Vive ut vivas

14

«Нужно идти дальше. Даже если ничего не понимаешь, нужно постоянно быть в движении, продвигаться вперёд хотя бы на шаг, на крохотный шажок. А если будешь стоять в задумчивости, скрестив руки на груди и опустив голову, если хотя бы на миг позволишь себе поддаться апатии и сомнениям, тут же получишь по голове кувалдой, разом нахлынет все то враждебное, что тебя окружает, и твоё тело в мгновение ока будет изрешечено»

Осаму Дадзай «Восемьдесят восьмая ночь: избранная проза»

The Retuses — Pr.Eylau

      Не было больше ни боли, ни страха, но слёзы продолжали катиться по щекам. Душа, словно заледенела, и лишь физическая оболочка отчётливо помнила, каково это являться человеком, ждать встреч, любить, отдавать всего себя без остатка другому, которого уже никогда не увидишь, не услышишь, не обнимешь. Никогда.       Жанна, силясь остановить нескончаемый поток, солью проедающий кожу, устало смахнула с раскрасневшегося лица влагу. В этом новом мире нет места ни прошлому,  ни чувствам, но, Господи, как же хотелось обернуть время вспять, чтобы хоть на пару минут утонуть в его сильных руках, сказать насколько невыносима её любовь. Всякий день, проведённый в реальности, где не существует её человека, казался затянувшейся пыткой или розыгрышем, а как разумеется шутка смешна только единожды, во второй раз на треть, после шутка перестаёт вызывать прежние эмоции, так и муки пыток притупляются со временем, сводясь к единственному, пронзающему насквозь ощущению пустоты. Скарлет думала, что смирилась с обстоятельствами, однако свыкнуться с подобным вряд ли возможно, как показывает система. Из потухшего мангала валит дым, а в их беседке, расположившись параллельно, на широких скамьях спят Чуя с Осаму. От щемящего слова «малышка», призраком пронёсшегося в воздухе, скрутило внутренности. Три года назад, отмечая восьмое марта, вдвоём они сидели за этим столом, на этих скамейках, планировали поездку заграницу. Картинка того дня чётко вырисовывалась поверх настоящего, в котором уже другие люди в этой беседке ведут разговоры на другие темы, они иначе зовут друг друга, имеют отличные имена и судьбы, и до того мирно сопят, что хочется стереть идеальное в своей безмятежности выражение с их лиц, очернить, увидеть в чужих глазах отчаяние, боль потерь. Это аморально. Но разве не более безбожно ведёт себя автор, строчка за стройкой пишущий её историю? Зная обо всём, он показывает ей то, чтобы лишить последнего — воспоминаний.       Мысли сумбурны, жестоки, несправедливы по отношению к ним, к Чуе, Дазаю, к Йосано и Мичизу, потому что все они в одной бочке. Жанна понимает весь абсурд навязчивых желаний, но, не имея возможности обмануть время, ничего не может с собой поделать.

Порой так сильно хочется, чтобы все вокруг страдали хоть на чуточку больше, чем ты сам

      Входная дверь хлопнула и Йосано высунулась из-за угла кухни, встречаясь со стеклянным взглядом Скарлет.       — Всё в порядке, — опережая вопрос, убедила девушка. — Подай два одеяла из шкафа в спальне. Вторая полка снизу. Пожалуйста.       Акико с пониманием вздохнула и скрылась в комнате напротив. Она не обладала сердобольностью, присущей тому же Накахаре, который тащил в их подземелье каждую ободранную кошку, по случаю замеченную в развалинах города. И всё же. К киборгу риппер прониклась, найдя в её биографии отголоски своей собственной. За разговором, пока парни разводили мангал, непредвиденно вскрылись старые шрамы. А точек соприкосновения оказалось больше, чем можно было предположить. До дрожи больше. На протяжении нескольких лет персональным тренером Акико был Александр Раевский. Помня его, зная её сейчас, теперь Йосано понимала это чувство отчаянной тоски в искуственных глазах Скарлет. Мир так тесен. И так глух к их мольбам.       Покачивая баночкой пива, в прихожую вышел помятый Тачихара. Следом за ним высунулась сонная морда Крошки.       — Парни решили кемпинг устроить?       — Типа того. Тариф эконом «Ночь под открытым небом».       — Может, их загнать лучше? Заболеют, — с беспокойством произнесла Йосано.       Жанна покрутила головой и забрала одеяла из рук девушки.       — Сегодня тепло. К тому же они так сладко спят. Не хочу будить, — она вымученно улыбнулась. Дверь вновь хлопнула, обдавая свежим дыханием улицы.

г. Зеро

28 марта, 10:33

      Чуя потянулся и перекатился на правый бок, утыкаясь носом в пригретый утренними лучами кирпич. Несмотря на твёрдое койко-место, сон выдался крепким. Видимо, сказался чистый воздух и накопившаяся за прошедший тяжёлый день усталость. Птички, насвистывая незамысловатые песни, радовались хорошей погоде, в спину припекало солнце, листва дерев, окружающих дом, мягко шелестела. Обстановка способствола тому, чтобы не вставать ближайший час или два, пока глухой удар об пол, заставивший беседку дрогнуть, безжалостно не вырвал парня из дрёмы. Накахара подскочил и быстро-быстро заморгал, пытаясь сфокусироваться.       Свалившийся со скамьи Дазай, вылупившись на него в ответ, потирал ушибленное плечо.       — Доброе утро?       — Не очень.       — Что с лицом?       Осаму промолчал, давясь еле сдерживаемым смехом. Серьёзный настрой Чуи совершенно не вязался с его внешним неряшливым видом. Пронизанные солнечным светом пряди, стоящие торчком, делали парня похожим на пушистого цыплёнка, на щеке пролегал красный отпечаток планки скамьи, а по центру лба, словно бесценный экспонат, располагался прихлопнутый жирный комар.        — Да что такое? — Накахара поднялся и прошёл к зеркалу на стене дома, которое краем глаза успел вчера заметить. Он выглядел так по-домашнему, так просто, что Дазаю стало даже чуточку стыдно за всё-таки вырвавшийся смешок, второй и уж вовсе не скрываемый хохот.       Чуя смахнул насекомое с лица и попытался уложить волосы пальцами, но те, будто на пружинках, подпрыгнув, вернулись в прежнее положение.       — Закрой пачку. Не смешно...       — Смешно.       — Нет.       — Да.       — Нет!       Осаму поймал полетевшее к нему одеяло и по инцерции завалился назад, ударяясь лопатками о край скамьи позади.       — Я из-за тебя весь в синяках буду.       — Ты сам упал.       Их взгляды пересеклись. Чуя завёлся, видя абсолютную беспочность в ямочках чужой улыбки. Шутовское поведение Дазая незаметно, но верно вписалось в обыденность дней и как бы Накахара не хотел убежать от этой правды, посмотреть вскользь, он всё равно сталкивался с тем, что начинал привыкать к Осаму. Привыкать к его голосу, карим безднам глаз, к его плечу на уровне своей головы, когда им случалось стоять поблизости, привыкать к откровенно издевательским шуткам, изречённых исключительно с целью вывести из себя.       — А это? — он оттянул горлышко футболки цвета капучино и продемонстрировал иссиня-алые пятна на ключицах.       — Моя месть.       — Месть — это блюдо, которое подают холодным. А ты был горячим. Прям жгучим.       Хуже всего Чуе далось осознание, что привык он и к их общению, быстро переросшему в неформальные в самой извращённой интерпретации отношения. Мускатный запах тела, изгибы потрескавшихся губ, длинные извечно холодные пальцы, от которых пробирало дрожью, глупые, но такие до исступления меткие прозвища. Казалось, каждый составляющий Осаму атом проникал под кожу, едва ему стоило появиться рядом. Чувствовал ли он то же обоюдно? Или игрался? Маячавший на горизонте конец света вполне веский повод  дать волю внутренним демонам и Чуя боялся безликих демонов, стоявших за Дазаем. Неизвестность — причина, по которой человек страшится будущего. Неизвестность, таящаяся в будущем настоящего, ужасает в сто крат. Что с ними будет? Любая секунда может стать последней. Их способны убить, взять в плен, подвергнуть экспериментам за гранью понимания или отчаяние, сопутствующее ежедневно, примет настолько нестерпимую модель, что сожрёт подчистую, толкнув к выходу, где жизнь обрывается собственноручно. Зная об этом, Дазай искренен? Чуя впервые ощущал что-то сродни любви, только начинавшей зарождаться, и впервые осознано подходил к испытываемому. Ему хотелось открываться, говорить с ним, молчать, проживать эмоции одну за одной. Чуе хотелось чувствовать. Но Осаму... Что если эта взаимность очередная маска? Хуже всего Чуе далось осознание, что на лезвии смерти он может быть растоптан о свою любовь. Умереть отвергнутым и несчастным — звучит жалко.       — Слушай, — начал Накахара и потупил взгляд, — вчера ты сказал: «Для нас «завтра» может не наступить. Неужели нельзя позволить себе немного расслабиться?». Как ты к этому относишься?       — Как отношусь? — не понял Дазай. Он переместился на скамейку и сложил одеяло на коленях.       — Да, — волнуясь, Чуя неясно изобразил что-то руками, — Я имею ввиду... Серьёзно? Что всё происходящее между нами значит для тебя?       — Что значит?       Парень кивнул и Осаму задумался. Вопросы, пусть и являлись расплывчатыми, всё же были ясны, а вот повлёкшая их подноготная — глухая тьма, которая, он не сомневается, утянет в самую вязь, если ответ ей не понравится.       — Я...       Чуя учащённо задышал, ожидая, словно сценарий всей его жизни зависел от этого томительного «Я», наждачкой мазнувшего по сердцу. Он облизнул персохшие губы и сглотнул, чувствуя себя как никогда открытым для поражения. Рваные движение кадыка, сжатые кулаки, глаза в глаза, изогнутые брови, всё выдаёт в нём страх, тревогу и Дазай медлит, так и не заканчивая фразу.       Напротив раздался характерный «хлоп» и окно, до этого открытое на проветривание, распахнулось полностью, обнаруживая недовольную Жанну.       — Санта-Барбара, в рот компот. Осаму, не тупи. Чуя спрашивает: «Тебе по приколу миловаться с ним или ты вполне себе серьёзен», — девушка подставила ладонь ко рту, стремясь отгородиться от Накахары, и уже тише добавила: — Он боится, потому что влюбился, кажется. Попытаться или убить чувства в зародыше? Ты решаешь, Осаму, — она ткнула в него пальцем.       Дазай внимал монологу Скарлет до конца, пока красный от кончиков пальцев до ушей Чуя не впихнул Жанну обратно в окно, закрывая проём пыльной шторой беседки.       — Замолчи, женщина.       — У вас нет года или десяти, чтобы разобраться. Форсируйте события, — наставительно сказала она. — И протрите стол. Позавтракаем на улице, — её лица не было видно, но проскользнувшая усмешка так и отпечаталась в фразе.       Перекатывая сигарету из одного уголка губ в другой, Чуя, подперев лопатками стену, рассматривал развернувшийся пейзаж. По прибытию ночью ни сил, ни желания, ни тем более света, чтобы изучить территорию, не было, а сейчас, выспавшись и набив желудки, все в пятером, они молчаливо вглядывались в плывущие над горизонтом облака. Беседку, скрытую от чужих глаз и пристроенную к дому, обдувало прохладой. Запах сигарет смешивался с запахом сырой земли после ливня. Птицы продолжали свои трели, которых давным давно не услышать в городе. Вопреки здравому смыслу или напротив — согласно рационализму, хотелось умереть.       — Небо сегодня такое... голубое-голубое, — на грани шёпота произнесла Жанна.       — Чистое, — добавила Йосано.       — Затишье перед бурей, — то ли спрашивая, то ли констатируя истину, бросил Осаму.       Чуя потушил окурок в горшке с землёй под ногами и сухо ответил ему:       — Плевать.       Умереть хотелось столь же сильно столь жить, чтобы успеть выжечь все травинки до единой на страницах памяти, закупорить в стекло ароматы, сохранить тепло на коже, куда попадало солнце в эти секунды, записать каждую ноту из песен жавороноков, запечатлеть полупустые взгляды их всех, пока непоздно, пока в них ещё плещется хоть что-то. Особенно хотелось запомнить взгляд Скарлет, ставший мёртвым. Она, отрешённая, сидела, параллельно им всем, на скамье со стороны сада, развернувшись спиной и сложив локти на перилах. Всего день изменил её до неузнаваемости. Чуя знал девушку такой лишь однажды — в их первую встречу и, видя усталость, написанную поверх её образа в настоящем, он жаждал перекроить этот мир: создать машину времени, воскресить усопших, отомстить, сделать что-нибудь, только бы не видеть как дорогие люди чахнут на его глазах.       Замотанный в одеяло Накахара подсел рядом и, тыкнув наобум, указал пальцем перед собой.       — Жанна, а вот это что?       — Можевельник, — она привычно улыбнулась, но улыбка не коснулась её глаз. — Дикая облепиха. Черёмуха. Зацветёт скоро, кстати. Вишня вроде. Тут качели должны были быть. Ты меня отвлечь пытаешься? — спросила Скарлет, когда Чуя показал в направлении покосившегося пня.       — Немного, — он усмехнулся.       — Спасибо. Я в порядке. Ничего уже не исправить.       Как реагировать парень не знал и посчитал правильным оставить высказывание без ответа.       — Сходите с Осаму погуляйте. Тут лошади где-то есть.       — Лошади?       — Навозом пахнет, — Жанна шмынгула носом, словно проверяя, чтобы удостовериться.       — Романтично.       Они коротко рассмеялись.       — Я думала все передохли, но ароматы говорят обратное.       — Может, хозяин жив?       — Возможно. Я не возвращалась сюда. До вчера.       Выражение тоски вновь мелькнуло в её алых глазах.       — Идите. И не переживай за меня. Всегда выбирай себя. Помнишь?       — Именно поэтому ты выбрала нас.       — Именно поэтому я выбрала вас, чтобы вы выбирали себя.       Речи Жанны всегда режут правду-матку. Она честна, заботлива и, если говорить про скалу, за которой можно спрятаться от невзгод, то говорить стоит о самой Скарлет.       — Знаешь, я бы хотел познакомиться с тобой раньше.       — Взаимно, рыжий.       Её пальцы снова треплят его по голове, а горечь от изречённого жжёт кончик языка.

Ничего действительно не исправить.

      — Мичи, пойдёшь с нами?       — Лошадей искать? Не-а. Гин с Рюноске скоро подъедут к тому же.       — Тебе просто лень, — Акико отодвинула пустую кружку.       — Он боится их, — Дазай по обыкновению развёл руками и поднялся.       — А ты детектив что ли? — нетраннер раздражённо фыркнул.       Осаму промолчал. К дискуссиям настроение не распологало, а вот к праздным прогулкам в обществе рыжей бестии вполне.       Словно бы боясь потревожить личные границы, они шли на небольшом расстоянии друг от друга. Оба думали о своём и не спешили начинать разговор. Звуки природы, столь неестественные, непривычные слуху, полнили тишину. Для чувства неловкости, присущего отсутствию слов, не находилось и щели.       Чуя пнул кусок засохшей грязи. Последний отлетел и рассыпался, попав под резиновый сапог Осаму. Давно ли он мог себе позволить такое ребячество? Пожалуй, действительно давно.       — Чем ты занимался раньше?       — Всем.       Накахара закатил глаза.       — Информативно.       Чуя ускорил шаг, пытаясь не обращать внимания на окаменившую после непогоды дорогу, и постарался шагать ровно, огибая лужи, в которые как назло скатывался через каждый метр.       — Не психуй.       Дазай неимоверно раздражал. И впервые это раздражение не вызывало ощущения неприязни. Он хотел поговорить с ним, потому что не чувствовал ничего похожего раньше. Но, признаться, Чуя не умел вести бесед на темы любви. Любви ли? Сомнения съедали.       — Не психую я, — твёрдо. — Просто, — он остановился, разворачиваясь к спутнику лицом, и продолжил. — мне бы хотелось узнать тебя ближе, Осаму.       Он хотел бы знать всё. От первого полученного синяка до первого интима. Любимые блюда, напитки. Предпочтения в постели. Аллергии. Оценки в школе. Какой цвет ему нравится. Лилии или нарциссы? Американо, а, может, флэт уайт с корицей? Все подробности, даже самые несущественные, интересовали Чую.       — Прежде чем мы сдохнем?       — Да ты романтик. Я. Вообще-то. Искренне.       Порыв необыкновенно тёплого ветра, вдавливая каждый слог, вбился в кожу. Нарочно ли? Так же нарочно как Дазай, догнав пригвождённого собственным откровением Чую, поскользнулся, едва удержавшись в вертикальном положении.       — Поцелуешь?       — Нет.       Горькая ложь, наперекор которой он тянется вперёд и приподнимается на носочках, чтобы всё-таки оставить невесомое касание.       Осаму перебирает пальцами по чужим плечам и недовольно мычит:       — Нормально целуй.       — Не буду. Ты себе полбутылки коньяка в кофе вылил.       — Кто ж знал, что у Жанны такие запасы в столе.       — Жанны? А куда делась «женщина-робот»?       — Ты вроде хотел обо мне поговорить, — подловил он.       — А ты вроде не шибко горишь желанием говорить о себе.       — Пакость.       — О да, ещё какая.       Дазай не привык выпрашивать, не привык просить помощи, получать бескорыстно. Он знал жадность, выгоду во всякой мелочи, лишь ждущей момента «икс», знал несправедливость, но ради него Осаму готов обратиться к ненавистному Богу, первый и последний раз молить подсобить ему, плеснуть горсть морских вод в его затхлую и загаженную, пусть только Чуя не отпускает руку.       — У нас действительно, блять, нет времени на всю эту чепуху, поэтому я говорю честно — хочу быть с тобой, рядом, до конца ёбаных дней.       Пальцы Дазая пересчитывают веснушки на щеках. Шёпот теряется в череде мелких вздохов, но звучит отчётливее многих криков, спущенных в запале с привязи:       — Я нагло солгу, если скажу, что готов отпустить тебя.       Его лицо монолит, а слова сухие — Чуя не верит ни единому слову. Так не бывает и он не экзальтированная девица в розовых очках, чтобы думать обратное. И всё же — хочется. Против тысячи причин дин повод верить: завтра может не наступить. У них действительно нет года или десяти, чтобы разбираться. В худшем случае что эти недоотношения может ждать? Чуя собирается выстрелить ему в оба колена, если ошибка всё-таки случилась.       — Я хочу сожрать твою душу, — Осаму склоняется над ним, рыщет чёрными, как смоль, глазами по голубым радужкам и как-то горько улыбается. — Чтоб ты знал, во мне говорят пятьдесят граммов отборного армянского коньяка. Но говорят правду, чтобы тебе там не казалось, я же вижу, — он замолкает ненадолго и вновь, будто наконец собравшись с силами признаётся: — Я бы хотел выразиться поточнее, но точнее не придумаешь. Ты словно показал мне свет и теперь я могу идти.       — Можешь?       — Могу.       Предавая принципы, Осаму рискует, потому что Чую хочется попробовать. И в этот раз он не может противиться настоящему желанию довериться.       — Какой же бред ты несёшь. Нонстопом, — ни на децибел громче в ответ.       Грубые движения губ, трение кожи, терпкий привкус то ли пряностей, то ли тёмного шоколада, оставленный коньяком, так неподобающе, почти преступно разбавленным растворимым кофе и сливками из капсулы.       Разговоры такая скучная и ненадёжная вещь. Действия берут эффективностью на порядок выше. Не требуется даже мыслить, подбирать слова, просто делай, слушая желания своего внутреннего.       Чуя отстраняется первым.       — Может, нам стоит остаться здесь? — он коротко смотрит в карие глаза Осаму и утыкается ему в грудь, подпирая взглядом грязь у сапог. Все прожитые годы Накахара старался быть быстрее, выше, сильнее, успешнее в конце концов как и подобает здравомыслящему, ценящему себя человеку, который стремится обустроить свою жизнь так, чтобы надёжно стоять на ногах и чувствовать безопасность в обществе себя самого, комфорт, удовлетворение от закрытых хотелок и выполненных целей, но Накахара устал быть надёжным и куда-либо стремиться. И если терять нечего, а завтра может не наступить, может, стоит пустить всё насамотёк? Это ли не «Всегда выбирай себя»?       — Знаешь, я думаю нам нужно поговорить о многом. Только я не знаю о чём, с чего начать. Точно знаю одно: хочу остаться здесь. С тобой.       — Остаться здесь? — повторяет Дазай, — Со мной..?       Похоть существует, страсть существует, существует и привязанность, вызванная слишким долгим присутствием хорошего человека в твоей пропитанной горечью жизни, существует жалость и отчаяние, толкающее на свершения, некоррелирующие с понятиями нравственности и адекватности, существует одиночество, заставляющее лезть на стены от абьюзивных отношений с пустотой, а существует любовь, неподдающаяся характеристикам, заключающая в себе каждое из перечисленного и ничего из того одновременно. Она спонтанна, обнаруживая себя в миг, выкроенный по лекалам тысячи случайностей. Она сладка в ожидании ласк и до горечи прокурена лишениями. Она признана, свята, но, пронятая жаждой физики, грешна. Она не объясняет поступков, потому что не умеет говорить, и даёт понять, совершая необъяснимое. Любовь многогранна. И Осаму готов на большее, чтобы переступить каждую отдельно взятую грань до последней.       Колокольчик вопроса, заданного Чуей с утра, на который Дазай так и не дал ответа, звенит в голове. Да так громко, назяще, словно вот-вот оборвётся. Чуе важно услышать. Он пытается развязать узел в горле, притупить грохот под рёбрами, усмирить потяжелевшее дыхание, но слышит совсем не свой голос и совершенно иные слова:       — Я так не думаю. Hände hoch.       Осаму успел лишь удивлённо приоткрыть рот, как Чуя, дёрнувшись от неожиданности, оступился и полетел вниз по параболе, с головы до ног окатив их вдвоём и незнакомца заодно из лужи.       — Beweg dich nicht! Вы ебанутые?       — Пакость, ты какой-то невнимательный сегодня, — сидя по колено в грязи и хлопая выпученными глазищами, произнёс Дазай.       — Я невнимательный?! Это у тебя реакции ноль! Дырка от бублика!       Пронизанная нежностью атмосфера сменилась чувством обиды и злости, направленной главным образом на появившегося из ниоткуда мужчину в дурацкой на вгляд Осаму бандане.       — Закрыли рты, псы гунявые! — брюнет встряхнул тяжёлой пушкой.       — Мог бы поймать меня...       — Завались, ржавый!       Чуя в недоумении поднял бровь.       — Ржавый? Серьёзно?       — Закрыли. Свои. Рты. Оба.       — А то что, мистер Бандана? — Дазай издевательски улыбнулся. Скользнувшая вдоль уха бесшумная пуля размером с ноготок не поспособствовала должному ощущению страха, которое рассчитывал внушить мужчина; Дазай почти рассмеялся. Присутствие смерти будоражит. А ещё больше будоражит человеческое незнание и ощущение превосходства. Мириады шрамов под бинтами и слоями одежд страшили. Пули? Хотелось показать этому безмозглому человеку все до одной из посмертных меток Дьявола, рассказать историю каждой в мельчайших подробностях, а потом разобрать парочку точек на нити ДНК наглядно, чтобы познакомить с тем ужасом, от которого язык застреёт в глотке.       — Достаточный аргумент заткнуть пасть? — палец незнакомца всё ещё лежит на курке и от того лишь интереснее.       Осаму врёт:       — Весомый.       — Ты бы лучше свою пукалку заткнул, урод.       — Чуя, ты срываешь всю мою постановку своим мракобесием, — посетовал Дазай. Чуя Накахара и переговоры — сюр.       — Да кто вы такие, блять? Teufelei.       Мужчина в безнадёге опустил ствол и поправил бандану, опоясывающую голову. Тяжело. Опасности от парней как таковой он не чувствовал. Двое придурков в резиновых сапогах. Ни больше, ни меньше. Однако в настоящем даже детям доверия не было — никогда не угадаешь, в каком обличии смерть может явиться перед тобой. Проверять свою удачу желания как-то не находилось.       — Прикончить вас что ли? — сам у себя спросил брюнет.       Сопровождаемый настороженным взглядом незнакомца, Чуя не без труда встал и закатал рукава толстовки. Всякий раз, когда мысль «сложить оружие» преобладала над одержимостью «бороться до гробовой доски», обстоятельства в жёсткой форме напоминали, в каком мире они живут. В мире, где спокойствию не суждено существовать.       Он бы предпочёл розовые сопливые норы, конфетно-букетный период — всё равно как назвать происходящее между ними с Дазаем, но не этот дурдом, где всякий псих предпочитает сативу и минет вместо трёх минут покоя.       — Попробуй, если твоя мечта стать кляксой.       Промелькнувшие на чужих запястьях алые всполохи заставили мужчину замереть и самого, медленно, без резких движений, поднять руки. Здравомыслия, к счастью, чтобы не переть с обычным пистолетом на кибер-ПО, у него хватало.       — Посмотрели, блять, лошадей.       — Лошадей? — скосив серые глаза в сторону шатена, неизменно расположившегося в луже, осторожно переспросил мужчина. — У меня есть лошади, — он коряво улыбнулся.       — Пиздит и не краснеет, — Чуя нетерпеливо всплеснул кистью.       — Нет. Правда. Честное слово.       — Конюх?       — Можно и так сказать?       — А не про него ли женщина-робот говорила?       — Все уже по десять раз помереть могли за три-то года. Жанна, знаешь ли, не возвращалась сюда, чтобы проверить численность насел...       Мужчина вдохнул полной грудью и с надеждой уточнил, обрывая Накахару на полуслове:       — Скарлет? Жанна Скарлет?