Элизиум

POV Лэйн

Дождь. Он снова барабанит по стеклам, по крышам, по моему и без того растрепанному спокойствию. Очередной учебный день встречает Элизиум своей визитной карточкой – серым небом, мокрым асфальтом и этим бесконечным, монотонным стуком, от которого никуда не деться. Я сижу на подоконнике в коридоре, глядя, как капли ползут по стеклу, и пытаюсь привести мысли в порядок. После той вечеринки прошло два дня, а ощущение, будто я выпила целую бутылку чего-то странного, не проходит. Не алкоголь – я почти не пила. Другое. То тепло, которое Агата разливала по комнате своими улыбками и подушками. Тихие, понимающие взгляды Одри. Даже ледяное присутствие Вики, которое почему-то перестало казаться угрожающим. И этот странный парень, Эзра, который смотрел на Агату так, будто она единственный источник света в темной комнате. Я впустила их. Хотя бы чуть-чуть. И теперь это чувство – принадлежности? принятия? – царапается где-то под ребрами, требуя продолжения. Это пугает больше, чем одиночество. Потому что одиночество я знаю. Я в нем выросла. А это... это территория без карты. Сегодня половину дня мы с Одри держались вместе. Странно, но с ней легко молчать. Она не требует, не лезет, не пытается разговорить. Мы просто шли по коридорам, иногда перекидываясь фразами, и этого было достаточно. Она показывала мне расположение аудиторий, которое заблаговременно изучила перед началом занятий. Не то что я. Поэтому лишь слушала, кивала, запоминала. В какой-то момент она сказала: «Ты как шифр, Лэйн. Меня это подкупает. С тобой не надо расшифровывать подтекст – его просто нет». Я не знала, обижаться или радоваться. Кажется, это был комплимент. Но сейчас наши пути разошлись. У нее – психология в корпусе «Асклепий», у меня – основы криптографии в корпусе науки, который местные называют просто «Тессеракт» из-за его кубической, уродливой архитектуры. И я опаздываю. Смотрю на часы. Черт. Четыре минуты. Спрыгиваю с подоконника и почти бегу по коридору, опустив взгляд в пол. Студентка, которая опаздывает на первую же пару основ крипторафии, – это диагноз. Но я не могу объяснить, что просто потеряла счет времени, глядя на дождь и думая о всякой ерунде. О том, как Агата вчера смеялась, рассказывая про своего кота-диабетика. О том, как Одри спросила, не хочу ли я сходить в библиотеку вместе. О том, как Вики коротко кивнула мне утром, и в этом кивке было что-то почти человеческое. Мои шаги гулко отдаются в пустом коридоре. Наука. Криптография. Расшифровка. Мне нравится думать, что я иду учиться понимать мир через его скрытые смыслы. Ирония в том, что свои собственные смыслы я расшифровываю с трудом. И тут – это чувство. Снова. Оно пришло сегодня утром, когда я выходила из душа. Легкое, почти незаметное, но липкое, как паутина. Ощущение, что за мной наблюдают. Я отмахивалась, думала – паранойя, нервы, адаптация к новому месту. Но сейчас, в этом пустом, гулком коридоре, оно усилилось. Стало почти физическим – мурашки по спине, холодок между лопаток. Я ускоряю шаг. Не оборачиваюсь. Если кто-то смотрит – пусть смотрит. Я не доставлю им удовольствия своей реакцией. Влетаю в аудиторию, запыхавшаяся, с мокрыми от дождя волосами и, наверное, с безумными глазами. Преподаватель – пожилой мужчина с усами и вечным выражением легкого презрения на лице – поднимает на меня взгляд поверх очков. – Миллер, – читает он по списку, не спрашивая, та ли я. – Опоздание. На первую же пару. Впечатляет. – Извините, – выдыхаю я, чувствуя, как щеки горят. – Заблудилась. Он фыркает, но кивает на свободное место в середине ряда. Я пробираюсь туда, чувствуя на себе любопытные взгляды одногруппников. Сажусь, достаю тетрадь, ручку. Делаю вид, что внимательно слушаю лекцию про историю шифрования от древности до наших дней. Но мысли не здесь. Это чувство. Оно не отпускает. Даже здесь, в аудитории, среди двадцати человек, я ощущаю чей-то взгляд. Не сзади – сбоку? Сверху? Это иррационально, но от этого не легче. Ручка в моих пальцах вращается быстрее обычного. Лектор бубнит про Цезаря и его шифры. Я киваю, записываю что-то механически, но краем сознания все время сканирую пространство. Пятнадцать минут. Двадцать. Полчаса. Внутри нарастает глухая, липкая тревога. Мне нужно выйти. Нужно глотнуть воздуха, посмотреть в глаза своему страху – или понять, что я схожу с ума быстрее, чем думала. Поднимаю руку. – Можно выйти? – Миллер, вы только что вошли. – Преподаватель смотрит на меня с легким раздражением. – Плохо себя чувствую, – это не совсем ложь. Он машет рукой. Я выскальзываю в коридор и выдыхаю. Здесь тихо. Гулко. Пусто. И это чувство – оно здесь, ждет меня. Иду в сторону уборной. Шаги отдаются эхом, и мне кажется, что я слышу не только свои. Еще чьи-то. Легкие, почти бесшумные. Я останавливаюсь – тишина. Иду дальше – снова шорох. Почти дохожу до двери с табличкой «WC», когда происходит это. Тень. Резкое движение сбоку. Рука, перехватывающая меня за горло – не сильно, но достаточно, чтобы прижать к холодной стене. Я вжимаюсь спиной в камень, и перед мной возникает лицо. Белое. Острые черты. Глаза голубые, как лед, в котором отражается северное небо. Волосы светлые, почти белые, падают на лоб, касаются щек. Он смотрит на меня сверху вниз, и в этом взгляде смешано все – холод, презрение, и что-то еще, от чего внутри все обрывается. Каин. Сердце пропускает удар. Потом еще один. Потом разгоняется до такой скорости, что, кажется, сейчас выпрыгнет. Страх – животный, первобытный – заполняет каждую клетку. Я помню его слова. Помню его взгляд в школе. Помню валентинку, которую он швырнул мне в лицо вместе с фразами, которые я не забуду никогда. Но внутри, где-то в самой глубине, включается другой механизм. Тот, что спасал меня годами. Холодный. Расчетливый. Который говорит: «Паника – роскошь. Дыши. Смотри. Анализируй». Я смотрю в его глаза. В них нет той агрессии, что была тогда. В них – что-то другое. Голод? Тоска? Презрение к себе? Его пальцы на моем горле – прохладные, но не ледяные. Он не давит. Просто держит, фиксирует, напоминая, кто здесь главный. – Лэйн, – произносит он, и его голос... боже, этот голос, который я столько раз слышала во сне, в кошмарах, в тех редких, постыдных минутах, когда позволяла себе вспоминать хорошее. Он выше, чем в школе. Взрослее. И в нем вибрирует что-то, от чего по коже бегут мурашки. – Долго же я тебя искал. – Каин, – выдыхаю я. Мой голос звучит на удивление ровно. Спасибо тебе, защитный механизм. – Руку убрать не планируешь? – Планирую. Но не сейчас. – Он не улыбается. Но в уголках его губ дергается что-то, похожее на усмешку. – Сейчас мне нравится чувствовать, что ты никуда не денешься. Что ты здесь. Рядом. – Я всегда была рядом, – слова вырываются раньше, чем я успеваю их остановить. – Ты просто не смотрел. Или смотрел, чтобы плюнуть. – Ты думаешь, я не видел? – В его глазах вспыхивает и гаснет что-то болезненное. – Думаешь, я не замечал, как ты смотрела на меня в том классе? Как слушала мою игру? – Я думаю, – говорю я, пытаясь сохранять спокойствие, хотя внутри все дрожит, – что твои слова были громче твоей музыки. И они говорили, что я – никто. Грязь под твоими ногами. Он склоняет голову чуть набок. Его пальцы на моем горле чуть расслабляются, но он не убирает руку. – Я был идиотом, – произносит он тихо, почти шепотом. – Я был слепым, злым идиотом, который вымещал на тебе то, что ненавидел в себе. Ты это знаешь. Ты всегда это знала. Потому что ты – единственная, кто вообще пытался меня увидеть. – Увидеть? – в моем голосе проскальзывает горечь. – Я видела только, как ты исчезаешь в своей музыке. И как появляешься, чтобы уничтожить. – А ты не исчезала, – его голос становится ниже, интимнее. – Ты всегда была. Смотрела. Ждала. Ненавидела. И я... я не мог этого выносить. Потому что в твоих глазах я видел себя. Настоящего. Того, кого никто не хотел. Мы смотрим друг на друга. Коридор пуст. Дождь за окнами усиливается, барабанит по стеклам, создавая звуковой фон, в котором его слова звучат как приговор. Или как молитва. – Чего ты хочешь, Каин? – спрашиваю я, и мой голос наконец-то дрожит. – Зачем ты здесь? Чтобы снова сказать, какая я никчемная? Чтобы напомнить, что мое место у твоих ног? Он медленно качает головой. И в его глазах вспыхивает что-то – темное, хищное, опасное. То, от чего внутри все сжимается в тугой, болезненный узел. – Напомнить, – произносит он, и каждое слово падает в тишину, тяжелое, как камень, – что ты все еще принадлежишь мне, peccator. Латынь. Я узнаю это слово. Грешница. Оно впивается под кожу, ядовитое и сладкое одновременно. В его голосе столько всего – собственничество, нежность, презрение к себе, отчаяние, – что у меня подкашиваются колени. Я стою, прижатая к стене его рукой, и смотрю в глаза человеку, который разбил меня на куски, который был моим кошмаром и моей тайной надеждой. Грешница. Я чувствую себя ею. Потому что даже сейчас, после всего, его близость обжигает, его запах заполняет легкие, а сердце колотится не только от страха. И это самое страшное. Он наклоняется ближе. Так близко, что я чувствую его дыхание на своих губах. Его глаза – голубые, пронзительные, с темной, пугающей глубиной – смотрят прямо в мои. – Теперь я тебя не оставлю, Лэйн, – произносит он. Это не угроза. Не обещание. Это констатация факта. Приговор. Я смотрю в его глаза и понимаю: игра только начинается. И правила в ней будет писать не он. И не я. А что-то большее, что давно уже зрело между нами, питаясь болью, тишиной и той проклятой музыкой, которую я так и не смогла забыть.

***

Неделя. Семь дней с того момента, как его пальцы сжимали мое горло, а голос шептал латынь, от которой кровь стынет в жилах. Peccator. Грешница. С тех пор я чувствую его везде. Это не паранойя. Это знание, въевшееся под кожу, как заноза, которую невозможно вытащить. Я иду по коридору – и знаю, что он где-то рядом. Я сижу на паре – и кожей ощущаю взгляд, прожигающий затылок. Я захожу в столовую – и автоматически сканирую пространство в поисках светлой макушки, острых скул, ледяных голубых глаз. Я не вижу его. Но я знаю, что он видит меня. Мы не разговаривали. Не пересекались. Я специально меняю маршруты, захожу в аудитории в последний момент, выхожу через другие двери. Игнорирую. Стираю. Делаю вид, что того разговора в коридоре не было. Но это как дышать под водой – можно задерживать дыхание, но рано или поздно легкие взорвутся. Сегодня я в библиотеке. Вечер за окнами сгущается в липкие сумерки, которые здесь длятся часами, перетекая в ночь незаметно, как предательство. За окнами – мокрый снег пополам с дождем, за стеклами – тишина и шелест страниц. Я сижу за дальним столом, уткнувшись в учебник по криптографии, но строчки плывут перед глазами. Мыслями я не здесь. Я снова там, в коридоре, прижатая к стене. Снова чувствую его пальцы на своей шее, его дыхание на губах. Слышу его голос: «Теперь я тебя не оставлю». Это не обещание. Это приговор, который он вынес нам обоим. – Библиотека закрывается через пять минут, – голос библиотекарши вырывает меня из оцепенения. Пожилая женщина с собранными в пучок седыми волосами смотрит на меня поверх очков. – Пора собираться, мисс. Я киваю, быстро складывая тетради и учебники в рюкзак. Пять минут. Нужно успеть. Выхожу из читального зала в пустой холл. Здесь тихо, только лампы гудят где-то под потолком, отбрасывая желтые круги на каменный пол. Библиотека – сердце академии, место, где сходятся все три корпуса. «Фемида» справа, «Асклепий» слева, «Муза» прямо, а за ней – переход в «Тессеракт», корпус науки. Чтобы выйти к общежитию, быстрее всего через науку. Короткий путь, который я выучила за эту неделю. Я иду по коридору «Тессеракта». Здесь всегда холоднее, чем в других корпусах. Какие-то вентиляционные системы, лаборатории, морозильные камеры для образцов. Воздух пахнет химией и стерильностью, как в больнице. Шаги гулко отдаются в тишине, и я привычно сжимаю лямки рюкзака, прислушиваясь к эху. В конце коридора темнота сгущается в непроглядную стену. Там лампы не работают – или их выключили, чтобы экономить электричество. И в этой темноте – силуэт. Я замираю. Сердце пропускает удар. Силуэт мужской. Высокий, широкоплечий. Он стоит у двери в конце коридора, возится с замком. Слишком далеко, чтобы разглядеть лицо, но близко, чтобы понять – это не Каин. У Каина другая фигура, другая пластика. Этот крупнее, массивнее. И движения у него другие – деловые, быстрые, без той хищной грации, от которой у меня подкашиваются колени. Я ныряю за угол, прижимаюсь спиной к стене и замираю. Сердце колотится где-то в горле. Что я делаю? Почему прячусь? Это просто человек, возможно, преподаватель или лаборант. Но что-то внутри – тот самый механизм выживания, который спасал меня годами – кричит: смотри, слушай, анализируй. Я осторожно выглядываю из-за угла. Мужчина возится с дверью слишком долго. Не как человек, который заходит в свою лабораторию. Как тот, кто подбирает ключ или взламывает замок. Наконец дверь поддается. Он скользит внутрь, и свет на секунду выхватывает его фигуру – темная одежда, капюшон, накинутый на голову. Лица не видно. Я жду. Секунды резиновые, липкие тянутся слишком доло. Что он там делает? Сколько времени пройдет, прежде чем выйдет? Я должна уйти. Должна бежать в общежитие, к людям, к свету. Но ноги не двигаются, приклеенные к полу любопытством и тем самым холодным расчетом, который шепчет: информация – это власть. Пять минут. Десять. Тишина. Наконец дверь открывается. Мужчина выходит, и в руках у него – сумка. Обычная, черная, спортивная. Но он держит ее так бережно, как держат что-то хрупкое или опасное. Он быстро оглядывается по сторонам и почти бесшумно исчезает в противоположном конце коридора, там, где лестница ведет к запасному выходу. Я выжидаю еще минуту. Две. Тишина. Осторожно, стараясь ступать бесшумно, я подхожу к двери. На ней табличка: «Лаборатория фармакологических исследований. Хранение сильнодействующих веществ и препаратов. Доступ строго по пропускам». Пальцы сами тянутся к ручке. Я знаю, что не должна. Знаю, что это опасно. Но ручка поддается – он закрыл неплотно, видимо, торопился. Я проскальзываю внутрь и закрываю дверь за собой. Внутри – холодно. Очень холодно. Воздух пахнет спиртом, резиной и чем-то сладковато-химическим. Вдоль стен – стеллажи с коробками, пробирками, банками. На каждой – маркировка, даты, названия. Мой взгляд скользит по ним, пытаясь найти зацепку. Что он взял? Как понять? И тут я замечаю холодильник. Огромный, промышленный, с прозрачной дверцей. Он неплотно закрыт – из щели тянется холодный воздух, на стекле – легкая наледь. Видимо, в спешке мужчина захлопнул его недостаточно сильно. Я открываю дверцу. Внутри – ряды пробирок, флаконов, пакетов с жидкостями. Все аккуратно подписано. Верхняя полка – морозилка, там что-то замороженное при минус семидесяти. Средняя – ряды флаконов с маркировкой «физраствор». Нижняя – и здесь мой взгляд цепляется. «Реополиглюкин». Рядом – «Растворы аминокислот». Я смотрю на эти флаконы. Они стоят ровными рядами, но между ними – зазор. Как будто отсюда взяли несколько штук. Не все подряд, выборочно. Реополиглюкин и аминокислоты. Зачем кому-то воровать это? Что это вообще такое? Мой мозг лихорадочно работает, запоминая названия, раскладывая по полочкам. Реополиглюкин – что-то медицинское, кажется, плазмозаменитель? Аминокислоты – для питания, для восстановления. Это не наркотики, не яды. Это то, что используют в больницах. Для чего? Для кого? Я быстро достаю телефон, фотографирую полки. Потом записываю названия в блокнот – на всякий случай, если телефон сломается или кто-то его найдет. Пора уходить. Я выскальзываю из лаборатории так же бесшумно, как вошла. Коридор пуст. Лампы мигают, создавая жутковатую игру теней. Я почти бегу к выходу, сжимая в кармане телефон с фотографиями, как улику. На улице дождь усиливается, превращаясь в ледяную крупу. Я накидываю капюшон и быстро иду к общежитию, но мысли несутся быстрее ног. Реополиглюкин. Аминокислоты. Кому это понадобилось воровать посреди ночи из закрытой лаборатории? И главное – зачем? В голове всплывают обрывки знаний из школьной биологии и того, что я читала когда-то давно. Реополиглюкин – это плазмозаменитель. Его используют при кровопотере, шоке, ожогах. Аминокислоты – для парентерального питания, когда человек не может есть сам. Это не то, что крадут для вечеринки или для продажи на черном рынке. Это то, что нужно... больному. Очень больному человеку. Который, возможно, не может обратиться в больницу. Или тому, кого прячут. Мысль приходит внезапная и ледяная, как этот проклятый ветер. Слышала Вики говорила, что психолог Чейз исчез неделю назад. А сегодня кто-то ворует медицинские препараты из лаборатории академии. Совпадение? Возможно. Но я не верю в совпадения. Меня жизнь научила не верить. Влетаю в общежитие, взбегаю по лестнице, врываюсь в комнату. Здесь тепло, светло, пахнет духами Агаты и чаем. Одри сидит на своей кровати с книгой, Агата красит ногти, слушая музыку в наушниках. Вики нет – наверное, у матери. Я здороваюсь коротко и сажусь за свой стол, включая ноутбук. Пальцы дрожат, когда я вбиваю в поиск: «Реополиглюкин применение». Страница загружается. Я читаю, и с каждой строчкой внутри становится все холоднее. Реополиглюкин – плазмозаменитель гемодинамического действия. Применяется при нарушениях микроциркуляции, для профилактики и лечения травматического, операционного и ожогового шока, при кровопотере. Улучшает текучесть крови, предотвращает тромбозы. Растворы аминокислот – используются для парентерального питания при невозможности естественного приема пищи. Показаны при тяжелых состояниях, после операций, при истощении. Я откидываюсь на спинку стула. Сердце колотится где-то в ушах. Кто-то в академии прячет тяжелобольного человека. Или раненого. И этот кто-то имеет доступ к лаборатории, знает, что там хранится, и рискует всем, чтобы добыть лекарства. Я смотрю на экран, и перед глазами всплывает тот коридор, та дверь, тот силуэт в капюшоне. И где-то на периферии сознания, тихо, как мышь, скребется мысль: а что, если Каин... Нет. Я отгоняю ее. Каин здесь ни при чем. Каин – это моя личная катастрофа, а не криминальная. Но кто-то же это сделал. Кто-то взял эти препараты. И если я права, если там действительно человек, которому нужна помощь... или которого прячут от кого-то... Я закрываю ноутбук и смотрю в окно. Там, за стеклом, мокрый снег и темнота. Где-то в этой темноте – человек с сумкой, полной лекарств. И где-то в этой темноте – Каин, который сказал, что не оставит меня. Две тайны. Два вопроса. И одно странное, пугающее чувство, что они как-то связаны. Что все в этой академии связано невидимыми нитями, которые скоро начнут проявляться, как фотография в проявителе. Я ложусь на кровать, глядя в потолок. Рядом Агата что-то весело напевает, крася ногти в ядовито-розовый. Одри перелистывает страницу. Обычный вечер. Обычная жизнь. Но я знаю то, чего не знают они. И это знание жжет изнутри, требуя действий. Но каких? Идти к ректору? К преподавателям? Рассказывать? А если я ошибаюсь? Если это просто лаборант брал препараты для законных нужд? Нет. Лаборант не стал бы красться в темноте и прятать лицо под капюшоном. Лаборант не стал бы так нервно оглядываться. Я закрываю глаза. В голове – калейдоскоп образов: дверь, холодильник, флаконы, силуэт. И голос Каина: "Теперь я тебя не оставлю". Что-то начинается. Я чувствую это каждой клеткой. Что-то темное и опасное, что втянет всех нас. И я, со своим дурацким любопытством и привычкой замечать детали, уже стою на пороге этого. Осталось только сделать шаг.

POV Одри

Сначала – темнота. Такая густая, что ее можно жевать. А потом – свет. Не яркий, а больничный, желтовато-серый, какой бывает в коридорах дешевых клиник и в моем прошлом. Я снова в том доме. Я всегда в том доме, когда приходят кошмары. Запах ладана. Тяжелый, сладкий, приторный. Он забивается в нос, в горло, в легкие, от него невозможно дышать, невозможно думать. Только чувствовать. Только помнить. – Нечистота, – голос отца разносится эхом по узкому коридору. Я не вижу его, но слышу. Всегда слышу. – Скверна в твоей крови, дочь моя. Я иду. Босиком по холодному полу. На мне длинная ночная рубашка, та самая, которую он заставлял носить, потому что "женское тело должно быть сокрыто от греховных взглядов, даже от собственных". Пол липкий, ноги прилипают, с каждым шагом все труднее оторвать их от поверхности. – Ты осквернила себя, – мамин голос. Не эмоциональный, не злой. Просто констатация факта. Как будто она говорит о погоде. – Ты носишь это в себе. Грех. Грязь. Я захожу в комнату. Здесь чулан. Тот самый. Узкий, темный, пахнущий сыростью и страхом. Дверца приоткрыта, и оттуда тянется рука. Моя рука. Маленькая, детская, с грязными ногтями, которыми я царапала стены, пытаясь выбраться. – Три дня, – шепчет отец у меня над ухом. Я чувствую его дыхание на своей шее. – Ты провела там три дня, пока не научилась молиться правильно. Помнишь? Я помню. Я всегда помню. Три дня без еды, без воды, только тьма и собственные рыдания, которые никто не слышал. Три дня, пока я не начала повторять слова, которые он хотел слышать. Потому что поняла: правда никого не интересует. Интересует только послушание. – А теперь, – его голос становится тише, интимнее, – теперь ты снова грешишь. Думаешь, я не вижу? Думаешь, Господь не видит? Твои мысли, твои желания, твои... потребности. Передо мной вырастает зеркало. Вместо чулана – зеркало в тяжелой деревянной раме. Я смотрю в него и вижу не себя. Вижу ту девочку, какой была. Лет четырнадцать. Она стоит в том самом чулане, сжавшись в комок, и смотрит на меня огромными, полными ужаса глазами. Ее губы шевелятся, но я не слышу слов. Только вижу, как они складываются в одно: «Почему ты меня оставила?» – Я не оставляла, – шепчу я. – Я выжила. Я выбралась. – Ты сбежала, – поправляет отец. – Трусливая грешница. Предательница. Думаешь, там, снаружи, лучше? Думаешь, они примут тебя? Узнают, кто ты на самом деле? Зеркало трескается. По центру, от верхнего края до нижнего. Трещина проходит прямо по лицу той девочки, разделяя его на две половинки. – Грязная, – голос матери, безэмоциональный, как у робота. – Испорченная. Никому не нужная. Грешница. Зеркало разбивается вдребезги. Осколки летят в меня, я закрываю лицо руками, но они впиваются в кожу, режут, и я чувствую кровь – теплую, липкую, настоящую. Смотрю на свои ладони, и они все в красном. – Одри, – шепчет та девочка из осколков. – Ты меня убила. Стук. Громкий, резкий, разрывающий тишину. Я подскакиваю на кровати, сердце колотится где-то в горле, легкие горят, будто я и правда бежала. Комната плывет перед глазами – гирлянды, книги, Агатин плед на полу. Сон. Это был сон. Просто сон. Стук повторяется. Настойчивый, требовательный. – Какого черта... – бубнит Вики, садясь на своей кровати. Ее шелковый халат небесно-голубого цвета выглядит неуместно элегантно для восьми утра и такого дурацкого пробуждения. Она трет глаза, и я вижу на ее лице ту самую гримасу, которую она никогда не позволяет себе показывать при людях – растерянность, смешанную с раздражением. – Что? Который час? – Агата смотрит на часы и издает звук, похожий на писк умирающего комара. – Восемь утра. Восемь. Кто вообще стучит в двери в восемь утра? Это же преступление против человечности. Лэйн уже не спит. Она сидит на своей кровати, поджав ноги, и в ее лице – та самая непроницаемая маска, которую я начинаю узнавать. Но пальцы... пальцы уже шарят по тумбочке в поисках телефона. Она берет его, смотрит на экран, и я замечаю, как что-то меняется в ее взгляде. Совсем чуть-чуть. Микроскопическая тревога, которую обычный человек не заметил бы. – Если это Ноа решил устроить утреннюю вечеринку, я его лично придушу, – бормочет она, поворачивая замок. – Вики встает, запахивает халат, поправляет волосы одним движением – даже спросонья она умудряется выглядеть как леди – и идет к двери. Дверь открывается. С моего места не видно, кто там, но голос я слышу четко. Мужской. Официальный. – Мисс Уокер. Извините за беспокойство. Плановая проверка комнат. Нам нужно осмотреть помещение. Вики молчит секунду. Потом ее голос становится тем самым ледяным тоном, каким она разговаривает с теми, кто ниже ее статуса. – Плановая проверка? В восемь утра? Раньше что-то не было таких проверок. – Новые распоряжения, – голос мужчины звучит извиняюще, но твердо. – Мы ненадолго. Просто убедимся, что все в порядке. Я смотрю на Лэйн. Она уже не просто сидит – она что-то делает с телефоном, быстро, почти незаметно. Потом тянется к тумбочке, берет небольшой блокнот, который всегда лежит у нее под подушкой, и одним движением засовывает его под футболку, надетую на ней. Живот. Под одежду. Чтобы не нашли. Я вскидываю бровь. Вопросительно. Лэйн ловит мой взгляд и на секунду – только на секунду – в ее пустых голубых глазах мелькает что-то. Просьба? Предупреждение? Не молчи? Не знаю. Но я киваю. Чуть-чуть. Поняла. В комнату входят трое. Двое мужчин в форме охраны и женщина в строгом костюме, с лицом, не выражающим ничего. Они рассредоточиваются по комнате, начинают открывать шкафы, заглядывать под кровати, проверять ящики. – Это что еще за цирк? – Агата уже окончательно проснулась и сейчас напоминает разъяренного, но очень сонного котенка. – Вы вообще имеете право? Это наше личное пространство! – Плановая проверка, мисс, – повторяет женщина, даже не глядя на нее. Она открывает Агатин шкаф и начинает перебирать вещи. – Эй! – Агата вскакивает, но Вики жестом останавливает ее. – Пусть делают свою работу, – говорит она спокойно. Но я вижу, как ее пальцы сжимаются в кулак. – Быстро сделают – быстро уйдут. Обыск продолжается минут десять. Они смотрят везде: в тумбочках, в косметичках, даже под матрасами заглядывают. Я сижу на кровати, скрестив ноги, и наблюдаю. Это мое любимое – наблюдать. Смотреть, как люди делают свою грязную работу, пытаясь сохранить лицо. Женщина в костюме явно нервничает, хоть и пытается это скрыть. Мужчины действуют механически, без интереса. Ищут что-то конкретное? Или просто пугают? – Все чисто, – наконец говорит один из охранников. Женщина кивает, обводит комнату взглядом в последний раз и задерживается на Лэйн. На секунду. Лэйн смотрит на нее в ответ – спокойно, без эмоций. И женщина отводит глаза первой. – Извините за беспокойство, – бросает она на выходе. – Процедура. Дверь закрывается. Тишина. – Процедура, – фыркает Вики, запахивая халат. – Я маме скажу. Посмотрим, какая у них будет процедура. Лэйн молчит. Она уже вытащила блокнот из-под футболки и положила обратно под подушку. Деловой вид. Как будто ничего не было. Но я видела. И она знает, что я видела. – Ладно, – говорю я, вставая. – Нам через пару часов на пары. Еще успеем позавтракать, если повезет. Агата, прекрати паниковать. Вики, отомстишь матери потом. Лэйн... – я смотрю на нее. – Лэйн, удачного дня. Она кивает. Благодарно? Наверное. Я иду в душ, и пока вода смывает остатки кошмара, в голове прокручивается утреннее кино. Обыск. Лэйн с блокнотом. Ее взгляд. Что-то происходит в этой академии, и мои соседки в этом по уши. А я? Я пока просто наблюдаю. Но, как говорит мой будущий профессиональный опыт, наблюдатель всегда видит больше, чем участник.

***

День тянется бесконечно. Пары, конспекты, лица преподавателей, которые сливаются в одно. Я думаю об утреннем обыске. О Лэйн. О том, что она прячет. И о том, что сегодня – мой первый сеанс с новым психологом. После исчезновения неизвестного мне Чейза мать Вики нашла замену с пугающей скоростью. Интересно, кто согласился работать в этом сумасшедшем доме? К пяти вечера я стою перед дверью кабинета психологической помощи. Кабинет внешне похож на тот, где школьный психолог совсем недавно слушал мои истории и кивал с умным видом. Я вдруг ловлю себя на мысли, что скучаю по тем временам. Странно скучать по годам, превратившим жизнь в кошмар. Но я скучаю. В основном по миссис Норман. Она была... безопасной. Не лезла, не давила, просто слушала. Идеальный психолог для такой, как я. Стучу и слышу краткое: «Войдите». Голос незнакомый. Низкий, спокойный, с легкой хрипотцой. Я открываю дверь и вхожу. Он сидит в кресле, спиной к окну, и вечерний свет создает вокруг него почти ореол. Мужчина. На первый взгляд – лет тридцать пять, может, чуть больше. Приятное лицо – не красивое, но располагающее. Темные волосы, внимательные карие глаза, легкая небритость, которая выглядит не небрежно, а стильно. Одет в простой свитер крупной вязки и темные брюки – без пиджака, без галстука. Домашний уютный образ, рассчитанный на то, чтобы пациент чувствовал себя комфортно. Он встает, протягивает руку. – Одри Райт? Я Малек Синнер. Ваш новый психолог. Присаживайся. Я пожимаю руку. Ладонь теплая, сухая, рукопожатие уверенное, но не навязчивое. Сажусь в кресло напротив – то самое, что напоминало сеансы с миссис Норман. Осматриваю кабинет. Такие же книжные шкафы, такой же диван, и такие же нейтральные картины на стенах. Ничего не изменилось. Только человек. – Как твои дела? – спрашивает он, тоже садясь. Его поза открытая, расслабленная. Он смотрит на меня спокойно, без того профессионального сканирования, которое я привыкла видеть у психиатров. – Нормально, – отвечаю я. – Адаптируюсь. – Это естественно. Новое место, новые люди. – Он кивает, будто соглашаясь с самим собой. – Слышал, у вас сегодня утром была... необычная проверка. Я смотрю на него внимательнее. Откуда он знает? Информация разносится быстро, но, чтобы психолог, который только сегодня вышел на работу, уже был в курсе... – Была, – осторожно отвечаю я. – Плановая. – Плановая, – повторяет он, и в его голосе слышится легкая ирония. – В академии всегда так интересно? – Вы здесь первый день. Скоро узнаете. – Ты права. Я здесь новичок. – он улыбается. Улыбка у него хорошая – искренняя, теплая. Не та дежурная улыбка профессионала, а настоящая. – Можно сказать, в одной лодке с тобой и другими первокурсниками. Только у меня лодка побольше и весел поменьше. – Вы будете меня лечить? – спрашиваю прямо. – Лечить? Нет. Я здесь, чтобы слушать. Чтобы помочь тебе разобраться в том, что уже есть внутри. Ты не больна, Одри. Ты – человек, который пережил сложные вещи и научился с ними жить. Иногда полезно поговорить с кем-то, кто не будет тебя осуждать. Я смотрю на него. Синнер. Малек Синнер. Что-то в нем есть... странное. Слишком правильный. Слишком понимающий. Или мне просто кажется после утреннего кошмара? – Расскажи мне о своем детстве, – предлагает он мягко. – Не обязательно о травмах. Просто... каким оно было? Я молчу. Секунду, две, три. За окном темнеет. В кабинете тихо, только часы тикают где-то на стене. И я начинаю говорить. Не потому, что хочу. Потому что так легче – рассказывать шаблонную историю, пока сама думаешь о другом.

***

Выхожу из кабинета психолога с ощущением, что меня только что продезинфицировали. Синнер приятный. Слишком приятный. Слушает внимательно, кивает к месту, задает правильные вопросы. И именно это настораживает. Слишком правильный. Слишком гладкий. Как будто он не человек, а программа, созданная для идеальной терапии. Ладно. Буду наблюдать. Коридоры академии уже начинают приобретать привычные очертания. Я знаю, где повернуть, чтобы попасть в корпус «Асклепий», где найти столовую, где лучше не появляться после заката (спасибо Агате с ее байками о призраках). Сегодня – первый день, когда у нас наконец-то начинаются профильные предметы. Целую неделю нас кормили собраниями, вводными лекциями, экскурсиями и прочей ерундой, которая должна была «помочь адаптироваться». Я адаптировалась. Хватит. Дайте уже психологию. На подходе к аудитории вижу знакомый силуэт. Вики. Она стоит у окна в конце коридора, смотрит в телефон, и даже со спины излучает эту свою королевскую ауру. Идеальная осанка, дорогая одежда, волосы собраны в безупречный пучок. Она как лебедь среди уток – даже когда просто ждет, выглядит так, будто позирует для обложки. Я ловлю себя на мысли, что Вики вызывает у меня странную смесь чувств. Страх? Нет, не совсем. Скорее, трепет. Как перед человеком, который может одним словом разрушить твою репутацию или, наоборот, возвысить. И уважение. Огромное уважение. Она не играет в эти дурацкие социальные игры – она их создает. Она знает себе цену и не позволяет никому эту цену занижать. Мы с Лэйн и Агатой – как цыплята под ее крылом. Странно это осознавать, но факт: Вики нас опекает. По-своему, холодно, без сантиментов, но опекает. Узнала расписание – скинула в общий чат. Заметила, что я не была в столовой – оставила на моем столе яблоко и записку «Ешь. Это не обсуждается». Вчера Лэйн чуть не опоздала на пару, так Вики матери позвонила и «попросила» продлить ей доступ в библиотеку на вечер, чтобы наверстать. Лэйн даже не просила. Вики просто увидела проблему и решила. Это пугает и восхищает одновременно. Она как старшая сестра, которой у меня никогда не было. Только сестры обычно теплее. А Вики – как айсберг, который зачем-то прикрывает нас своим холодом. – Вики, – окликаю я, подходя ближе. Она поднимает голову от телефона. В ее серых глазах – привычная настороженность, которая чуть смягчается, когда она понимает, что это я. – Одри. Как сеанс? – Познавательно, – пожимаю плечами. – Новый психолог, Малек Синнер. Слушает слишком внимательно. Это подозрительно. – Ты в каждом видишь подвох, – Вики усмехается – уголком губ, почти незаметно. – Это профессиональное или уже хроническое? – И то, и другое, – я прислоняюсь к подоконнику рядом с ней. – Он вообще нормальный? Твоя мама его проверяла? – Мама проверяет всех, – Вики убирает телефон в карман. – Малек Синнер – специалист с отличными рекомендациями, работал в каких-то частных клиниках, специализация – травмы развития, посттравматический синдром. Подходит нам идеально. Слишком идеально, если хочешь знать мое мнение. – О, так ты тоже чувствуешь? – Я чувствую то, что говорит мне мама, – поправляет Вики. – А мама говорит, что он лучший кандидат из возможных за такой короткий срок. Чейз исчез, комиссия на носу, нужно было кого-то срочно ставить. Синнер согласился выйти чуть ли не в тот же день. – Почему? – Хороший вопрос, – Вики смотрит на меня с легким удивлением. – Почему психолог с отличной репутацией бросает все и летит в Богом забытое место работать в академии? Загадка. Мы молчим секунду. В коридоре появляются первые студенты, кто-то здоровается с Вики, кто-то просто шарахается в сторону. Она кивает, не глядя. – Ладно, мне бежать... – начинает Вики и вдруг замирает. Я вижу, как меняется ее лицо. Сначала – бледность. Такая, что даже губы белеют. Потом – краска. Яркая, гневная, заливающая щеки алым. Ее глаза сужаются, превращаясь в ледяные щелки, а пальцы сжимаются в кулаки. Я прослеживаю ее взгляд. В дальнем конце коридора, у лестницы, стоит он. Высокий. Очень высокий. Черные волосы небрежно падают на лоб, темные глаза – такие темные, что кажутся бездонными – смотрят прямо на Вики с наглой, самодовольной ухмылкой. Он одет в черную куртку, под которой угадывается футболка, и из-под рукавов выглядывают татуировки. Много татуировок. Даже на шее, кажется, есть. Он стоит, прислонившись к стене, скрестив руки на груди, и всем своим видом излучает опасность и уверенность в себе. Опасный. Очень опасный. Как лев в человеческом обличье. – Вики? – осторожно зову я. – Кто это? Она выдыхает. Шумно, с какой-то рычащей ноткой. – Люцифер Аллен, – цедит сквозь зубы. – Надеюсь, скоро станет жертвой неудачного эксперимента в химической лаборатории. Или просто исчезнет. Мне без разницы. – Люцифер? Серьезно? Родители совсем не думали, когда назвали? – Думали. Они вообще любят драматические эффекты. А может просто его отец Сатана собственной персоны, – Вики все еще сверлит его взглядом. Он в ответ посылает ей воздушный поцелуй. Я почти слышу, как скрипят ее зубы. – Мне надо бежать. Реально бежать. Пока я не сделала что-то, о чем потом пожалею. Она разворачивается и быстрым шагом уходит в противоположную сторону, даже не попрощавшись. Люцифер провожает ее взглядом, и на его лице – такое довольное выражение, будто он только что выиграл в лотерею. Я смотрю на него, он переводит взгляд на меня. Оценивает. Я оцениваю в ответ. Пару секунд мы играем в гляделки, потом он усмехается, подмигивает и уходит в ту же сторону, куда скрылась Вики. Интересно. Очень интересно. Кажется, у нашей ледяной королевы есть своя ахиллесова пята. И зовут ее Люцифер. Пожимаю плечами и вхожу в аудиторию. Здесь уже полно народу. Агата машет мне с третьего ряда, но я смотрю на первый ряд. Там, прямо перед кафедрой, есть свободное место. Идеально. Я пробираюсь туда, сажусь, раскладываю тетради. Рядом кто-то что-то шепчет, но я не слушаю. Я жду. Дверь открывается. Он входит – и я понимаю, что полтора часа этой пары пролетят незаметно. Давид Коллинз. Высокий. Слишком высокий, даже для мужчины. Подтянутый, спортивный, с той особой грацией, которая бывает у людей, уверенных в каждом своем движении. Густые темно-каштановые волосы чуть вьются, небрежно обрамляя лицо. Лицо... боже, это лицо. Овальное, с четко очерченными скулами, легкой щетиной и ямочками, которые появляются, когда он улыбается. А улыбается он, судя по всему, часто. Глаза серо-зеленые, живые, с хитринкой. На нем простая рубашка с закатанными рукавами – обнаженные предплечья с легким загаром, никаких татуировок, в отличие от того психованного Люцифера. Просто красивый, харизматичный мужчина. Мое сердце делает кульбит. Я мысленно даю себе пощечину. Одри, соберись. Ты не школьница. Ты будущий психиатр. Ты видела красивых мужчин. Но таких... таких я, кажется, не видела. Он ставит папку на кафедру, обводит аудиторию взглядом и улыбается. Широко, открыто. – Доброе утро, будущие ловцы преступников. Меня зовут Давид Коллинз, я буду вести у вас криминальную психологию. И да, я знаю, что выгляжу слишком молодым для профессора. Мне тридцать четыре, я адвокат в прошлом, а теперь просто старый циник, который решил учить молодежь, как не попасться. Кто-то смеется. Я просто смотрю. И слушаю. – Криминальная психология, – продолжает он, прохаживаясь вдоль кафедры, – это не просто наука о том, почему люди убивают. Это наука о том, почему люди вообще делают то, что делают. О мотивах. О страхах. О желаниях. О том, что прячется за масками, которые мы все носим. – Он останавливается и смотрит прямо на первый ряд. На меня. – И поверьте, маски у всех есть. Даже у тех, кто сидит в первом ряду и делает вид, что просто внимательно слушает. Я не отвожу взгляд. Вызов принят. Лекция летит. Он рассказывает о классических случаях, о психологических профилях, о том, как отличить импульсивное убийство от спланированного. Его голос – низкий, с легкой хрипотцой – заполняет аудиторию, и я ловлю себя на том, что записываю каждое слово. Не потому что надо. Потому что интересно. Он шутит. Много. Истории из своей адвокатской практики, где он защищал «невиновных, которые иногда оказывались очень даже виновными». Рассказывает, как однажды клиент признался ему в убийстве прямо во время чаепития, и Давиду пришлось допивать чай с убийцей, делая вид, что ничего не произошло, потому что адвокатская тайна. – С тех пор я пью только воду в прозрачных стаканах, – заключает он. – И вам советую. Аудитория смеется. Я улыбаюсь. Азарт разгорается внутри, как костер. Ближе к концу пары он задает вопрос. – Итак, классическая дилемма. Убийца, который убивает только насильников и педофилов. Он – герой или преступник? –  руки взлетают. Он слушает несколько ответов, кивает, но глаза его ищут кого-то еще. Останавливаются на мне. – Мисс в первом ряду. С хищным взглядом. Ваше мнение. – Одри Райт, – представляюсь я. Встаю. Не потому что надо – потому что хочу видеть его реакцию стоя. – И мое мнение: это вопрос неправильно поставлен. Он приподнимает бровь. – О? И какой же вопрос правильный? – Не «герой или преступник». А «почему общество готово оправдывать убийцу, если его жертвы – те, кого общество само боится?» Это вопрос не к психологии убийцы. Это вопрос к коллективной психологии. К нам. К толпе, которая аплодирует, когда убивают тех, кого она ненавидит. В аудитории тишина. Давид смотрит на меня с новым интересом. – Развейте мысль. – Убийца, о котором вы говорите, берет на себя роль палача, – я делаю шаг вперед, ближе к кафедре. – Он вершит правосудие, которого, по его мнению, не дождался от системы. Но система потому и система, что не может быть эмоциональной. Она должна быть слепой. А когда общество начинает оправдывать самосуд – это первый шаг к анархии. Или к фашизму, если хотите. – То есть вы считаете, что такой убийца опасен? – Я считаю, – я смотрю ему прямо в глаза, – что опасен не он. Опасны те, кто им восхищается. Потому что их много. А он – один. И его можно поймать. А их – нет. Они остаются в тени и ждут следующего «героя», который сделает за них грязную работу. Давид молчит секунду. Потом улыбается. Широко, с теми самыми ямочками. – Мисс Райт, вы только что сказали то, на что у меня ушло полгода практики в суде по делам несовершеннолетних. Садитесь. Пять баллов. Я сажусь, чувствуя, как горит лицо. Не от смущения – от азарта. – Но позвольте добавить, – продолжает он, глядя на меня, – вы упустили один нюанс. Что, если этот убийца сам был жертвой? Что, если он мстит не за абстрактную справедливость, а за себя? За свое прошлое, которое никто не захотел защищать? Я смотрю на него. Он смотрит на меня. В этом взгляде – не оценка, а приглашение к диалогу. – Тогда, – отвечаю я медленно, – это не герой и не преступник. Это пациент. Которому нужна помощь, а не тюрьма. И не аплодисменты. Давид кивает. Медленно. Согласно. – Именно. И здесь мы подходим к главному правилу криминальной психологии: никогда не суди, пока не узнаешь всю историю. Потому что за каждым преступлением стоит человек. А за каждым человеком – его демоны. Звенит звонок. Лекция окончена. Все начинают собираться, шуметь, переговариваться. А я сижу и смотрю, как Давид собирает свои бумаги. Он поднимает голову, ловит мой взгляд и подмигивает. – До пятницы, мисс Райт. Ждите новых провокационных вопросов. – С нетерпением, профессор, – отвечаю я, и в моем голосе звучит вызов. И обещание. Выхожу из аудитории с ощущением, что внутри загорелся пожар. Давид Коллинз. Криминальная психология. Это будет мой любимый предмет. И я сделаю все, чтобы он запомнил мое имя. Не как студентки. Как равной. По дороге в общежитие прокручиваю в голове каждое его слово, каждый жест, каждую улыбку. Черт. Черт, черт, черт. Это не в моих планах. У меня нет времени на эти глупости. Я здесь, чтобы учиться. Чтобы выжить. Чтобы стать кем-то. Но сердце стучит быстрее, и перед глазами – его серо-зеленые глаза и ямочки на щеках. – Одри! – оклик меня вырывает из мыслей. Агата бежит за мной, размахивая сумкой. – Ты куда пропала? Я звала тебя после пары! Ты была как в трансе! Этот профессор... он же прекрасен, да? Я думала, у меня сердце остановится, когда он улыбнулся. – Прекрасен, – соглашаюсь я, и это слово звучит слишком слабо для того, что я чувствую. – Ой, – Агата вдруг останавливается и смотрит на меня с хитрым прищуром. – Ой-ой-ой. У нашей ледышки Одри загорелись глаза. Это что же? Неужели? – Замолчи, – говорю я, но беззлобно. – Просто интересный преподаватель. – Ага, конечно. Я видела этот взгляд. Это не «интересный преподаватель». Это «интересный мужчина, которого я хочу изучать всеми доступными способами». – Ты невозможна. – Я реалистична. – Агата берет меня под руку и тащит к общежитию. – Рассказывай. Все. С подробностями. И я рассказываю. Не все, конечно. Но достаточно, чтобы Агата ахала и вздыхала всю дорогу. Внутри же, глубоко, зреет что-то новое. Опасное. Запретное. Но от этого – еще более желанное.