — Чуя, ты меня поражаешь сегодня.       — Взаимно.       — Ну раз такое дело, — её тон загадочен; Накахара напрягается, — считаю своей обязанностью пожать Вам руку, дорогой мой.       — Пожать руку?       Ничего не отвечая, Скарлет коротко сдавливает его ладонь и парень чуть не падает с дерева, чувствуя оставленный в своих пальцах фольгированный квадратный пакетик.       — Хуёвое какое-то рукопожатие.       — Снова эти ваши шутки про члены. Уже не смешно.       — У-у-у, старость не радость.       — А молодость гадость. Иди ты в задницу. Я в самом расцвете сил.       Чуя сполз, вставая на ноги, и оттряхнулся. Как ещё три часа назад следовало лечь спать, но вот они здесь, Жанна вновь смеётся, руша тишь, а сна нет ни в одном глазу. Дурные мысли больше не тревожат и на душе замирает липкое чувство тоски, потому что утром эта ночь закончится, возвращая всё на круги своя.       — Парни у костра сидят.       — Они не разошлись?       — Не-а. Пиво творит чудеса. Я посижу ещё, иди.       — Точно?       Скарлет кивнула.       — Ладно. Если что...       — Да-да. Если что, мы всегда можем поговорить. Вали давай, — она шлёпнула его по бедру, успокаивающе улыбынулась, будто говоря, мол, не стоит беспокоиться, и подтолкнула. Ярая потребность в одиночестве редко появлялась, а между тем эти места исполнены воспоминаний и Жанна, объятая необъяснимым страхом, больше всего хотела остаться одна. Ненадолго, лишь чтобы перекопать себя вдоль и поперёк. Охватившая печаль была невыразима сладка, и Скарлет знала, что уже через час, лёжа в их постели, будет пытаться вызвать её снова, но она не придёт, потому что внутри звенела подступающая пустота, сжирающая все боли и мысли, чтобы не сойти с ума. И если не в эту ночь, то никогда больше попрощаться с ним не случится возможным. Скучая, в беспаметсве Жанна бежала от принятия истины, где-то глубоко всё ещё веря в погрешимость смерти, но белый свет обратился лютой тьмой, едва она ступила на порог дома, где они жили аж целых три года назад. Мир разлетелся прахом.       По весне близлежащие к водоёмам участки топило, земля становилась топкой, колея смывалась, превращаясь в вязкое непролазное месиво, а фраза «Не пройти, не проехать» претворялась в реальность. После моста Чуя, всё силясь угадать, когда они забуксуют, повторял: «Вот щас встрянем», однако, как оказалось, чудеса творит не только пиво, но и гравитация Сейчас, правда, к величайшему сожалению, не располагал он ни тем, ни другим и берцы, с чмоканьем отрываясь, скользили, попадая в лужу поглубже или в грязь погуще.

David Podsiadlo — Let You Down

      Кирпичный дом находился буквально в пятидесяти метрах от берега и обнаружился исключительно благодаря разведённому огню. Тачихары не было, не было и Йосано. На ступеньках беседки, словно отщепенец, отвергнутый всеми членами их маленькой группы, сидел Осаму, смотря на дрова, потрескивающие в мангале.       — Двигайся.       — И так поместишься, ты компактный.       — Начинается. Нормально же общались.       Отодвигая ноги Дазая, развалившегося на ступеньке выше, Чуя с грохотом сел и подтянул баночку с пивом.       — Это моё. Иди себе возьми.       — Не хочу никуда идти.       Терпкий глоток прохладой опалил глотку и провалился, наполняя приятной тяжестью пустой желудок. Если вечера могут быть такими, пусть будут, хотя бы изредка.       Поленья перед лицом тлели всё быстрее. Языки пламени таяли в воздухе, становясь жиже и тоньше с каждой минутой. Серый дым, отчётливо пахнущий деревом, клубами вырываясь вверх, скрывался во мраке, унося прочь последние крупицы тревоги. Находиться здесь, дышать, чувствовать горечь алкоголя во рту, слышать тишину, ощущать тепло костра — до одури великолепно. Спокойствие, которое было утрачено одновременно со стабильностью, разливалось по телу истомой.       — Не трогай мои волосы, — Чуя качнулся, сбрасывая руки нарушителя его прекрасной идиллии. Вопреки сказанному Осаму придвинулся ближе и поставил колени по обе стороны от парня, заключая того в иллюзорный капкан. Длинные пальцы вновь утонули в рыжей копне.       — Для нас «завтра» может не наступить. Неужели нельзя позволить себе немного расслабиться?       — Я расслаблен.       — Расслабься.       Когда Дазай подтолкнул Чую назад, надавливая на грудь, мышцы под его ладонью напряглись и прикосновение резко показалось неуместным, но Накахара не отпрянул и с более чем желаемой лёгкостью поддался движению, утыкаясь затылком ему в живот. Густая лазурь глаз, испещрённая бликами от огня, словно целая галактика запертая за стёклами радужек, впилась в него. Не моргая, не умоляя интереса, рыская по сознанию, он смотрел на него, заполняя собой всё пространство. Одного мига достаточно, чтобы понять: вовеки веков не вычеркнуть из памяти этот взгляд. Особенный взгляд.       — Для нас «завтра» может не наступить. Неужели нельзя позволить себе немного расслабиться? Целуй... — томный голос слизывает тугие звуки ночи, оставляя лишь их вдвоём, зависших в эфимерной точке между промежутками материи.       Кисти Осаму ложатся Чуе на лицо, ведут, оглаживая большими пальцами скулы, и  полярный глупый вопрос выскальзывеет сам, неподвластно:       — Это окончательное решение?       — Ты ещё выделываться будешь?       Не отвечая, Дазай склоняется, цепляя его губы своими. Дыхание Чуи сбивается и сквозь поцелуй Осаму мелко улыбается. Рядом с ним он сам не свой, словно больной, которому не постичь ни раз за жизнь производных душевной болезни, вынуждающей так невыносимо тонко принимать реальность. Пальцы сползают на шею, перебирая по горячей коже, крадутся ниже и прижимают до бесстыдства близко, выбивая искры от завязавшегося у обоих под рёбрами импульса. Влажные касания теряются, пропадая в частой ласке. Поцелуи становятся глубже. Ощущения ярче. Чувства сильнее. А весь мир теснится в бузусловном симбиозе их тел.       — Губы немеют, — выдыхает Чуя.       — Ты ведь для этого пришёл?       — Возможно.