Элизиум

POV Каин

Стук клавиш разрывает тишину пустого зала. Реквием. Моцарт знал, что делал, когда писал это дерьмо. Мрачные аккорды сплетаются в воздухе, заполняют каждый угол, проникают под кожу. Мои пальцы двигаются сами – мышечная память, отточенная годами ненависти к этому миру и всему, что в нем есть. Я играю и чувствую, как музыка пожирает меня изнутри. Так всегда бывает, когда я сажусь за инструмент. Она не успокаивает – она разъедает, как кислота, обнажая то, что я прячу под маской холодного безразличия. Гнев. Одиночество. Голод. Зал пуст. Я специально выбрал это время – после пар, когда все нормальные люди идут жрать в столовую или трахаться по углам. Мне никто не нужен. Только я и эти черно-белые клавиши, которые понимают меня лучше, чем кто-либо из живых. Хотя вру. Есть кое-кто еще. Мои пальцы замирают на мгновение, когда перед глазами всплывает ее лицо. Лэйн. Чертовка с голубыми глазами, в которых плещется столько же пустоты, сколько и в моих. Она думает, что я не вижу. Думает, что ее маска непроницаема. Глупая маленькая мышка. Я вижу всё. Каждую дрожь ее пальцев, когда она нервничает. Каждое микродвижение губ, когда она пытается сдержать эмоции. Каждый раз, когда она смотрит на меня и думает, что я не замечаю. Я всегда замечаю. С того самого дня в школе, когда она впервые подняла на меня свои щенячьи глаза, полные обожания и страха. Она была жалкой тогда. Забитая, тихая, в дешевой одежде, которую носила, наверное, с пятого класса. Все травили ее, а она просто терпела. Не давала сдачи. Не плакала. Просто смотрела сквозь них, как будто их не существовало. Но на меня она смотрела иначе. Смотрела так, будто я – единственное, что имеет значение в этом дерьмовом мире. И меня это бесило. Бесило, потому что я видел в ней себя. Потому что она была моим отражением в кривом зеркале – такая же сломанная, такая же ненужная, такая же голодная до чего-то настоящего. Я наговорил ей тогда кучу дерьма. При всех. Слова, которые, я знал, разобьют ее. «Твое место в моих ногах». «Ты никчемна». «Повторишь судьбу своей мамаши». Она не заплакала. Просто смотрела на меня своими пустыми голубыми глазами, и я видел, как что-то внутри нее умирает. Что-то, что было предназначено мне. Ее вера. Ее надежда. Ее чертова валентинка, которую я храню до сих пор в ящике стола, потому что я жалкий ублюдок, который не может выбросить единственное доказательство того, что кто-то когда-то испытывал ко мне что-то, кроме ненависти. Музыка снова набирает силу. Аккорды становятся жестче, яростнее. Я вкладываю в них всю ту темноту, что копилась годами. Мать, которая хотела меня убить. Отец, который смотрел сквозь меня. Брат, который улыбался, но в глазах которого я читал отвращение. И Лэйн. Чертовка Лэйн, которая снова появилась в моей жизни и перевернула всё с ног на голову. В лесу. Та ночь. Ее запах. Ее кожа под моими пальцами. То, как она выгибалась, когда я касался ее. То, как стонала мое имя, будто я был ее богом. Я думал, что после этого станет легче. Думал, что, получив ее, я успокоюсь. Черта с два. Стало только хуже. Теперь я хочу ее еще больше. Каждую секунду. Каждый гребаный день. Она как наркотик, который проник в вены и не собирается выходить. Я поднимаю глаза от клавиш – и замираю. За окном. Она. Идет по аллее, опустив голову, сжимая лямки рюкзака. Мои пальцы застывают на полпути к следующему аккорду. Музыка обрывается, оставляя после себя звенящую тишину. Я смотрю на нее. Впитываю каждую деталь. Ее шаги – слишком осторожные, слишком выверенные. Она не просто идет – она крадется. Оглядывается по сторонам, проверяет, нет ли кого поблизости. Ее плечи напряжены, спина прямая, но я вижу эту легкую дрожь в пальцах – она что-то задумала. Маленькая идиотка. Снова лезет в неприятности. Я знаю этот маршрут. Он ведет к лесу. Тому самому, где я нашел ее ночью, дрожащую от страха, с кроссовком в руках. Где она чуть не попала в лапы тому, кто следит за ней. Где я сорвался и сделал то, что планировал сделать уже много лет. Она направляется туда снова. Одна. Я закрываю крышку фортепиано. Медленно, без спешки. Собираю ноты, засовываю их в сумку. Движения механические, но внутри всё кипит. Злость. Голод. Одержимость. Она думает, что может просто так бродить по лесу, когда где-то там ходит маньяк, который вырезает органы? Когда она сама нашла улику, за которую ее могут убить? Нет. Так не пойдет. Я выхожу из зала и иду за ней. Мои шаги бесшумны – привычка, выработанная годами жизни в доме, где любой звук мог спровоцировать мать на истерику. Я держусь на расстоянии, достаточном, чтобы она не заметила, но недостаточном, чтобы упустить ее из виду. Лэйн сворачивает к лесу. Конечно. Я ускоряю шаг. Она уже у кромки деревьев, когда я нагоняю ее. Моя рука ложится на ее плечо, резко разворачивая к себе. Она вздрагивает, вскидывает голову, и в ее глазах мелькает страх – чистый, животный, – который тут же сменяется узнаванием. А потом – раздражением. – Ты серьезно? – выдыхает она, пытаясь сбросить мою руку. – Опять ты? – Привет, мышка, – говорю я, и мой голос звучит ровно, но внутри всё дрожит от ярости. – Решила снова прогуляться по лесу? Ночью? Одна? После того, что случилось в прошлый раз? – Не твое дело, – она смотрит на меня с вызовом, но я вижу, как пульсирует жилка на ее шее. Боится. Правильно. Бойся меня, моя маленькая мышка. Твои глаза, полные ужаса – самый настоящий наркотик. Сильнее него только моя одержимость. – Отпусти. – Не отпущу, – я сжимаю пальцы сильнее, притягивая ее ближе. – Ты совсем спятила? Там маньяк, Лэйн. Тот, кто убил Чейза. Тот, кто похитил твоего рыжего дружка. Тот, кто угрожает тебе и твоим подружкам. А ты идешь туда одна, как будто это воскресная прогулка в парке. Она замирает. Ее глаза сужаются. – Откуда ты знаешь про угрозы? – Я много чего знаю, – я наклоняюсь ближе, так, что мое дыхание касается ее лица. – Я наблюдаю за тобой, Лэйн. Постоянно. Каждый твой шаг. Каждый твой взгляд. Ты думаешь, я не заметил, как ты изменилась за последние дни? Как вздрагиваешь от каждого звука? Как смотришь на дверь, будто ждешь, что кто-то войдет? Она молчит. Ее глаза расширяются, и я вижу в них страх. Не тот страх, который был в лесу, когда она думала, что за ней идет маньяк. Другой. Страх передо мной. Перед тем, что я знаю. Перед тем, как глубоко я в нее проник. – Ты псих, – шепчет она. – Возможно, – соглашаюсь я. – Но это не отменяет того, что ты идешь в лес, где тебя могут убить. И я не позволю тебе сделать это одной. – А кто сказал, что мне нужно твое разрешение? – Никто, – я пожимаю плечами. – Но оно у тебя есть. Я иду с тобой. Она смотрит на меня долгим взглядом. В ее глазах – борьба. Злость, страх, недоверие – всё смешалось в один ядовитый коктейль. Я вижу, как она пытается найти слова, чтобы послать меня куда подальше, но не находит. Потому что знает – я прав. Потому что идти одной в лес после всего, что случилось, – это самоубийство. А Лэйн Миллер, при всей своей браваде, не хочет умирать. По крайней мере, не так. – Ладно, – выдыхает она наконец. – Но, если ты будешь меня бесить, я оставлю тебя там на съедение маньяку. – Договорились, – я отпускаю ее плечо, но не отхожу. – Только учти: маньяк мной подавится. Она закатывает глаза и разворачивается к лесу. Я иду следом. Мы углубляемся в чащу. Ветки хлещут по лицу, под ногами чавкает грязь, холодный воздух пробирается под куртку. Лэйн идет впереди, и я смотрю на ее спину. На то, как напряжены ее плечи. На то, как она старается держаться прямо, хотя наверняка боится до чертиков. Маленькая храбрая Лэйн. Моя Лэйн. Мысли текут медленно, вязко, как патока. Я думаю о том, как она смотрела на меня в школе. Как ее глаза загорались, когда я играл на фортепиано. Как она думала, что я не вижу ее в углу музыкального класса, а я видел. Всегда видел. Я играл для нее. Только для нее. Потому что она была единственной, кто слушал не ушами, а душой. Кто понимал, что эта музыка – не просто набор нот, а крик. Мой крик. Крик ребенка, которого никто никогда не любил. Она понимала. И от этого я ненавидел ее еще больше. Я ненавидел ее за то, что она видела меня настоящего. За то, что не отворачивалась. За то, что продолжала смотреть даже после того, как я унизил ее перед всей школой. Она должна была сломаться. Должна была возненавидеть меня. Должна была забыть. Она не забыла. Я вижу это в ее глазах каждый раз, когда она смотрит на меня. Там все еще есть что-то. Искра. Та самая, которую я пытался потушить все эти годы. И теперь, когда я снова рядом, эта искра разгорается. Я вижу это. Чувствую. Она все еще моя. Даже если сама еще не до конца это поняла. – Зачем ты идешь за мной? – ее голос разрывает тишину леса. Она не оборачивается, но я знаю, что она ждет ответа. – Потому что ты невыносима, – говорю я. – И потому что, если с тобой что-то случится, мне будет скучно. – Скучно? – она фыркает. – Серьезно? Это твой аргумент? – А какой ты хочешь услышать? Что я беспокоюсь о тебе? Что не могу спать по ночам, думая, где ты и что с тобой? Что ты снишься мне каждую гребаный ночь, и я просыпаюсь в холодном поту, потому что в этих снах ты умираешь у меня на руках, а я ничего не могу сделать? Она останавливается. Медленно оборачивается. В ее глазах – шок. Я вижу, как она пытается переварить мои слова, и впервые за долгое время мне плевать, что она подумает. – Это... – она запинается. – Это правда? – А ты как думаешь? – я делаю шаг к ней. – Думаешь, я просто так хожу за тобой по пятам? Думаешь, я оказался в лесу в ту ночь случайно? Я слежу за тобой, Лэйн. Постоянно. Каждую минуту, когда ты в поле моего зрения. Я знаю твое расписание. Знаю, где ты сидишь в столовой. Знаю, что ты грызешь губу, когда нервничаешь. Знаю, что ты спишь на левом боку, свернувшись калачиком, потому что так чувствуешь себя в безопасности. Знаю, что... – Хватит, – ее голос дрожит. – Это... это жутко. – Знаю, – я пожимаю плечами. – Но это правда. Ты – единственное, что имеет значение в этом дерьмовом мире, Лэйн. Единственное. И если ты думаешь, что я позволю тебе рисковать своей жизнью в одиночку, ты глубоко ошибаешься. Она смотрит на меня. Долго. Очень долго. В ее глазах – буря. Я вижу, как эмоции сменяют друг друга: страх, недоверие, злость, что-то еще... что-то, от чего мое сердце пропускает удар. – Ты ненормальный, – говорит она наконец. – Ты уже говорила. – Потому что это правда. – Знаю, – я делаю еще шаг. Теперь между нами сантиметры. – Но тебе это нравится. – Неправда. – Правда. – Я наклоняюсь, так что мои губы почти касаются ее уха. – Ты дрожишь, Лэйн. И не от холода. Она вздрагивает. Я чувствую, как по ее телу пробегает дрожь, и это заводит меня еще больше. Я хочу схватить ее, прижать к дереву, сделать то, что делал в ту ночь. Но я держу себя в руках. Пока. – Идем, – говорю я, отстраняясь. – Ты хотела что-то найти в лесу. Так давай найдем это. Она молчит. Потом кивает и разворачивается. Мы идем дальше. Тропинка становится уже, грязь под ногами – глубже. Я смотрю на ее спину, на то, как она перепрыгивает через лужи, и думаю о том, что сказал ей. Я никогда никому такого не говорил. Даже себе. Эти слова были заперты где-то глубоко, в том самом месте, где я храню валентинку и воспоминания о том, как мать стояла надо мной с ножом. Лэйн – единственная, кто имеет ключ от этого места. Даже если сама об этом не знает. Я слишком глубоко в нее погружен. Слишком сильно одержим. Это нездорово. Это опасно. Но мне плевать. Потому что впервые за много лет я чувствую что-то, кроме пустоты. Что-то, кроме ненависти. И это что-то – она. Мои мысли прерывает резкое движение. Нога скользит по мокрой грязи, и я теряю равновесие. Мир переворачивается, и в следующую секунду я уже лежу на земле, весь в грязи, как последний идиот. Лэйн оборачивается. Смотрит на меня. И вдруг ее лицо озаряется улыбкой. Широкой, искренней, настоящей. А потом она смеется. Звонко, заливисто, запрокидывая голову. Этот звук. Черт. Я слышал ее смех всего пару раз в жизни, и каждый раз это было как удар под дых. Она смеется так редко, что каждый такой момент – сокровище. И то, что она смеется надо мной, валяющимся в грязи, делает этот момент еще более... странным. И прекрасным. – Ты... – она пытается говорить, но смех мешает. – Ты бы видел свое лицо! – Рад, что тебе весело, – говорю я, но в моем голосе нет злости. Я смотрю на нее – на ее сияющие глаза, на раскрасневшиеся щеки, на улыбку, которая преображает ее лицо, делая его невероятно красивым. – Иди сюда. – Что? – она перестает смеяться, но улыбка все еще играет на ее губах. – Иди сюда, – повторяю я и хватаю ее за руку. Она не успевает среагировать – я дергаю ее на себя, и она падает прямо на меня. Ее тело прижимается к моему, и я чувствую каждую клеточку. Ее тепло. Ее запах. Ее дыхание, которое сбивается от неожиданности. – Ты... – начинает она, но я не даю ей договорить. Мои руки ложатся на ее бедра. Сжимают. Сильно, властно, собственнически. Я чувствую, как она напрягается, но не пытается вырваться. Ее глаза расширяются, губы приоткрываются, и в них – тот самый страх, смешанный с желанием, который сводит меня с ума. Моя рука поднимается к ее затылку. Пальцы зарываются в волосы, сжимают, тянут назад, заставляя ее смотреть мне в глаза. Я вижу, как пульсирует жилка на ее шее. Как ее грудь вздымается от частого дыхания. Как ее губы дрожат. – Ты моя, – говорю я. Это не вопрос. Это утверждение. Приговор. – Даже если не хочешь этого. Навсегда. И я целую ее. Не нежно. Не осторожно. Я впиваюсь в ее губы с голодом, который копил годами. Мой язык врывается в ее рот, не спрашивая разрешения, и она отвечает. Всегда отвечает. Ее пальцы вцепляются в мои плечи, и я чувствую, как она прижимается ближе. Я целую ее глубоко, жадно, исследуя каждый миллиметр. Ее вкус – сладкий, с легкой горчинкой кофе, который она пила утром. Я пью ее, как воду в пустыне, и не могу напиться. Мои пальцы сжимают ее бедра сильнее, оставляя синяки, которые она будет носить с гордостью. Моя рука на ее затылке держит крепко, не давая отстраниться, не давая сбежать. Она стонет в мои губы. Тихий, сдавленный звук, от которого у меня сносит крышу. Я углубляю поцелуй, становлюсь жестче, требовательнее. Я хочу, чтобы она запомнила этот момент. Запомнила, кто она. Чья она. Мои губы скользят по ее подбородку, по шее, туда, где бьется пульс. Я чувствую его языком – быстрый, испуганный, живой. Она жива. Она здесь. Со мной. И я никому ее не отдам. – Каин... – выдыхает она, и мое имя в ее устах звучит как молитва. Я снова целую ее. В этот раз – медленнее, но не менее властно. Я смакую ее, наслаждаюсь каждым мгновением. Мои пальцы гладят ее бедра, поднимаются выше, к талии, задирая край свитера. Я чувствую ее кожу – горячую, нежную, – и это сводит с ума. Она выгибается в моих руках, и я прижимаю ее еще ближе. Я хочу, чтобы она чувствовала каждую клеточку моего тела. Каждую мысль. Каждое желание. Я хочу, чтобы она знала: она моя. С этого момента. Навсегда. Я отстраняюсь, чтобы перевести дыхание. Смотрю в ее глаза – затуманенные, полные желания и растерянности. Ее губы припухли от поцелуев, щеки горят. Она прекрасна. – Вставай, – говорю я, помогая ей подняться. – Мы еще не закончили с твоим дурацким расследованием. Она смотрит на меня. В ее глазах – вопрос, на который я пока не готов отвечать. Но она не спрашивает. Просто кивает, поправляет одежду и идет дальше. Я иду следом. Мои мысли все еще крутятся вокруг нее. Вокруг этого поцелуя. Вокруг того, что я сказал. «Ты моя». Я не планировал этого говорить. Но слова вырвались сами. Потому что это правда. Она моя. И я не позволю никому – ни маньяку, ни ее прошлому, ни ей самой – забыть об этом. Мы идем дальше в лес. Тишина между нами теперь другая – не напряженная, а наполненная чем-то новым. Признанием. Принятием. Я смотрю на ее спину, на то, как она осторожно ступает по грязи, и чувствую, как внутри разливается что-то теплое. Что-то, чему я пока не могу дать название. Я знаю только одно: я пойду за ней куда угодно. В лес. В ад. В саму смерть. Потому что она – единственное, что имеет значение. И однажды она это поймет. Лес редеет, и между стволами начинает проглядывать серая гладь озера. Вода неподвижна, как ртуть, отражает низкое небо, затянутое тучами. Холодно. Сыро. Пахнет тиной, прелыми листьями и чем-то затхлым – запах заброшенности, который въедается в легкие и остается там надолго. Лэйн останавливается у кромки воды. Смотрит на озеро, и я вижу, как ее плечи напрягаются. Она вспоминает. Ту ночь. Темноту. Тень, которая шла за ней между деревьями. Ее страх, который я чувствовал кожей, когда нагнал ее у самого берега. Она тогда думала, что за ней маньяк. Тот, кто убил Чейза. Тот, кто вырезает органы. Она бежала, спотыкалась, падала, вставала и снова бежала, а я шел следом, не торопясь, позволяя ей накрутить себя до предела. Жестоко? Возможно. Но я должен был понять, как далеко она готова зайти. И заодно напомнить, что от меня не убежать. Когда я прижал ее к дереву, в ее глазах был ужас. Чистый, животный, первобытный. Она думала, что сейчас умрет. А потом узнала меня – и ужас сменился яростью. Это было прекрасно. Ее злость, ее дрожь, ее сбитое дыхание. Все это было моим. Только моим. Сейчас она смотрит на озеро, и я знаю – она снова там. В той ночи. В том моменте, когда поняла, что «маньяк» – это я. – Что ты хотела здесь найти? – мой голос разрывает тишину. Я не смотрю на нее, но чувствую, как она переводит взгляд на меня. – В прошлый раз я здесь не закончила, – она пожимает плечами, и в этом жесте – что-то упрямое, почти детское. – Меня прервали. – Я тебя прервал, – поправляю я. В моем голосе ни капли раскаяния. Так и было. Я прервал ее. И сделал бы это снова. – Именно, – она смотрит на меня, и в ее глазах – отголоски той ночной ярости. – Ты напугал меня до чертиков. Я думала, что это он. Манекенщик. Думала, что сейчас умру в этом лесу, и никто даже не найдет мое тело. – Но это был я. – Но это был ты, – повторяет она. – Что, кстати, не сильно лучше. Я усмехаюсь. Она права. Я, возможно, опаснее любого маньяка. Потому что маньяку нужно только ее тело. А мне нужно всё. Каждая мысль. Каждый вздох. Каждая секунда ее существования. – Идем, – говорю я, кивая в сторону пристройки. Мы подходим к двери. Старое дерево, облупившаяся краска, ржавые петли. Лэйн толкает ее, и дверь поддается с протяжным скрипом, от которого у нормального человека мурашки по коже. Я не нормальный. Мне плевать. Внутри темно и пыльно. Пахнет плесенью, старым деревом и чем-то еще – сладковатым, приторным. Как в склепе. Лэйн достает телефон, включает фонарик, и луч света выхватывает из темноты убогую обстановку: стол, заваленный каким-то хламом, продавленный диван, пустые бутылки на полу. Кто-то здесь бывал. И не так давно. Лэйн подходит к центру комнаты, наклоняется и резко сдергивает ковер. Под ним – доски пола. На первый взгляд – обычные. Но я замечаю: одна из них чуть светлее остальных, и щели вокруг нее шире. Лэйн опускается на корточки, поддевает доску пальцами и тянет. Та поддается с неохотным скрипом. Под полом – чернота. Дыра. Ход вниз. – Ты правда собираешься туда лезть? – спрашиваю я, хотя уже знаю ответ. – Просто хочу заглянуть, – говорит она, и в ее голосе – та самая упрямая нотка, которую я ненавижу и обожаю одновременно. Она спускается первой. Я за ней. Ступени – грубо сколоченные доски, которые прогибаются под ногами. Пахнет землей, сыростью и чем-то металлическим. Кровь? Ржавчина? Не разобрать. Мы проходим немного глубже. Коридор узкий, стены – утрамбованная земля, укрепленная досками. Где-то капает вода. Лэйн светит фонариком вперед, и я вижу, что проход уходит дальше, в темноту. – Вряд ли здесь можно что-то найти, – говорит она, и ее голос звучит разочарованно. – Недавно здесь были следователи. Прошлись вдоль и поперек. Я помню. Видел их – трое мужиков с фонарями, которые топтались у входа в подвал корпуса «Муза». Они шли к озеру. Значит, дошли. И, видимо, ничего не нашли. Или нашли, но не сказали. Второе вероятнее. В этой академии все что-то скрывают. – Ладно, пойдем отсюда, – Лэйн разворачивается, и вдруг ее лицо меняется. Она замирает, смотрит под ноги. Потом наклоняется и подбирает что-то с пола. [ – Что там? – я подхожу ближе. Она протягивает руку. На ладони – крохотный винтик. Маленький, блестящий, почти незаметный в грязи. Я беру его, подношу к свету ее фонарика. Металл. Не ржавый, значит, здесь недавно. Слишком маленький для мебели или строительства. – Такой крохотный, – говорю я, вертя винтик в пальцах. – Наверное, от часов. Или оправы очков. Как ты вообще умудрилась это заметить? Она пожимает плечами, но я вижу, как в ее глазах загорается огонек. Азарт. Тот самый, который появляется, когда она находит зацепку. Внимательнее человека, чем Лэйн Миллер, не существует. Она замечает то, что другие пропускают. Детали, которые не видят даже следователи с их оборудованием. Это восхищает. И бесит. Потому что именно из-за этого она постоянно лезет в дерьмо. И именно из-за этого я не могу отвести от нее взгляд. – Ладно, пойдем отсюда, – говорит она, забирая у меня винтик и засовывая в карман куртки. Мы выбираемся обратно. Лэйн закрывает доску, накрывает ковром, стараясь вернуть все как было. Я смотрю на нее – на то, как сосредоточенно она это делает, как поправляет края ковра, чтобы не было видно следов. Перфекционистка. Даже в заброшенном доме лесника, где никто не заметит разницы. Она выпрямляется и поворачивается ко мне. Ее взгляд скользит по моей фигуре, и на губах появляется легкая усмешка. – У тебя вся спина в грязи. – А у тебя колени, – парирую я, кивая на ее джинсы, испачканные землей. Она хмыкает. Коротко, но в этом звуке – что-то почти теплое. Мы выходим из пристройки. Свежий воздух ударяет в лицо, и я делаю глубокий вдох. После затхлости подземелья даже этот промозглый лесной воздух кажется чистым. – Ты закончила здесь, маленький следователь? – спрашиваю я, когда мы отходим от озера. – Ага, – она кивает, не глядя на меня. Ее мысли уже где-то далеко. – Если винтик принадлежит Манекенщику, то он либо носит очки, либо часы. – Довольно очевидно. – Но я же должна вынести вердикт, – она пожимает плечами, и в ее голосе – та самая ирония, которую я редко слышу, но каждый раз отмечаю про себя. Мы идем обратно через лес. Тишина между нами уже не напряженная – скорее, задумчивая. Я смотрю на ее спину, на то, как она перешагивает через корни, как поправляет волосы, упавшие на лицо. Винтик в ее кармане. Еще одна зацепка. Еще один шаг к маньяку, который где-то здесь, в этой академии, в этом лесу, возможно, прямо сейчас смотрит на нас. Мысль об этом не пугает. Я слишком зол для страха. Зол на того, кто посмел угрожать ей. Кто заставил ее бояться той ночью по-настоящему – до того, как она обнаружила меня. Зол на себя за то, что добавил ей страха, хотя мог просто выйти и сказать: «Это я, перестань бегать». Но я не сказал. Потому что хотел видеть ее такой – загнанной, дрожащей, уязвимой. Хотел быть тем, кто поймает ее. Тем, кто докажет, что от меня не спрятаться. И я доказал. Мы выходим к академии. Лэйн останавливается, поворачивается ко мне. В ее глазах – что-то, чего я не могу прочитать. – Спасибо, – говорит она. Коротко. Сухо. Но я слышу в этом слове больше, чем она хочет показать. – Не за что, – отвечаю я. – Но в следующий раз, когда решишь прогуляться по лесу, позови меня. Я не всегда могу оказаться рядом случайно. Она смотрит на меня долгим взглядом. Я вижу, как в ее глазах мелькает понимание. Она знает, что в прошлый раз я оказался рядом не случайно. Что я шел за ней от самой академии. Что я наблюдал. Ждал. Преследовал. – Ты ведь следил за мной, – говорит она. Это не вопрос. – Да, – отвечаю я просто. – Зачем? – Потому что ты не можешь не лезть в неприятности, – я делаю шаг к ней. – И потому что я не могу не идти за тобой. Она молчит. Смотрит на меня. В ее глазах – все та же буря: страх, недоверие, злость и что-то еще. Что-то, от чего мое сердце бьется быстрее. – Договорились, – говорит она наконец. И уходит. Я смотрю ей вслед, пока ее фигура не скрывается за дверью общежития. Потом достаю сигарету, закуриваю и смотрю на серое небо. Она знает. Знает, что я следил. Знала и раньше, наверное, но теперь я подтвердил это вслух. И она не убежала. Не ударила. Не послала куда подальше. Сказала «договорились». Это что-то значит. Я пока не понимаю, что именно. Но чувствую – что-то сдвинулось. Треснуло. Лед, который был между нами все эти годы, дал первую серьезную трещину. И мне это нравится.

***

Следующий день. Серый, промозглый, точно такой же, как и все остальные в этой проклятой академии. Я стою, опершись на подоконник в коридоре, и снова наблюдаю. Это вошло в привычку. Или было ею всегда – с того самого момента, как я впервые увидел ее в школе. Маленькую, напуганную, но упрямую девочку с голубыми глазами, которые смотрели на мир так, будто он уже причинил ей всю возможную боль, и теперь ей нечего терять. Она стоит в другом конце коридора. Разговаривает с Одри. Райт – еще одна заноза, но в отличие от Лэйн, эта не вызывает у меня ничего, кроме легкого раздражения своим вечным аналитическим прищуром. Слишком умная. Слишком наблюдательная. Такая же, как Лэйн, только громче. Я смотрю на них. Расстояние приличное, слов не разобрать, но мне и не нужны слова. Я читаю Лэйн по губам, по жестам, по тому, как она чуть склоняет голову набок, когда слушает. Сейчас она именно слушает. Ее взгляд направлен на Одри, но я вижу – она не здесь. Мысли где-то далеко. Анализирует. Это видно по тому, как ее пальцы теребят край рукава – привычка, которую я заметил еще в школе. Когда она погружена в размышления, руки всегда находят какое-то занятие. Одри что-то говорит – быстро, энергично, с той своей профессорской интонацией, которую она, видимо, переняла у Коллинза. Лэйн кивает. Рассеянно. Ее взгляд на секунду уходит в сторону, в пустоту, а потом возвращается к собеседнице. И тут Одри оглядывается. Замечает меня. Ее брови сходятся на переносице – характерный жест, означающий недовольство. Она поворачивается к Лэйн и что-то говорит, уже тише, наклонившись ближе. Я вижу, как шевелятся ее губы, но слов не разобрать. Лэйн поднимает глаза. Смотрит на меня. Наши взгляды встречаются, и на секунду мир замирает. Так бывает всегда, когда она смотрит на меня. Время останавливается, звуки исчезают, остается только она. Ее глаза. Ее лицо. Ее чертова способность видеть меня насквозь. Она пожимает плечами. Легко, почти незаметно. И снова поворачивается к Одри. Этого достаточно. Я отлипаю от подоконника и иду к ним. Шаги медленные, размеренные. Я никуда не спешу. Пусть видят, что я иду. Пусть гадают, зачем. Мне плевать. – Привет, – говорю я, когда подхожу достаточно близко. Мой голос ровный, без эмоций. Я смотрю на Лэйн, игнорируя Одри. Та, впрочем, не выглядит удивленной. – Привет, – отвечает Лэйн. Ее голос тоже спокоен, но я вижу легкое напряжение в уголках губ. Она не знает, зачем я подошел. И это ее нервирует. Одри переводит взгляд с меня на Лэйн и обратно. В ее глазах – то самое аналитическое выражение, которое меня бесит. Она сканирует нас, раскладывает по полочкам, делает выводы. – Ладно, – говорит она наконец, поправляя сумку на плече. – Я побежала. У меня сеанс с Малеком. Я сощуриваю взгляд. Малек. Синнер. Психолог, который появился в академии сразу после исчезновения Чейза. Я не знаком с ним лично – не имел удовольствия, – но слышал достаточно. Он не внушает доверия. Слишком гладкий. Слишком вовремя появился. Слишком много знает о потайных ходах. Я перевожу взгляд на Лэйн. Она смотрит на Одри, и в ее глазах мелькает что-то – та самая искра, которая появляется, когда она нападает на след. Я уже научился ее распознавать. – Одри, – говорит Лэйн, и ее голос звучит буднично, почти лениво. – А Малек носит часы? Одри хмурится. Вопрос явно застает ее врасплох. – Да, – отвечает она медленно. – Носит. Какие-то старые, кажется, механические. А что? Лэйн пожимает плечами. Ее лицо – маска безразличия. – Ничего. Потом расскажу. Одри смотрит на нее еще секунду, потом кивает. Она не настаивает. Умная девочка. Понимает, что если Лэйн не говорит сейчас, значит, на то есть причина. – Ладно, увидимся, – бросает она и уходит быстрым шагом, цокая каблуками по каменному полу. Я смотрю ей вслед, потом перевожу взгляд на Лэйн. Она все еще смотрит туда, где скрылась Одри, но мысли ее явно далеко. – Насколько ты веришь в то, что Малек – Манекенщик? – спрашиваю я прямо. Она поворачивается ко мне. В ее глазах – расчет. Холодный, трезвый, безэмоциональный. Такой взгляд бывает у следователей, которые годами распутывают самые сложные дела. Или у криптографов, которые видят закономерности там, где другие видят хаос. – Давай отойдем, – говорит она. Мы выходим во внутренний двор, сворачиваем за угол, подальше от любопытных глаз и ушей. Здесь холодно, ветер пробирает до костей, но Лэйн, кажется, не замечает. Она прислоняется спиной к каменной стене, скрещивает руки на груди и смотрит на меня. – По словам Одри, когда они были в потайных ходах, Малек был с ними, – начинает она. Ее голос тихий, но четкий. – А там был кто-то другой. Тот, кто за ними гнался. Следовательно, это создает ему алиби. Если верить в то, что Манекенщик – одиночка, то к Малеку ноль подозрений. – Но ты не веришь. – Я допускаю возможность, что Манекенщик не один, – она пожимает плечами. – Если это так, то я подозреваю Малека на шестьдесят процентов. Я приподнимаю бровь. Шестьдесят процентов. Не пятьдесят. Не семьдесят. Именно шестьдесят. Она действительно просчитала это в своей голове, взвесила все «за» и «против» и вывела цифру. – Аргументируй, – говорю я. – Во-первых, он слишком быстро встал на замену Чейза, – она загибает палец. – Словно ждал. Или знал, что место освободится. Во-вторых, Вики говорила, что у него сомнительное прошлое – увольнение из лаборатории с формулировкой «нарушение этического кодекса». В-третьих, у него есть часы. Да, часы есть почти у всех, но тем не менее они у него есть. Если бы их не было, подозрения сильно упали бы. В-четвертых, Малек как-то слишком быстро перехватил девочек и Эзру у ходов. Словно следил за ними. Или знал, где они будут. Она замолкает, глядя куда-то в сторону. Я жду. Она явно еще не закончила. – Возможно, я слишком придираюсь, – говорит она наконец. – Но важно не это. Если Манекенщиков двое, – она смотрит мне прямо в глаза. – То кто второй? Вопрос повисает в воздухе. Тяжелый, как свинец. Я обдумываю ее слова. Малек. Часы. Алиби. Сообщник. Это звучит... логично. Слишком логично для человека, который специализируется на шифрах, а не на расследованиях. – Может, криптография – это не твое, – говорю я, и в моем голосе проскальзывает усмешка. – Тебе стоит перевестись на факультет к своей подруге. Как ее? Агата, вроде? Лэйн фыркает. Коротко, но я вижу, как уголки ее губ дергаются вверх. Почти улыбка. – Это просто инстинкт самосохранения, – говорит она. – Криптография мне интереснее. И плюс ко всему, расследование – это тоже своего рода расшифровка. Только вместо символов – люди, их действия, их мотивы. Я смотрю на нее. На то, как она стоит, прислонившись к стене, скрестив руки. В ее позе – уверенность, которой я раньше не замечал. Она меняется. Растет. Превращается из загнанной мышки в кого-то... опасного. Умного. Способного постоять за себя. Это заводит еще больше. – Расшифровка людей, – повторяю я. – Звучит как описание моей жизни. – Твоя жизнь – это сплошной шифр, – парирует она. – Ты сам не знаешь, кто ты. – А ты знаешь? Она молчит. Смотрит на меня долгим взглядом. В ее глазах – что-то, чего я не могу прочитать. И это бесит. Я привык читать ее как открытую книгу. Но сейчас она закрылась. Зашифровалась. – Я знаю, что ты опасен, – говорит она наконец. – И что мне не стоит тебе доверять. – Но ты все равно здесь. Со мной. – Потому что ты полезен, – она пожимает плечами. – И потому что... – она замолкает, подбирая слова. – Потому что ты единственный, кто не пытается меня спасти. Я усмехаюсь. Мрачно. Понимающе. – Я не спасаю, – соглашаюсь я. – Я охраняю. Разница в том, что спасение подразумевает, что ты жертва. А я не считаю тебя жертвой. Она смотрит на меня. В ее глазах – удивление. Настоящее, неприкрытое. Она не ожидала этого услышать. Никто никогда не говорил ей такого. Все видели в ней сломанную девочку из неблагополучной семьи, которую нужно пожалеть или добить. А я вижу другое. Я вижу выжившую. Ту, кто прошел через ад и не сломался. Как я. – Ладно, – говорит она, отлипая от стены. – Мне пора на пару. – Иди, – я не двигаюсь. Просто смотрю, как она поправляет сумку, как отбрасывает волосы с лица. Она уходит. Я смотрю ей вслед, пока ее фигура не скрывается за дверью корпуса. Потом достаю сигарету, закуриваю и смотрю на серое небо. Мысли текут медленно, обволакивая сознание. Я думаю о Лэйн. О том, как она сказала «расследование – это тоже своего рода расшифровка». О том, как ее глаза загорелись, когда она говорила о процентах и подозрениях. Она увлечена. По-настоящему. И это... красиво. Я никогда не видел ее такой. В школе она была тенью. Пустой оболочкой, которая просто существовала, не жила. А теперь в ней горит огонь. Азарт. Жажда докопаться до истины. И я хочу быть рядом, когда она ее найдет. Хочу видеть ее лицо в тот момент. Хочу, чтобы она посмотрела на меня и сказала: «Я же говорила». Потому что она моя. И ее победы – это мои победы. Даже если она сама еще не до конца это поняла.

POV Малек

Тик-так. Тик-так. Часы на стене отсчитывают секунды с механической неумолимостью. Я сижу в кресле, откинувшись на спинку, и слушаю этот звук. Он успокаивает. Всегда успокаивал. Еще с тех пор, как я был ребенком и прятался в отцовском кабинете, где старые напольные часы отбивали каждый час глухим, протяжным боем. Тогда время казалось вечностью. Сейчас – расходным материалом. Я жду ее. Одри Райт. Моя пациентка. Моя... загадка. Она приходит каждую неделю в одно и то же время. Пунктуальная до скрежета зубов. Садится в кресло напротив, поправляет юбку, складывает руки на коленях и смотрит на меня своими выразительными глазами, в которых плещется смесь дерзости и страха. Она думает, что я не вижу второго. Думает, что ее маска непроницаема. Глупая девочка. Я вижу все. Тик-так. Тик-так. Она войдет с минуты на минуту. Я знаю это так же точно, как то, что солнце взойдет завтра утром. Одри Райт не опаздывает. Опоздание – это потеря контроля, а контроль для нее – единственный способ не рассыпаться на куски. Я понимаю ее. Слишком хорошо понимаю. В дверь стучат. Три коротких, четких удара. Она. – Войдите, – говорю я, и мой голос звучит ровно, спокойно, профессионально. Маска, которую я ношу годами. Дверь открывается, и она входит. Черная водолазка облегает фигуру, подчеркивая каждый изгиб. Юбка-карандаш чуть выше колена. Волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбиваются несколько прядей. Она выглядит... собранной. Контролируемой. Опасной. Но я вижу больше. Я вижу тени под глазами, которые она тщательно замазывала тональным кремом. Вижу, как ее пальцы чуть сильнее, чем нужно, сжимают ремешок сумки. Вижу напряжение в плечах, которое она пытается скрыть за прямой осанкой. – Добрый день, Малек, – говорит она, и ее голос звучит ровно. Почти. Легкая хрипотца выдает усталость. Она плохо спала. Снова кошмары. – Добрый день, Одри, – я киваю на кресло напротив. – Присаживайся. Она садится. Поправляет юбку – машинальный жест, который я замечал уже много раз. Складывает руки на коленях. Поднимает на меня глаза. В них – вызов. Она всегда начинает с вызова. Это ее защита. Ее способ сказать: «Я не сломаюсь. Я не жертва. Я сильная». Я знаю это. Я знаю ее. – Как прошла неделя? – спрашиваю я, откидываясь на спинку кресла. Моя поза открытая, расслабленная. Я не давлю. Никогда не давлю на первой минуте. Даю ей время освоиться, привыкнуть к пространству, к моему присутствию. – Нормально, – говорит она. Стандартный ответ. Безопасный. – «Нормально» – это не ответ, Одри. Мы это уже проходили. Она усмехается. Коротко, почти незаметно. Но я вижу. – Хорошо, – говорит она. – Неделя была... напряженной. – Из-за чего? Она пожимает плечами. Ее взгляд на секунду уходит в сторону – туда, где на стене висят мои часы. Тик-так. Тик-так. Она слушает их так же, как я. Может быть, этот звук успокаивает и ее тоже. – Учеба. Проект с профессором Коллинзом. Вся эта ситуация в академии... – она замолкает, будто решая, сколько можно сказать. – Все нервничают. После того, что случилось с Чейзом. После исчезновения Ади. – Ты боишься? – спрашиваю я прямо. Она смотрит на меня. В ее глазах – что-то мелькает. Тень. Сомнение. Она решает, насколько честной быть. – Иногда, – признается она. – Но я стараюсь не думать об этом. Сосредотачиваюсь на учебе. На проекте. – Это помогает? – Помогает не сойти с ума, – она пожимает плечами. – По крайней мере, пока. Я киваю. Делаю паузу. Тик-так. Тик-так. Она снова смотрит на часы. Эта привычка – смотреть на время, когда нервничаешь, – выдает ее. Она хочет, чтобы сеанс закончился. Или хочет, чтобы он продолжался вечно. Одно из двух. – Расскажи мне о своем теле, – говорю я, меняя тему. Резко. Неожиданно. Я вижу, как она вздрагивает. – Твое тело, Одри. Как ты его чувствуешь? Как ты к нему относишься? Она молчит. Ее пальцы сжимаются на коленях. Я попал в точку. В больную, кровоточащую точку, которую она прячет глубоко внутри. – Я не... – она запинается. – Я не знаю. Нормально. Как все. – Врешь. Она поднимает на меня глаза. В них – злость. И страх. Много страха. – Вы не имеете права... – Имею, – перебиваю я. Мой голос все еще мягкий, но в нем появляется сталь. – Я твой психолог, Одри. Моя работа – задавать неудобные вопросы. И ты знаешь это. Ты сама выбрала эту профессию. Ты понимаешь, зачем я это делаю. Она молчит. Долго. Я жду. Тик-так. Тик-так. Часы на стене отсчитывают секунды ее молчания. – Мое тело... – начинает она, и ее голос звучит глухо. – Я ненавидела его. Долгое время. Отец говорил, что оно грязное. Что женское тело – это сосуд греха. Что любое проявление женственности – это приглашение дьявола. – Она замолкает, глядя в одну точку. Я вижу, как ее глаза стекленеют. Она снова там. В том доме. В том чулане. В том аду. – Когда у меня начались месячные, – продолжает она, – он запер меня в чулане на трое суток. Сказал, что это кара за грехи. Что я должна молиться, чтобы очиститься. Ее голос не дрожит. Она научилась рассказывать это без эмоций. Как будто речь идет о ком-то другом. Защитный механизм. Диссоциация. Я знаю этот прием. Сам использовал его годами. – А теперь? – спрашиваю я. – Как ты относишься к своему телу теперь? – Теперь... – она делает паузу. – Теперь я пытаюсь его полюбить. Или хотя бы принять. Я ношу красивую одежду. Ту, которая мне нравится. Я крашусь. Я... пытаюсь чувствовать себя женщиной. Не сосудом греха. Просто... женщиной. – Получается? – Иногда, – она пожимает плечами. – Когда я смотрю на себя в зеркало и вижу не ту запуганную девочку из чулана, а кого-то... другого. Сильного. Красивого. Способного. – А когда не получается? – Когда кто-то смотрит на меня слишком долго, – ее голос становится тише. – Когда я чувствую на себе взгляд, который раздевает. Когда... когда я вспоминаю, что мое тело все еще не до конца мое. Что где-то глубоко внутри я все еще та девочка, которая верит, что она грязная. Я смотрю на нее. На то, как она сидит – сжавшись, хотя пытается держать спину прямо. На то, как ее пальцы терзают край юбки. На то, как пульсирует жилка на ее шее. Она прекрасна. В своей уязвимости. В своей силе. В своей сломленности, которую она так отчаянно пытается скрыть. Я встаю. Медленно, без резких движений. Подхожу к ней сзади. Она напрягается, но не оборачивается. Доверяет? Или просто замерла в ожидании? Мои руки ложатся на ее плечи. Она вздрагивает. Я чувствую, как напрягаются мышцы под моими ладонями. Теплые. Живые. Настоящие. – Твое тело не грязное, Одри, – говорю я, и мой голос становится ниже, интимнее. – Оно прекрасно. Оно выжило. Оно прошло через ад и не сломалось. Мои пальцы начинают двигаться. Медленно, осторожно, я глажу ее плечи, спускаясь ниже, к рукам. Я чувствую, как под моими ладонями бегут мурашки. Как ее дыхание становится чаще. – Ты сильная, – продолжаю я. Мой голос – почти шепот. – Ты вырвалась. Ты строишь новую жизнь. Ты не позволяешь прошлому определять тебя. Мои руки скользят по ее рукам, спускаясь к локтям, потом снова вверх. Я чувствую каждый изгиб, каждую косточку, каждое сухожилие. Она не двигается. Не дышит. Только сердце колотится где-то в груди – я почти слышу его стук. – Но где-то глубоко внутри, – говорю я, наклоняясь ближе к ее уху, – ты все еще та девочка. Которая верит, что она грязная. Которая боится собственного тела. Которая не позволяет себе чувствовать. Мое дыхание касается ее шеи. Она вздрагивает. Я вижу, как по ее коже бегут мурашки. Вижу, как расширяются ее зрачки. Она боится. И одновременно... хочет. Я чувствую это. Знаю это. – Ты когда-нибудь позволяла себе просто чувствовать? – спрашиваю я. – Без страха. Без стыда. Без голоса отца в голове, который твердит, что ты грешница? – Я... – ее голос срывается. – Я не знаю. – Врешь, – шепчу я. – Знаешь. Просто боишься признаться. Мои руки замирают на ее плечах. Я чувствую, как она дрожит. Мелкой, едва заметной дрожью, которую невозможно контролировать. Она на грани. Между страхом и желанием. Между прошлым и настоящим. Между той девочкой из чулана и женщиной, которой она пытается стать. Я понимаю ее. Слишком хорошо понимаю. В ней живут демоны. Те же, что живут во мне. Мы оба – продукты чужой жестокости. Оба пытаемся казаться нормальными, хотя внутри – выжженная земля. Оба носим маски, которые приросли к лицам так, что уже не отодрать. Она – единственная, кто мог бы понять. Единственная, кто мог бы заглянуть в мою бездну и не отшатнуться. Потому что у нее есть своя бездна. Такая же темная. Такая же глубокая. Эта мысль пьянит. И пугает одновременно. Я убираю руки. Резко. Отхожу на шаг назад. Возвращаюсь в свое кресло. Сажусь, поправляю манжеты рубашки. Возвращаю на лицо профессиональную маску. – На сегодня достаточно, – говорю я. Мой голос снова ровный, спокойный, безэмоциональный. – Ты хорошо поработала, Одри. Она смотрит на меня. В ее глазах – растерянность. И что-то еще. Что-то, от чего у меня внутри все сжимается. – Спасибо, – говорит она. Ее голос дрожит. – Увидимся на следующей неделе, – я киваю на дверь. Она встает. Поправляет юбку. Идет к двери. У самого порога оборачивается. – Малек. – Да? – Вы... – она замолкает, подбирая слова. – Вы странный. Я усмехаюсь. Почти искренне. – Я знаю. Она кивает и выходит. Дверь закрывается. Тишина. Тик-так. Тик-так. Я сижу в кресле и смотрю на дверь, за которой она только что скрылась. Мои пальцы все еще помнят тепло ее плеч. Ее дрожь. Ее страх. Ее желание. Она опасна. Для меня. Для моих планов. Для всего, что я построил. Тик-так. Тик-так. Часы на стене отсчитывают секунды. Время идет. Его все меньше. Скоро все изменится. И я не знаю, смогу ли я защитить ее от того, что грядет. Или она станет очередной жертвой. Одри Райт. Моя пациентка. Моя загадка. Мое отражение в кривом зеркале. Я встаю, подхожу к окну, смотрю на серое небо. Где-то там, за стенами академии, прячется правда. И когда она выйдет наружу, никто не останется прежним. Ни я. Ни она. Ни все остальные. Тик-так. Тик-так.

POV Давид

Вечер. Моя комната тонет в теплом свете настольной лампы. Я сижу за письменным столом, откинувшись на спинку кресла, и смотрю в окно на темнеющее небо. Рабочий день закончился, но мозг все еще прокручивает обрывки лекций, лица студентов, их вопросы. И одно лицо в особенности. Проклятье. Я провожу рукой по волосам, отгоняя непрошеные мысли, и оглядываю свою комнату. Просторная, светлая, совсем не похожая на те клетушки, в которых ютятся студенты. У меня здесь целые апартаменты: большая кровать у стены, застеленная темно-синим покрывалом, пара кресел, книжные полки до потолка, забитые юридической литературой и парой-тройкой детективов для души. На столе – ноутбук, стопка непроверенных работ, кружка с остывшим кофе и пепельница, которую я стараюсь не наполнять слишком часто. Получается так себе. У окна – пара растений, которые каким-то чудом еще живы, учитывая, что я вспоминаю о них раз в неделю. На стенах – пара репродукций: что-то абстрактное, чтобы не отвлекало, и одна черно-белая фотография старого суда, где я когда-то работал. Напоминание о прошлой жизни. О том, кем я был до того, как стал «профессором Коллинзом». Я беру кружку, делаю глоток. Кофе холодный, горький, но мне лень идти за свежим. Мысли снова возвращаются к ней. К ее глазам. К тому, как она смотрит на меня на лекциях – с вызовом, с азартом, с чем-то еще, от чего у меня, сорокалетнего мужика, сносит крышу. Черт. Не сорокалетнего. Тридцать четыре. Еще не старик. Но для нее, девятнадцатилетней, я, наверное, кажусь древним, как те фолианты в библиотеке. Хотя по тому, как она на меня смотрит, не скажешь, что мой возраст ее волнует. В дверь стучат. Три коротких, четких удара. Я хмурюсь. Кого это принесло в такое время? Обычно после восьми меня никто не беспокоит – все знают, что профессор Коллинз либо работает, либо спит, и в обоих случаях его лучше не тревожить. Я встаю, поправляю рубашку (домашнюю, с расстегнутым воротом, потому что имею право на комфорт в собственной комнате) и иду открывать. Щелчок замка. Дверь распахивается. И я теряю дар речи. На пороге стоит Одри Райт. Мои брови сами ползут вверх. Я чувствую, как лицо выдает меня с потрохами, но ничего не могу с этим поделать. Она стоит в коридоре, в мягком свете ламп, и выглядит так, будто сошла со страниц какого-то чертовски дорогого журнала. На ней черное платье. Простое, но облегающее ровно настолько, чтобы свести с ума. Чуть выше колена – достаточно, чтобы были видны стройные ноги, но недостаточно, чтобы назвать это вульгарным. Волосы распущены, шоколадные волны спадают на плечи, и я ловлю себя на мысли, что хочу запустить в них пальцы. На губах – легкий блеск, который делает их еще более... черт. Я отвожу взгляд. – Добрый вечер, профессор Коллинз, – говорит она, и ее голос звучит как мед. Мед с перцем. В нем есть что-то невинное и что-то чертовски опасное одновременно. Она улыбается – дерзко, с вызовом, – и я чувствую, как где-то внутри все сжимается. – Мисс Райт, – мой голос, к счастью, звучит ровно. Годы адвокатской практики не прошли даром. – Чем обязан? – Извините за столь поздний визит, – она переступает с ноги на ногу, и я замечаю в ее руках папку. – Я буквально на минуту. Занести задания по проекту. Забыла передать их вам вчера. Она протягивает мне папку. Я беру ее, но не открываю. Что-то мне подсказывает, что причина ее визита не только в этом. Что-то в ее глазах. В том, как она смотрит на меня – слишком прямо, слишком смело для студентки, которая «просто забыла передать задания». – Входи, – говорю я, отступая в сторону. Она проходит внутрь, и я закрываю дверь. Щелчок замка звучит как-то слишком громко в тишине комнаты. Или это мое воображение разыгралось. Одри оглядывается. Ее взгляд скользит по книжным полкам, по столу, по кровати (на которой она задерживается на долю секунды дольше, чем нужно), по окну, за которым уже совсем стемнело. Она изучает мое пространство с тем же вниманием, с каким изучает материалы дела на лекциях. Как будто собирает улики. Как будто пытается понять, кто я на самом деле. А я смотрю на нее. На то, как она двигается – плавно, уверенно, с той особой грацией, которая бывает у людей, знающих себе цену. На то, как свет лампы падает на ее волосы, создавая золотистый ореол. На то, как ее пальцы касаются корешков книг – легко, почти невесомо. Мне тридцать четыре. Ей девятнадцать. Это неправильно. Это чертовски неправильно. Я ее преподаватель. Она моя студентка. Первокурсница, мать ее. Между нами пропасть в пятнадцать лет. Когда я заканчивал школу, она еще пешком под стол ходила. Когда я выигрывал свои первые дела в суде, она, наверное, только училась читать. Я никогда не смотрел на студенток. Никогда. За два года преподавания в этой академии у меня были десятки симпатичных девушек на лекциях, и ни одна не вызывала ничего, кроме профессионального интереса. Я думал, у меня иммунитет. Думал, что я слишком стар для этих игр. Думал, что мои... предпочтения лежат в другой плоскости. А потом появилась она. Одри Райт. Со своим дерзким взглядом, острым умом и способностью отвечать на каверзные вопросы так, что у меня самого челюсть отвисает. Она – единственная, кто заставляет меня забыть о разнице в возрасте. Единственная, кто заставляет меня чувствовать себя не профессором, а просто мужчиной. Может, у меня врожденные странные фетиши? Может, я просто стареющий идиот, который падок на молодость и дерзость? Но нет. Я знаю, что нет. В ней есть что-то особенное. Что-то, чего я не встречал ни в ком другом. Какая-то смесь уязвимости и силы, невинности и порочности, которая сводит с ума. Она кладет папку на стол. Чуть пренебрежительно, как будто это не имеет значения. Как будто папка – всего лишь предлог. И я знаю, что так и есть. А потом она подходит ко мне. Близко. Слишком близко. Ее рука ложится на мою грудь – теплая, легкая, – и я чувствую, как сердце пропускает удар. – На самом деле, мистер Коллинз, – говорит она, и ее голос становится ниже, интимнее. – Я здесь не только из-за заданий. – Я догадался, – мой голос звучит хрипло. Я сглатываю. – Видите ли, – она смотрит мне прямо в глаза, и в ее взгляде – вызов. – В рамках нашего проекта по психологии свидетелей я решила провести... личное исследование. – Личное исследование? – я приподнимаю бровь. – Да, – она кивает. – Меня интересует феномен когнитивного диссонанса между социально приемлемым поведением и латентными желаниями индивида. В частности, я изучаю, как подавленные в раннем возрасте проявления сексуальности влияют на формирование паттернов поведения во взрослом возрасте. И, как часть этого исследования, я хочу... изучить границы собственного восприятия. Свои желания. Реакции своего тела на определенные стимулы. Я перевариваю ее слова. Мозг, привыкший к юридическим и психологическим терминам, мгновенно переводит этот наукообразный поток на человеческий язык. Она говорит, что исследует свою сексуальность. Свои желания. Свое тело. И, судя по тому, что она стоит сейчас в моей комнате, положив руку мне на грудь, в этом исследовании я должен сыграть не последнюю роль. Черт. Черт, черт, черт. Я сощуриваю взгляд. Перехожу на «ты» – потому что сейчас это уже не отношения профессора и студентки. Сейчас это что-то другое. Что-то, чему я пока не могу дать название. – Чего ты хочешь, Одри? – спрашиваю я прямо. Мой голос низкий, серьезный. Без игр. Без недомолвок. Она смотрит на меня. В ее глазах – огонь. Тот самый, который я видел на лекциях, когда она отвечала на мои провокационные вопросы. Но сейчас он горит ярче. Жарче. Опаснее. Она встает на носочки. Тянется вверх, пытаясь хоть немного сравняться со мной в росте. Ее лицо оказывается совсем близко. Я чувствую ее дыхание на своих губах. Вижу каждую ресничку, каждую золотистую искорку в ее глазах. Ее губы приоткрываются. Она собирается что-то сказать. Или сделать. И я, черт возьми, не знаю, смогу ли я остановиться, если она это сделает. Тук-тук-тук. Стук в дверь разрывает тишину, как выстрел. Одри вздрагивает, отступает на шаг. Ее лицо искажает досада – чистая, неприкрытая, почти детская. Она смотрит на дверь с такой ненавистью, будто та лично оскорбила всю ее семью до седьмого колена. Я выдыхаю. Не знаю, с облегчением или с разочарованием. – Иди в ванную, – говорю я тихо, кивая в сторону двери в углу комнаты. Она смотрит на меня. В ее глазах – вопрос. И разочарование. Много разочарования. – Быстро, – добавляю я, и она, наконец, двигается с места. Одри скрывается за дверью ванной как раз в тот момент, когда стук повторяется – на этот раз более настойчивый. Я поправляю рубашку, провожу рукой по волосам, пытаясь придать себе максимально незаинтересованный вид. Получается так себе. Открываю дверь. На пороге стоит Маркус – преподаватель с кафедры истории, мужик лет пятидесяти, с вечно недовольным лицом и привычкой появляться в самый неподходящий момент. Сегодня он, кажется, превзошел самого себя. – Давид, – говорит он, кивая. – Извини за поздний визит. – Ничего, – отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Что-то срочное? – Да нет, просто хотел уточнить насчет завтрашнего собрания кафедры. Ты будешь? Я мысленно закатываю глаза. Собрание кафедры. Он приперся в девять вечера, чтобы спросить про собрание кафедры. Которое состоится завтра в десять утра, о чем было объявлено еще неделю назад, и мое присутствие там обязательно, потому что я, мать его, член этой кафедры. – Буду, – говорю я. – Как и все. – Отлично, отлично, – он кивает, но не уходит. Вместо этого он заглядывает мне за плечо, оглядывая комнату. – А я смотрю, у тебя свет горит допоздна. Работаешь? – Готовлюсь к лекциям, – вру я, не моргнув глазом. – Похвально, похвально, – он снова кивает. – Молодежь сейчас такая... сложная. Требует особого подхода. – Есть такое, – соглашаюсь я, мысленно молясь, чтобы он поскорее ушел. Одри в ванной. В моей ванной. В моей комнате. Вечером. Если Маркус узнает... Нет, он не узнает. Потому что я не дам ему повода. – Ладно, не буду отвлекать, – говорит он наконец, и я готов расцеловать его за эти слова. – Увидимся завтра. – Увидимся. Он уходит. Я закрываю дверь. Прислоняюсь к ней спиной и выдыхаю. Сердце колотится где-то в горле. Я чувствую себя подростком, которого чуть не застукали родители. В мои-то годы. Стыдно. И смешно. И чертовски волнующе. Я смотрю на дверь ванной. Она все еще закрыта. Одри там. Ждет. И я не знаю, что буду делать, когда она выйдет. Продолжим то, на чем остановились? Или я, как ответственный взрослый, скажу, что это была ошибка, и отправлю ее в общежитие? Кого я обманываю. Никакой я не ответственный взрослый. Я мужчина, который хочет девушку, и эта девушка сейчас в моей ванной, и она пришла сюда сама, и она сказала, что хочет исследовать свои желания. Со мной. Черт. Черт, черт, черт. Я отлипаю от двери, подхожу к столу, беру кружку с остывшим кофе. Делаю глоток. Горький. Холодный. Отрезвляющий. Не помогает. Я смотрю на дверь ванной и жду. Проходит минута. Две. Тишина. Она не выходит. Ждет. Испытывает мое терпение. Или просто дает мне время одуматься, выставить ее за дверь, сделать вид, что ничего не было. Умная девочка. Она знает, что я не выставлю. Я отставляю кружку с остывшим кофе и иду к двери ванной. Шаги медленные, размеренные. Я даю себе время передумать. Не передумываю. Моя рука ложится на ручку, поворачивает. Дверь открывается. Она стоит у раковины, прислонившись бедрами к краю. Свет здесь ярче, чем в комнате, и я вижу каждую деталь: влажный блеск ее глаз, легкий румянец на щеках, приоткрытые губы. Она смотрит на меня снизу вверх, и в этом взгляде – вызов. Ожидание. Голод. Тот же, что пожирает меня изнутри последние несколько месяцев. Я делаю шаг. Еще один. Оказываюсь вплотную. Мои руки ложатся на ее талию, притягивают к себе. Она не сопротивляется. Наоборот, подается вперед, прижимается всем телом, и я чувствую каждый изгиб, каждую линию, каждую чертову косточку под тонкой тканью платья. – Как ты вообще сюда пробралась в девять вечера, Одри? – мой голос низкий, хриплый. Я наклоняюсь к ее уху, и мои губы почти касаются кожи. Она ухмыляется. Я чувствую это движение – ее губы растягиваются в усмешке, и это ощущение отдается где-то внизу живота. – Когда твоя подруга – дочь ректора, – говорит она, и ее голос звучит почти лениво. – Тебе открыты многие двери. Дочь ректора. Вики Уокер. Конечно. Я должен был догадаться. Эта академия – вотчина Уокер, и дружба с наследницей дает привилегии, о которых обычные студенты могут только мечтать. Включая доступ в преподавательское крыло после комендантского часа. Но я знаю, что дело не только в Вики. Одри Райт – не та, кто будет использовать связи подруги ради мимолетного каприза. Она пришла сюда не потому, что могла. Она пришла, потому что хотела. Потому что планировала. Потому что просчитала каждый шаг, каждое слово, каждое гребаное движение. В ней есть что-то загадочное. Что-то, что я не могу расшифровать, сколько бы ни пытался. Она как шифр, к которому нет ключа. Как дело, в котором все улики указывают в разные стороны. Она говорит одно, но я вижу – за словами скрывается что-то еще. Что-то темное. Что-то, что она прячет глубоко внутри. Мне хочется доставать это из нее. Аккуратно, пинцетом, как опытный следователь достает улики с места преступления. Слой за слоем, секрет за секретом. Узнать, что сделало ее такой. Что за демоны живут в этой красивой голове. Что заставляет ее смотреть на меня так, будто я – единственное, что имеет значение. А иногда мне хочется сорваться. Забыть про пинцет и аккуратность. Просто вывернуть ее наизнанку, вытрясти все секреты разом, добраться до самой сути, до того, что скрывается под маской дерзкой, уверенной в себе девчонки. Она смотрит на меня. Ждет. Ее глаза – глубокие, шоколадные, с золотистыми искорками – изучают мое лицо так же внимательно, как я изучаю ее. Мы играем в гляделки. Кто первый моргнет? Кто первый сделает шаг? – Поцелуй уже меня, профессор, – шепчет она. Ее голос – как расплавленный шоколад. Густой, сладкий, обволакивающий. – Хватит смотреть с таким отчаянным голодом. Я усмехаюсь. Отчаянный голод. Она попала в точку. Именно это я и чувствую. Голод. Отчаянный, всепоглощающий, дикий. Голод, который не утолить едой, сном или работой. Голод, который можно утолить только ею. – Ты точно в полной мере осознаешь, что мы делаем, ведьмочка? – спрашиваю я, и мой голос звучит ниже, опаснее. Она не отвечает. Вместо этого ее рука поднимается, касается моих волос. Пальцы зарываются в кудри, слегка тянут, и я чувствую, как по телу пробегает дрожь. Она гладит меня – медленно, изучающе, как будто запоминает текстуру. Ее глаза следят за движением собственной руки, а потом возвращаются к моему лицу. И она облизывает губы. Медленно. Кончиком языка проводит по нижней губе, оставляя влажный след. Ее глаза не отрываются от моих. Вызов. Приглашение. Обещание. Этого достаточно. Я срываюсь. Мои руки сжимают ее талию, притягивают ближе, вжимают в себя так, что между нами не остается и миллиметра. Одна рука поднимается к ее затылку, пальцы зарываются в волосы, фиксируют, не давая отстраниться. Мои губы находят ее – и мир перестает существовать. Это не нежный поцелуй. Не осторожный, не пробный. Я целую ее так, как хотел все эти месяцы – жадно, глубоко, властно. Мой язык врывается в ее рот, не спрашивая разрешения, и она отвечает. Всегда отвечает. Ее язык встречается с моим, танцует, борется, сдается. Она стонет мне в губы. Тихий, сдавленный звук, который проникает под кожу, растекается по венам огнем. Моя рука на ее талии сжимается сильнее, пальцы впиваются в ткань платья, сминают, оставляют складки. Я хочу разорвать его. Хочу добраться до кожи. Хочу чувствовать ее всю, без преград, без барьеров. Ее руки обвивают мою шею, притягивают ближе. Она встает на носочки, пытаясь достать до меня, и я наклоняюсь, позволяя ей это. Наши тела прижаты друг к другу, и я чувствую каждую клеточку. Жар ее кожи даже сквозь ткань. Бешеный стук ее сердца – или это мое? Быстрое, сбивчивое дыхание, которое смешивается с моим. Я целую ее и чувствую, как внутри что-то рушится. Стены, которые я строил все эти месяцы. Правила, которые я себе устанавливал. «Она студентка. Она первокурсница. Ей девятнадцать. Это неправильно». Все это летит к чертям, разбивается вдребезги о реальность ее губ, ее рук, ее тела, прижатого к моему. Она кусает мою нижнюю губу. Легко, дразняще. Я рычу в ответ, углубляю поцелуй, становлюсь жестче. Я хочу, чтобы она запомнила этот момент. Запомнила, каково это – быть со мной. Запомнила, что она моя. Даже если я не имею права так думать. Мои губы отрываются от ее рта, скользят по подбородку, по шее. Я целую ее там, где бьется пульс – быстрый, испуганный, живой. Она жива. Она здесь. Со мной. И это самое прекрасное и самое ужасное, что случалось со мной за долгое время. – Профессор... – выдыхает она, и это слово в ее устах звучит как непристойность. Как что-то запретное, порочное, от чего кровь закипает еще сильнее. – Давид, – поправляю я, не отрываясь от ее шеи. – Для тебя – Давид. – Давид, – повторяет она, и мое имя в ее голосе – как музыка. Как самая прекрасная мелодия, которую я когда-либо слышал. Я снова целую ее в губы. На этот раз – медленнее. Глубже. Я смакую ее, наслаждаюсь каждым мгновением. Мои руки гладят ее спину, спускаются ниже, к бедрам, сжимают, притягивают еще ближе. Я чувствую, как она дрожит. Как ее пальцы впиваются в мои плечи. Как ее дыхание становится прерывистым. Она прекрасна. В своей уязвимости. В своей силе. В своей дерзости, которая привела ее сюда, в мою ванную, в девять вечера, когда весь мир спит, а мы вдвоем рушим все возможные правила. Я отстраняюсь ровно настолько, чтобы посмотреть ей в глаза. Они затуманены, губы припухли от поцелуев, щеки горят. Она тяжело дышит, и ее грудь вздымается под тонкой тканью платья. – Ведьмочка, – говорю я, и в моем голосе – смесь восхищения и обреченности. – Ты хоть понимаешь, что ты со мной делаешь? Она улыбается. Медленно, довольно, как кошка, которая только что добралась до сметаны. – Примерно то же, что и ты со мной, Давид. Я качаю головой. Она невозможна. Опасна. Прекрасна. И я, кажется, пропал окончательно и бесповоротно. – Нам нужно остановиться, – говорю я, хотя мои руки все еще сжимают ее бедра. – Пока я еще могу мыслить здраво. – А ты хочешь остановиться? – спрашивает она, и в ее голосе – вызов. Она знает ответ. Всегда знает. – Нет, – признаюсь я. – Не хочу. – Тогда не останавливайся. Она тянется ко мне, и я снова целую ее. Потому что не могу иначе. Потому что она – мое наваждение, моя погибель, мое спасение. Потому что впервые за долгие годы я чувствую себя живым. И мне плевать на последствия. По крайней мере, сейчас. В кармане ее платья что-то вибрирует. Телефон. Резкий, противный звук разрывает тишину ванной, как сигнал тревоги. Одри нехотя отстраняется от меня, и я чувствую потерю ее тепла почти физически. Она отходит на шаг, достает телефон, смотрит на экран. И бледнеет. Всего на секунду. На одну крошечную, почти незаметную секунду ее лицо становится белым как мел. Кровь отливает от щек, глаза расширяются, и в них мелькает что-то, от чего у меня внутри все сжимается. Страх. Чистый, животный, неприкрытый страх. А потом она берет себя в руки. Собирается, как по щелчку. Маска возвращается на место – дерзкая, уверенная, непроницаемая. Она поднимает на меня глаза и говорит: – Э-э, Вики написала. Что-то срочное. Мне надо бежать. Ложь. Очевидная, неприкрытая, почти оскорбительная в своей прозрачности. Вики Уокер. Срочное. В десять вечера. После того, как она сама сказала, что подруга помогла ей пробраться сюда. Если бы это было что-то действительно срочное, Вики написала бы раньше. Или позвонила бы. Или пришла бы сама, учитывая, что она дочь ректора и может ходить где угодно. Но Одри не звонили. Ей написали. И она побледнела. И теперь врет мне в лицо, глядя прямо в глаза, с той самой дерзкой уверенностью, которая обычно так меня восхищает, а сейчас вызывает только желание вырвать у нее телефон и посмотреть, что там было на самом деле. Я не делаю этого. Потому что мы и так переступили все возможные границы. Я – ее преподаватель, она – моя студентка, мы только что целовались в моей ванной, и если я сейчас начну требовать показать телефон, это будет уже не просто нарушение этики. Это будет... что-то другое. Что-то, на что я пока не готов. Кровь все еще бурлит в венах после поцелуя. Член пульсирует в брюках, болезненно напоминая о том, что мы не закончили. Что я хочу ее. Сейчас. Здесь. Немедленно. Что я готов наплевать на все правила, на всю этику, на последствия – только бы она осталась. Только бы я мог продолжить то, что мы начали. Но я молчу. Смотрю на нее с прищуром, пытаясь прочитать то, что она так старательно прячет. Бесполезно. Она – закрытая книга. Шифр без ключа. Она выходит из ванной. Я иду за ней. Мои шаги тяжелые, неохотные. Каждая клеточка тела кричит: «Останови ее. Не отпускай. Узнай, что случилось». Но я не останавливаю. Я адвокат. Я умею ждать. Умею собирать информацию по крупицам, не спугивая свидетеля. Она подходит к входной двери, приоткрывает ее, выглядывает в коридор. Убеждается, что никого нет. Потом оборачивается ко мне и шепчет: – Это был приятный эксперимент, мистер Коллинз. Встретимся с вами завтра. Ее голос – легкий, почти игривый. Как будто ничего не случилось. Как будто она не побледнела минуту назад. Как будто она не врет мне в лицо. Как будто между нами не было того, что было. Я продолжаю смотреть на нее с прищуром. Мой взгляд говорит: «Я знаю, что ты врешь. Я знаю, что что-то случилось. И я узнаю, что именно. Не сегодня. Но узнаю». Она видит это. Понимает. И все равно улыбается своей дерзкой улыбкой, которая сводит меня с ума. – Жди меня внизу, – говорю я. Мой голос звучит ровно, но в нем – сталь. – Я провожу тебя. Сейчас небезопасно. Что-то в ее взгляде меняется. Теплеет. На секунду маска дает трещину, и я вижу там... облегчение? Благодарность? Что-то, от чего у меня внутри все переворачивается. Она кивает и исчезает за дверью. Я остаюсь один. Выдыхаю. Провожу рукой по волосам, пытаясь привести мысли в порядок. Бесполезно. Они скачут, как бешеные: ее губы, ее кожа, ее ложь, ее страх, ее облегчение, когда я сказал, что провожу. Я иду к шкафу, достаю чистую рубашку, свитер, переодеваюсь. Движения механические, мысли далеко. Застегивая пуговицы, я бросаю взгляд на стол. Фотография. Старая, в деревянной рамке. Мама. Лили Коллинз. На этом снимке ей около сорока – она сидит в саду, в своем любимом кресле-качалке, и улыбается. Ее глаза – те же серо-зеленые, что и у меня, – смотрят прямо в объектив. В них столько света, столько тепла, что даже сейчас, спустя годы, я чувствую его. Рак. Он забрал ее медленно, мучительно, по кусочку. Отец – судья Джефф Коллинз, человек, которого я презираю всей душой, – использовал ее болезнь как рычаг давления. «Ты сделаешь то, что я скажу, или я перестану оплачивать лечение». И я сделал. Защищал виновного. Потому что она не заслуживала смерти. Потому что она была единственным светлым пятном в моей жизни. Я смотрю на фотографию и думаю: что бы она сказала, если бы увидела меня сейчас? Если бы узнала, что я, тридцатичетырехлетний мужик, преподаватель, целовался в ванной с девятнадцатилетней студенткой? Что я хочу ее так, что готов забыть обо всем? Что я позволяю ей врать мне в лицо и ничего не делаю? Наверное, она бы улыбнулась. Своей мягкой, понимающей улыбкой. И сказала бы: «Давид, ты всегда был слишком серьезным. Может, пришло время немного пожить для себя?» А может, и нет. Может, она бы покачала головой и сказала: «Она же еще ребенок. Что ты творишь?» Я не знаю. И никогда не узнаю. Потому что ее больше нет. Есть только эта фотография, пылящаяся на столе, и воспоминания, которые с каждым годом становятся все более размытыми. Я отвожу взгляд от снимка, заканчиваю одеваться и выхожу из комнаты. Коридор пуст. Тусклые лампы отбрасывают желтые круги на пол. Я иду быстро, но без спешки. Спускаюсь по лестнице, выхожу в холл. За углом, у выхода во внутренний двор, стоит она. Одри. Прислонилась к стене, скрестив руки на груди. В полумраке ее лицо кажется еще более загадочным. Она смотрит на меня, и в ее глазах – та самая смесь дерзости и чего-то еще, чего я не могу расшифровать. – Долго вы, профессор, – говорит она, и в ее голосе – легкая насмешка. – Я уже начала замерзать. – Надо было одеваться теплее, – парирую я, подходя ближе. – Хотя это платье... черт, в этом платье ты могла бы растопить ледник. Она усмехается. – Комплименты? От вас? Я польщена. – Это не комплимент. Это констатация факта. Мы выходим во двор. Холодный воздух обжигает лицо, и я вижу, как Одри ежится. Мне хочется накинуть на нее свой пиджак, но я сдерживаюсь. Мы и так перешли границу. Не стоит добавлять еще и это. – Значит, Вики написала что-то срочное, – говорю я, и мой голос звучит буднично, почти лениво. – Надеюсь, ничего серьезного? Не то чтобы я верил в эту версию, но интересно, насколько далеко ты готова зайти в своей лжи. Она бросает на меня быстрый взгляд. Усмехается. – Вы мне не верите, профессор? – Я адвокат, Одри. Я отличаю правду от лжи лучше, чем кто-либо в этой академии. И твоя ложь была... скажем так, на троечку. Могла бы и постараться. – Троечка? – она делает вид, что оскорблена. – Я думала, хотя бы на четверку. – Для четверки нужно было придумать что-то более правдоподобное. Например, что Лэйн нашла очередную улику и вы все собираетесь в комнате, чтобы обсудить. Или что Агата устроила внеплановую вечеринку. Или что... – Ладно, ладно, – она поднимает руки, сдаваясь. – Признаю, импровизация – не мой конек. Я больше по части планирования. – Это заметно, – я киваю. – Твой визит ко мне был явно спланирован. Наряд, время, предлог с папкой. Все продумано. Кроме момента с телефоном. Она молчит. Мы идем по аллее, и я вижу, как она кусает губу – привычка, которую я замечал на лекциях, когда она обдумывает сложный вопрос. – Я не буду спрашивать, что было в том сообщении, – говорю я. – Пока. Но учти: я не люблю, когда мне врут. Особенно те, кто... – я замолкаю, подбирая слова. – Особенно те, кто мне небезразличен. Она смотрит на меня. В ее глазах – удивление. И что-то еще. Что-то теплое. – Небезразлична? – переспрашивает она. – Я думал, это очевидно, – я пожимаю плечами. – Я не целуюсь в ванной с теми, кто мне безразличен. У меня, знаешь ли, есть стандарты. Она смеется. Коротко, но искренне. Этот смех – как глоток свежего воздуха. – Стандарты, – повторяет она. – Значит, я соответствую вашим стандартам, профессор? – Давид. – Давид, – поправляется она. – Я соответствую твоим стандартам? – Более чем, – отвечаю я. – Хотя твоя способность врать требует доработки. – Я буду практиковаться. – Не сомневаюсь. Мы подходим к общежитию «Северное сияние». Окна горят теплым светом, где-то слышна музыка, смех. Обычная студенческая жизнь. А мы стоим в тени, скрытые от посторонних глаз, и я чувствую, как между нами все еще вибрирует напряжение. То, что осталось после ванной. То, что никуда не делось. – Спасибо, что проводил, – говорит Одри. Ее голос тихий, почти интимный. – И за то, что не стал допрашивать. – Я же сказал: я умею ждать, – я смотрю на нее. – Но не думай, что я забыл. Я адвокат. Я всегда довожу дела до конца. – Я запомню, – она кивает. Мгновение тишины. Она смотрит на меня, я смотрю на нее. Воздух между нами искрит. – Спокойной ночи, Давид, – говорит она наконец. – Спокойной ночи, ведьмочка. Она улыбается – той самой дерзкой улыбкой, которая сводит меня с ума, – и скрывается за дверью общежития. Я остаюсь стоять в темноте, глядя ей вслед. Потом достаю сигарету, закуриваю и смотрю на звезды, которых не видно за тучами. Кто-то написал ей что-то, от чего она побледнела. Кто-то, кто вызывает у нее страх. И она не хочет, чтобы я знал. Или не может рассказать. Это бесит. И интригует. И заставляет меня хотеть защитить ее еще больше. Я делаю последнюю затяжку, тушу сигарету и иду обратно. Завтра будет новый день. Завтра я снова увижу ее на лекции. Завтра я начну распутывать этот клубок. А пока – нужно как-то уснуть с мыслями о ней. О ее губах. О ее коже. О ее лжи, которую я обязательно раскрою. Чертова ведьмочка. Что же ты со мной делаешь?