Vive ut vivas

20

             Каждый новый день невидимый жгут на шее затягивался крепче. Душил. Чуя вполне мог смириться с этим и смирился. Когда узнал о смерти сестры, ни чуть не удивился. И, честно говоря, даже обрадовался позже, что не видел её трупа. Белого или, может, посиневшего, скрюченного, изуродованного до неузнаваемости, вывернутого наизнанку. Неважно — он помнил её живой, пусть так и остаётся. Поскорбел недолго и небрежно замял. Но ком удушья в глотке всё равно стоял — такой же как всегда, но будто острее, прилипал к стенкам и шипел, как взрывная карамель в дешёвых батончиках. Чуя сглатывал и продолжал жить, отмахиваясь от нозящих мыслей. Повторял сам себе: «Ну и что теперь? Случилось и случилось. Пошло всё в пизду и нахуй»       Он дорожил Коё, но, правда, не хотел и не мог больше гонять по кругу одну эмоцию. Его заебало страдать в одиночестве, передумывать мысль на тысячу раз, повторять в голове, словно бы что-то изменилось, а он не сказал себе то же самое, перефразироваф. Она мертва — некого искать, некого ждать, не за кем переживать. Да и нахуй посылал он не Озаки, себя как будто. Или всю эту ебанистического склада херь, которая происходила. Подводил итог: «Будь как будет»       Жить одним днём — прелесть. До момента, пока прошлое не напоминает о себе.       Крохотная спальня кажется ему самым большим полем боя. А просевшая от веса тела кровать его личной могилой, глубокой и старой, будто умер он пару веков назад. Дышать нечем. Так и завалили землёй, не кинув ни горсти, затоптали.       Осаму что-то говорил в тот день. Не замолкал, фонил как радио. Чуя ни слова не помнит, слушал его пиздёж и в ответ просто кивал головой. Помнит лишь, думал, как хочет сунуть ему в морду. За что — непонятно.       Похудевшая до костей и бледная, Коё недвижимо лежала у стены, укрытая ватным одеялом. Ничего тяжелее этого одеяла, Чуе казалось, он в жизни не поднимал. Рубаха на её теле мокрая от пота. Ноги голые, перебитые. Ходить та явно не может. Волосы грязные, сосульками прилипшие к наволочке. Кожа сухая. Вся она трещит по швам.       Чуя щупает пульс. Тянет вверх закрытые веки, сам не знает, что хочет увидеть в её глазах. Понимание ли? Узнавание? Ответ?       Чую никто не останавливает, когда он рвёт рубаху на Озаки. Пуговицы дробью разлетаются по полу. Каждый щёлк — пуля в его грудь, потому что под тканью бьётся совсем не сердце его сестры, а ёбаный моторчик на последнем издыхании поддерживает её никчёмное существование. Чуя смотрит. Долго и пристально. То ли пытаясь запомнить, то ли осознать. Голова, шея, хромированная поебень, рук нет, ноги. Как это может жить?       Запах стоит такой, что хочется блевать, и Чуя не понимает как не заметил эту тошнотворную вонь ещё с порога.       Коё гниёт заживо.       Он опускается на пол, сидит. Смолкает монолог Дазая — тот куда-то уходит. Тихие стотания Кёки тоже пропадают. Дождь перестаёт стучать по окнам. Становится совсем тихо. Быстро темнеет. Светлеет — скользит по комнате лунный свет.       Коё изредка открывает глаза и всякий раз, когда это случается, Чуя подскакивает, смотрит впритык, улыбается. Ну же, я здесь. Вот-вот и узнает, думает. Улыбнётся сама. Но Коё не узнаёт. В её пустом взгляде нет вообще ничего. Моторчик на месте сердца стучит, а веки снова смыкаются. Бездушная машина с мёртвым двигателем — вот, что от неё осталось. Двигатель этот только не откапиталить, не заменить.       Йосано качает головой. Мелькает рыжая голова то ли Тачихары, то ли Жанны. Осаму не появляется. Мокрый нос собаки тыкается под руку и Чуя позволяет Крошке забраться на свои колени. Она молчит и не шевелиться, будто всё чувствует, понимает. В отличии от Чуи, который подводит отчаянный итог, что потерялся окончательно. Ни что не складывается.       Через двое суток Коё умирает. Чуя понимает это сразу, едва разлепив глаза. Думает, наверное, нужно бы похоронить. Выбрать место, выкопать яму, положить, засыпать, поставить что-нибудь значимое сверху. Он никогда не был на похоронах. Вспоминает, что нынче хоронили всех на дне стакана. Трупы никто не забирал. Изредка — побрякушки, на память. Всплывает образ Доминики с её арт-объектом и «дань памяти погибшим». Чуя не знает что взять. Интересно, цела ли вообще их сраная общага? Прибежище смертников, блять.       Чуя зол. Он уходит без всего, опустошённый, и искренне не понимает, зачем судьба столкнула его в это дерьмо. К чему был этот поворот в никуда? Что бы что? В очередной раз продемонстрировать ему как жестокость мира? Проверить на прочность? Посмотреть, сколько боли может вынести один человек?       С ним пытаются говорить. А Чуя молча пытается донести, что в рот он всех ебал и говорить совсем не хочет. Дазай с Жанной, кажется, понимают его лучше остальных. Скарлет ставит перед ним бутылку. Осаму стаканы. Чуя вздыхает:       — Это пропуск в душу, блять. Не хочу. Отъебитесь.       — Хуже не будет, — жмёт плечами Осаму.       Чуя считает аргумент весомым:       — Хуже некуда.       Как оказалось, есть куда.       Неделя пролетает незаметно. Чуя пьёт много, спит, снова прикладывается к бутылке. Жанна рассказывает ему какие-то отвлекающие мелочи, рыдает, обнимая череп своего героя-любовника, который стал уже неотъемлемой деталью интерьера. Скарлет тоже пьёт. Выглядит она жалко и Чуе хочется ударить её посильнее. В последнее время он в принципе замечает, что кулаки чешутся.       — Что там случилось вообще? — язык заплетается. Чуя даже не уверен, что Жанна услышала его, не то что разобрала. Но, видимо, у пьющих людей понимание друг друга улучшается. Скарлает выпаливает всё как на духу.       А на следующее утро, едва протрезвев, он стоит на кухне Германа Боша.       — Как Герц вообще, блять, вышла на тебя?!       — Я, — Бош скривился, будто набрал в рот отвара полыни. — сам её нашёл, — он замахал руками в попытках оправдаться. — А что? Ты видел сколько платят за ваши головы? Да с такими деньгами я бы, я бы, да я бы..!       Чуя звереет. Тычет стволом в сторону Тачихары:       — Где, блять, Акутагавы? Какого хера они нихуя не делают? Эти ёбаные игры хуёво кончатся, — он делает глубокий вдох, сжимает зубы и думает, что никогда не был таким дёрганым, ругается: — Сука. Где их носит?       Тут же всплывает маленький нюанс, о котором Чую решили заболтиво не оповещать. Мори убит и Дазай смотрит на озвученное как-то странно, удивляется, но быстро возвращает себе прежнее равнодушие. Акутагавы не выходят на связь. И вообще происходит чёрти что, а Чуя как последний дурак не в курсе всего, пиздострадает, думает как построить блядскую любовь на пеплище и хуй знает, какие сутки подряд ходит ужраный в слюни.       — А ты бы за такие деньги не... — Бош не унимается.       — Пизда ты мусорная. Блядь продажная! — со злости Чуя швыряет гравитацией табурет в Германа. Тот разлетается в щепки и Накахара щерится от удовольствия. Деревянные оскомины впиваются в тело и Бош визжит. Неприятно, Чуя согласен.       — Да за что?!       — Стебёшься? Нормально тебе? Подставлять человека, пользуясь тем, что девчонка, блять, места себе не находит? Знал же, что она ищет его хуёву тучу времени!       — Девчонка, — Бош откровенно ржёт. — Ёбырь её жив был. И сбежал, сверкая пятками.       — Это ёбаные нюансы. А ты, блять, поступил не по-мужски. Нехорошо.       Жанна слушала в недоумении. Сказать честно, ночью они с Чуей изрядно перебрали и, возможно, что она наговорила много лишнего, от чего в Накахаре зашкалило чувство справедливости, а на утро он решил раздать всем пиздюлей. Для профилактики. Отхватил по пробуждению даже Осаму, на час засевший в ванной. Но, внимая тому как Чуя из кожи вон лезет, чтобы отстоять её боли, Скарлет лишь молила провалиться под землю. Хотелось одёрнуть его, прекратить, потому что чем дольше говорил Бош, чем громче, как адвокат на суде, защищал её Накахара, тем сильнее она жалела о своём желании самолично поприсутствовать на данном мероприятии.       — Ладно, это всё лирика, — голос Чуи внезапно стих, он заговорил сухо и холодно. — Гнида ты. Вот и всё.       Все застыли, перестали дышать. Ничего хорошего этот разговор не обещал ещё на моменте планирования..Было видно как Чуя еле сдерживает ярость — кулак, в котором он сжимал рукоять пистолета, потряхивало от перенапряжения. Герман молчал. В отражении его сузившихся зрачков висел первобытный страх.       Чуя оскалился. Совершенно обезумивший он выпустил дюжину разрывных ему в ноги. Истошный вой наполнил стены. Скарлет тяжело втянула носом воздух и сжала зубы. Узнай Накахара о их неоднозначной связи с Герц, он немедля прикончит и её. Она не скажет ни слова против.       Бош извивался в луже собственной крови, колотил по полу, хватался за ошмётки нижних конечностей, бился затылком и ни на секунду не переставал кричать. Его штаны промокли. По кухне пополз запах аммика и дерьма.       — Жанна, помоги, — он говорил смазанно, слова почти не поддавались узнаванию. — Я не могу ходить.       — Ползай, — она отвернулась и споткнулась о полный нездорового злорадства взгляд Дазая. Он улыбнулся уголком губ и, заскучав, посмотрел ей за спину. Лёгкая поступь Чуи едва ли выдавала его местонахождение, но Жанна словно воочию видела как тот прошёл по залитому нечистотами кафелю, утопил ботинки в жирной крови и склонился над Германом, даже не догадываясь, что в помещении два предателя. Впрочем, Чуя и знать об этом не хотел. Он ничего не собирался озвучивать, предъявлять, молить. Ничего из перечисленного не имело смысла, потому что он уже ощущал себя совсем одним в мире. Обманутым, брошенным, его переполняло, желание засунуть пушку себе в рот казалось ближе и реальнее, чем дурацкие поцелуи с Осаму. Пустота. Нет, даже не пустота. Больше. Ничего.       — Ноги, ноги, мои ноги. Я ж ходить не смогу.       — Да ты в принципе ничего не сможешь больше. Но можешь попробовать покаяться.        Ненависть в его глазах, бескрайняя как океан, дикая, ужасала. Бош уже не надеялся выжить, лишь безмолвно молил Небеса, чтобы Накахара убил его здесь и сейчас. Почти попросил вслух, но лицо Чуи озарила задорная улыбка:       — Встретимся в Аду.       Он не торопясь убрал пистолет в портупею, вытер подошву о грудь Боша, забывшего как дышать, закурил и вышел в коридор. Хлопнула входная дверь. У Жанны перхватило дыхание.       Герман никак не замолкал, он стонал и неизменно повторял: больно, больно, больно, пожалуйста, мама, умоляю, хватит. Йосано не выдержала первой и вышла почти сразу за Накахарой, прикрывая лицо ладонью, а Мичизу как собачёнка засеменил следом.       — Мне кажется, я сильно продешевил. Моё молчание стоит явно дороже.       Жанна усмехнулась:       — Тебе так хочется моей смерти?       — Я б взглянул, — Осаму неоднозначно пожал плечами.       — Псих ты ёбаный.       — Да мы тут все конченные. Серьёзно.       Дазай отлип от стены. Каждое его движение заставляло тупые удары под рёбрами учащаться, подталкивая к панике. Бош уже не вопил, поскуливал. В воцарившемся безмолвии хрупкий лёд под кожей трескался. Скарлет давно потеряла себя, но последнии дни вырвали из её сердце то, что она обещала себе никогда не доставать. Сил держаться, здраво мыслить, не поддаваться отчаянию больше не осталось. Ни капли стоицизма. И даже сильное физически тело дрожало от слабости. Она моргнула, а когда открыла глаза осознала, что стала совсем другой собой. По щекам бежали слёзы.       Осаму втиснулся между коленей Скарлет и неприлично близко наклонился.       — Человеческие судьбы так легко ломаются. Как твоё эго? — Дазай грубо стёр солёные дорожки с её щёк. Посмотрел в глаза. Хотелось плюнуть в его самодовольную моську, высказать, но Жанна лишь сжала зубы. Промолчала, замерев. Ледяные пальцы Осаму вальсировали по коже. Он оттянул нижнюю губу, нажал, скользнул по шее и дёрнул настолько резко, что они ударились лбами. Проницательный взгляд жрал, мучительно медленно откусывая от её души кусочки.       — Чуя уже всё сказал. Встретимся в Аду, — Дазай криво улыбнулся и дважды шлёпнул её по щеке. Унизительный жест.       Йосано сидела на ступеньке, не моргая и потупив взгляд. В паре метров от неё на корточках Мичизу издевался над газоном, выдёргивая из земли траву вместе с корнями, перетерал между сухих пальцев, бросал и дёргал снова.       — Слышь, Чуя.       — Отъебись.       Тачихара поджал губы и замолчал.       — Что-то ты перевозбудился, — Осаму подошёл к нему со спины.       — Ещё что? — Чуя повёл плечом, сбрасывая его ладонь. — Вам, блять, знакомо понятие личного пространства?       — Успокойся.       — Я спокоен.       Три пары глаз уставились на него, загоняя в какую-то фантомную яму, как мелкого зверька. Чуя повторился, стараясь придать голосу твёрдость:       — Я спокоен.       — Конечно.       — Я спокоен, Дазай! Спокоен, блять!       Осаму машинально зажмурился. Чую понесло. Напускное равнодушие слетело мигом, стоило лишь подтолкнуть. Он говорил быстро и громко, путался в словах, перепрыгивая с одной темы на другую, и неизменно подкреплял предложение ёмким: пиздец. Через минуту смолк, сжал кулак, из которого, кажется, даже во сне не выпускал этот злосчастный перстень сесты Озаки.       Дазай снова сделал попытку достучаться. Зачем? Непонятно. Возможно, действительно стоило дать Чуе время, но об этом он подумал уже после того как Накахара вновь взбесился. Начал орать что-то нечленераздельное, словно душевнобольной, злился сквозь слёзы, стоявшие в покрасневших глазах, бил ногой по сырой земле, выл так натужно, будто никак иначе выразить свои чувства было нельзя — не придумали ещё таких слов. Он просто устал, подумал Осаму. Йосано, как нельзя, кстати, а может и нет, мысль озвучила:       — Ты думаешь, тебе одному хуёво? Мы все, блять, заебались.       — А кто спорит? Я уверен, что ты, ты и ты! — он поочерёдно показал пальцем. — Каждый ёбаный день думаете удачно ли будет, если сегодня в пять утра я выпущу себе мозги.       — Так, может, устроим массовое самоубийство? Раз ты такой умный? — сухо бросила Акико. Чуя был прав, но залезть в петлю всегда успееться, а вот посмотреть получится ли, что принесёт будущее, как всё сложится, смогу ли, окупятся ли придоженные усилия — только единожды в жизни. Озвучить свои мысли она не успела, Чуя внезапно достал пистолет из-под куртки и приставил к виску.       — А давай!       Йосано поняла, что не успеет, вскочила на эмоциях и закрыла лицо ладонями. Раздался хлопок выстрела. Тупой удар тела о землю.       Тишина была недолгой. Накахара живее всех живых вдруг заорал как резаный:       — Отпусти, сука!       Акико оторвала, наконец, руки от лица и упала на колени. Чуя, намертво придавленный Дазаем к земле, гавкал на него как собака, скалился и пытался вырваться. Ствол лежал в паре метров от них.       — Ты совсем, блять, ахуел?! — пытаясь посмотреть в его бессовестные глаза, не выдержал Осаму. — Ебать ты спокоен, конечно!       — Довели меня, довели! — навздрыд ответил Чуя.       Дазай стерпел, говорить с Чуей сейчас не имело никакого смысла, у него мозги набекрень. Да и сам Осаму не был уверен, что мог сказать что-то дельное сейчас, успокоить по-настоящему, его бы кто успокоил. Сердце колотилось неимоверно, вот-вот готовое вылететь и задохнуться. А если бы не успел? Но успел же. И от этого осознания хотелось разрыдаться. Его трясло как треморовного старика. Оневешими пальцами он попытался взять Чую за ладони, сжать, чтобы поднять. Кулак тот всё ещё сжимал, не выпуская дурацкий перстень даже на пороге смерти. Совсем двинулся. И, когда Дазай схватил его за руки, пространство повело. Расщепилось. Разлетелось на мириады ярких вспышек. Он слышал как в непонятках тараторит Мичизу, как хлопает дверь, тяжёлые шаги Жанны, надрывный вдох Чуи, однозначно потерявшего связь с реальностью. А сам он где? Что случилось?       — Йо, давай эту хуету сюда!       — Какую? — ошарашенная, не сразу поняла, чего требует Тачихара и зачем тянет руку. Воскликнула тут же и захлопала в спешке по карманам, достала металлический шприц.       — Меня, блять, две минуты не было! Что успело произойти? — схватив покрепче Накахару, сказала Скарлет. У самой сердце не на месте. Дело дрянь как не посмотри. Со всех сторон.       — Аааааааа! — взвыл вдруг Чуя. — Сука! Сука ты! И ты туда же...       Мичизу действовал оперативно. Пока Жанна стискивала в своей железной хватке Накахару, он подбежал и со всей дури, лишь бы не задумываться лишний раз, всадил шприц ему в плечо. Чуя трепыхался ещё с пять секунд, мямлил что-то, обозвал нетраннера пидором позорным и вскоре обмяк. Тачихара, кажется, потерял сознание вместе с ним. Долго не мог прийти в себя, дышал глубоко и в конце концов ответил Жанне:       — Если б я знал, что произошло.       Скарлет понятливо кивнула, так ничего и не поняв.       — Это ненадолго, — Акико прощупала пульс у Чуи, кивнула сама себе и продолжила: — Дазай, кольцо.       — Сами его берите. Я к этой дряни больше не прикоснусь.       — Думаешь, оно?       — Предполагаю.       Йосано ничего не сказала. Пожалуй, Осаму в этом вопросе она доверяла больше, тот, отупело моргая, так и лежал на земле. Голубая вспышка неизвестного происхождения отшвырнула их друг от друга в секунду. Понять бы, что стало катализатором, виной ли тому кольцо или что-то большее. Акико поставила очередную галочку в голове, забрала перстень и положила в карман себе. Потом. Всё потом.       — Как думаешь? Киберпсихоз? — забросив безвольное тело Чуи на плечо, спросила Жанна.       — Не знаю. Надеюсь.       — Почему надеюсь? — Осаму всё же встал. Лежать по соседству с трупом за стенкой желания не было, а вся банда вроде как собралась уходить.       — Развитие кибеопсихоза предотвратить я могу, а вот если он реально умом двинулся... тут я бессильна.       — Чё, хочешь сказать рыжий шизоид теперь? Да с хуя ли?       — Я не уверена! — толкнув Тачихару локтём, завелась Йосано. — Надо проверить. Я ж не экстрасенс!       — Он просто устал.       — Я тоже, блять, устала, Дазай! Но почему-то не бегу вперёд паровоза, чтобы лечь на рельса! Да все нахуй заебались чего я... И, прошу заметить, ни Тачихара, ни Жанна, ни даже ты, блять, не горите желанием довести человека до агонии. Пытками. А потом вышибить себе мозги!       — Откуда ты можешь знать это наверняка? И вообще. Ты же врач. Как же врачебное равнодушие? Нельзя сочувствовать пациенту.       — Иди нахуй, Осаму. — Йосано замолчала, обиделась. Продолжила, лишь когда перешли на другой берег реки по узкой тропке: — Не знаю я наверняка, но вижу. Ты ещё всех нас переживёшь.       Дазай привычно усмехнулся, не придав её словам и капли значения. Просто не знал, насколько права она окажется.       

Meitei — Ike

      Чуя очнулся уже ночью. В ушах свистело. Рядом никого не было, лишь темнота спальни и гложущее чувство одиночества, капающее на него откуда-то сверху. Кажется, потолок протекал. Наверное, снова был дождь.       Что-то во всём этом было неправильно. Впервые он ощущал себя так. Раздроблено. Холодно. Скованно. Руки и ноги у него, правда, действительно были связаны, но скованность проявлялась далеко не в этом. Внутренне он был связан гораздо крепче, а эфимерный ошейник сдавливал горло как никогда прежде. Вдох дался тяжело. Ещё труднее выдох, будто поводок натянули и дёрнули так, что он завалился назад и больно приложился спиной. Накахара отчётливо помнил как Тачихара вколол ему что-то. Что именно, оставалось только догадываться. В наработках у Йосано много всяких сомнительных препаратов. Будто в подтверждение запульсировало плечо. От нежных рук Мичизу совершенно точно останется синяк. Такой жёлтый и большой.       Чуя попытался позвать. Голос, сорванный и сипящий, едва ли принадлежал ему. Сам себя не узнал. На пробу повторил. Ничего. В ответ только насмешливая тишина. Страх, что его оставили одного, окатил ледяной волной. Чуя сжал в дрожащих пальцах влажную от пота простынь. Посмотрел на запертую дверь, ожидая что та вот-вот откроется. Вновь поднял глаза к потолоку. Меж бровей упала капля. Истерический смех так и рвался наружу, Чуя сдерживался, чтобы не заржать вслух, знал, после — обязательно заплачет. Выходило скверно. Со стороны можно было подумать, что он подавился и теперь задыхается. Слёзы всё-таки потекли.       — Блядство, — прохрипел. Пожалел, что когда-то отказался от предложения Рюноске настроить голосовое управления, мол, не пригодится, а теперь не мог открыть даже чат, чтобы написать кому-нибудь. Не кому-нибудь. Осаму.       Первый, а за ним второй и третий всхлип перешли в один сплошной монотонный вой сквозь плотно сжатые зубы. Скулы болели, сводило заломленные руки, зажатые между матрасом и спиной, ныли плечевые суставы, блядски невовремя зачесалась пятка и раздражали капли, планомерно стучащие по переносице. Ёбаная пытка. Вся его жизнь ёбаная пытка.       — Чуя.       Накахара резко замолчал, задержал дыхание. В дверях стояла высокая фигура Дазая. Чуя попытался всмотреться в выражение его лица, понять, обижен тот или зол, но света в коридоре тоже не было. Только карие радужки имплантов, едва подсвеченные, висели в этой жирной темноте.       — Не заметил.       — Я только зашёл, — Дазай устало выдохнул, прошёл по комнате и опустился у изножья кровати.       — Где все?       — Уехали. Акутагавы вышли на связь.       — Живые?       — Да.       — Это хорошо.       Ненамного, но Чуе стало легче и жизнь показалась на чуточку приятней.       — Зачем связали?       — А как ещё предлагаешь удерживать буйного пациента?       — А где браслеты?       Осаму не сразу понял.       — Йосано, наверное, сняла. И кольца тоже. Не переживай ты так, всё в целости и сохранности.       Чуя приподнял голову над подушкой насколько то было возможно реализовать, скептично посмотрел на Дазая и с громким полустоном упал обратно, сказал на выдохе:       — Похуй, убедил.       Помолчали.       — Прости.       — М?       — Я говорю, прости.       — Забей, — Дазай упал назад, вытягиваясь поверх ног Чуи. Подумал мимолётно, что не помешало бы заняться йогой или чем-то подобным, поясница в таком положении расслаблялась, забитые мыщцы растягивались. Йога. Звучит по-гейски. Передёрнуло. Какая ирония.       — Твои кости упираются мне в коленки. Больно вообще-то.       — Мне тоже.       — Так встань.       — Я не про это.       Если б мог, Чуя бы как истеричка колбаской покатался по постели, порычал в подушку, подёргал ногами и в конце-концов ударил бы лбом в деревянное изголовье от безысходности, чтобы избавить себя от торнадо в голове. Навязчивые мысли, чувства, ощущения наперебой колотили внутри, перекрикивая друг друга. Миллионы сценариев, слов, исходов, разговоров. Он не хотел думать ни о чём из этого беспорядочно возникающего. Самоубийц принято считать слабыми людьми, но Чуя плевал на это принято. Сегодня, приставив дуло к виску, он впервые почувствовал облегчение, в голове сразу стало как-то тихо и пусто, мысли исчезли, как будто их там и не было никогда, он был блаженно осчастливен возможностью избавиться от этого мира. А потом Дазай лишил его этой возможности, потому что... Почему?       — Слушай. Наверное, стоило бы сказать спасибо, но это будет не искренне. Хочу сдохнуть.       — Понимаю.       — Ты прости. Я что-то не подумал просто. О тебе. О нас.       Осаму промычал.       — Понимаешь, накрыло как-то и всё, ничего не хочется, ничего непонятно и понимать нет желания. Ради чего, зачем, почему...       Дазай продолжить не дал, заткнул очередным «понимаю» и закрыл глаза.       — Понимаю-понимаю. Пластинку заело что ли?       — Да нет. Действительно понимаю, — Осаму медленно поднялся и сел, поясница гудела. Нет, йога явно не его. — Посмотрел вот на тебя и вспомнил как прекрасно присутствие смерти рядом, понимание, что ещё маленько и сможешь сбежать от всей хуйни.       — Заканчивай. Мне не нравится тон этого разговора, — Чуя дёрнулся, силясь хоть как-нибудь изменить собственное положение, а тело не слушалось. Что бы ему не вкололи, подействовало оно именно так как задумывалось. Но не в этой ситуации! Внутри всё кричало, потому что Дазай вполне ясно клонил к одному.       — Закончу.       — А ну развяжи мени.       — Зачем?       — Ты знаешь, зачем. Развяжи, блять.       — Не хочу.       — Захоти! — Чуя вновь приподнял голову, еле как перевернулся на бок — Блять. Сел на место! Вернулся! Куда пошёл? Не вздумай! — на фоне рваных движений и шума, который сам же и создавал, Накахара не заметил как подобрался к самому краю кровати, упал, как мешок с дерьмом, ударился. Услышал лёгкий щелчок закрываемой двери. Шаги — Осаму спустился на первый этаж. Хлопок выдвижного ящика.       — Дазай! Шлюхи ты сын! Положи! Положи обратно!       Всё происходящее казалось Чуе бесконечно длинным сном. Не может такого быть, просто не может судьба так издеваться над ним! Или, может, он с ума сошёл и это всё его больное воображение? Галлюцинации? Отчётливо нет, потому что прозвучавший выстрел рвёт собой все границы существующего и исскуственного. Безумие.       Чуя перестаёт кататься по полу, замирает с выпученными глазами и приоткрытым на полуслове ртом. Смыкает губы, с усилием сглатывая. Внутри жжёт. Заливается кровью бешеное сердце. В висках стучит. Он не знат, что на него нашло с утра, почему действительно решил, что жизнь кончена? Почему так просто отпустил слова, которые вливал в уши Дазая, обесценив и без того хрупкое это «между нами», предрешив их совместное будущее в одного, моментально обуглив все призрачные шансы. Когда он стал так жесток к ближним?       Чуя до последнего не верил, что Осаму и впрямь решился завершить начатое им. Но ни через десять минут, ни через час никто не ворвался в спальню с криком: «Аа, повёлся? Наебал». Кричал только Чуя, сначала про себя, потом вслух про: «Убью. Люблю. Ненавижу. Не уходи и сдохни. Ты мне нужен». И самому делалось тошно от того, что говорил, жалко и лицемерно.       А потом забрезжил рассвет. По стенам заплясали жёлтые квадраты и прямоугольники. Весело защебетали птицы, чьи песни втиснулись в открытую форточку и успешно проехались по Чуе, успокаивая. А ещё дико хотелось ссать. И эта мысль почему-то резко отсекла все остальные. Отчаяние давно сменилось смирением и сейчас он был зол. Знал, что накроет позже, точно также как было с сестрой, но в данный момент страдать в обосанных штанах не хотелось. Потерять родного человека — всё-таки что-то драматичное и по-своему романтическое. Чуя рассмеялся. Так угарело и безудержно, что всё-таки сикнул в трусы.       — Пиздец. Что-то я совсем плох. А? Ну что ты? Конченная ты мразь, Накахара! Сдохни, сдохни, сдохни! — теперь Чуя говорил сам с собой и это действие не казалось ему чем-то из ряда вон. В жизни происходило гораздо больше подходивших под эту категорию вещей, более сумасшедших, на которые смотришь и ничего сказать не можешь кроме «Ахуеть». А тут какое «ахуеть», всего лишь лёгкое «да уж»