Элизиум

POV Эзра

Ланч. Столовая гудит, как улей, – студенты жуют, болтают, смеются, делают вид, что учатся. Ведут себя так, будто в академии не происходит чёрт знает что. Будто не осознают, что тот, кто замешан в этом, находится совсем близко, вероятно, среди нас. Будто всё хорошо и жизнь прекрасна. Самый настоящий самообман. Но я их понимаю. Так легче. Только жаль, что проблема не исчезает от того, что ты её не замечаешь или стараешься делать вид, будто она не касается тебя вовсе. Кого угодно, но только не тебя. Я сижу за своим обычным столом в углу, откуда открывается идеальный обзор на весь зал, и наблюдаю. Это мое любимое занятие – наблюдать. Особенно когда объект наблюдения – Агата Харрис. Она сидит за столом со своими подружками – Вики, Лэйн, Одри – и что-то оживленно обсуждает. Ее руки летают в воздухе, иллюстрируя какую-то историю, глаза горят, а смех разносится по всей столовой, заставляя нескольких парней за соседним столом оборачиваться. Я их понимаю. Сам такой. Но я вижу больше, чем они. Не только чертовски привлекательную девушку, с которой хочется запереться в комнате и не выходить несколько суток, воплощая самые заветные желания. Нет. Не только это. Я вижу, что не всегда ее улыбка доходит до глаз. Что в какие-то моменты она замолкает на полуслове, и ее взгляд уходит в сторону, становясь отсутствующим, потерянным. Что она теребит край рукава, когда думает, что никто не смотрит. Я смотрю. Всегда смотрю. Вики сидит с идеальной осанкой, но я замечаю, как она периодически трет виски – голова болит, очевидно. После той сцены с Люцифером она держится, но я вижу трещины в ее броне. Лэйн, как обычно, молчалива, но ее пальцы сжимают вилку чуть сильнее, чем нужно, а взгляд постоянно сканирует помещение – ищет угрозу. Привычка, выработанная годами. Одри пытается шутить и поддерживать беседу, но тени под ее глазами становятся все заметнее, несмотря на тонны тонального крема. Их всех истощает текущая ситуация. Ади пропал. Угрозы приходят на телефон Одри. Манекенщик где-то рядом. А они сидят здесь, в столовой, и делают вид, что все нормально. Едят сэндвичи, обсуждают преподавателей, смеются над шутками Агаты. Моя Агата. Которая смеется громче всех, хотя внутри, я знаю, ей тоже страшно. Которая пытается разрядить обстановку, хотя сама едва держится. Которая носит кулон, подаренный мной, и каждый раз, когда я вижу его на ее шее, что-то внутри меня сжимается от собственнического удовольствия. Я встаю. Поправляю рубашку – темную, идеально отглаженную, с расстегнутой верхней пуговицей, потому что я не варвар, чтобы душить себя галстуком в обед. Иду к их столу. Медленно, не спеша, позволяя себе наслаждаться моментом. Она еще не видит меня. Ее спина повернута ко мне, и я могу рассмотреть каждую деталь: темные волосы, собранные в небрежный хвост, изящный изгиб шеи, цепочку кулона, исчезающую под воротником свитера. Я подхожу вплотную. Наклоняюсь, кладу подбородок ей на макушку – она пахнет чем-то цветочным, легким, сводящим с ума. Мои руки ложатся на стол по обе стороны от нее, заключая в клетку. Не грубую, но ощутимую. Она замирает. Я чувствую, как напрягаются ее плечи – на секунду, а потом расслабляются. Она знает, что это я. Узнала по запаху, по прикосновению, по чему-то еще – тому, что между нами, чему я пока не дал названия. – Дамы, – говорю я, и мой голос звучит лениво, почти мурлыкающе. – Вы не против, если я украду вашу подругу? – Вообще-то она наша, – говорит Одри, скрещивая руки на груди. Она поднимает на меня глаза. В них – веселье, смешанное с вызовом. – У нас на нее эксклюзивные права. – Эксклюзивные права? – я приподнимаю бровь. – И где же договор? Я юрист, мисс Райт, я такое с ходу оспорю в суде. – В суде? – Одри усмехается. – Вы даже исковое заявление не составите без ее согласия, а она, – она кивает на Агату, – нас не предаст. Правда, Агата? Агата под моим подбородком ерзает, пытаясь повернуть голову. Я не даю – просто сильнее прижимаюсь подбородком к ее макушке. – Я вообще-то сама могу решать, – говорит она, и в ее голосе – смесь возмущения и смеха. – Я не собственность. – Конечно, не собственность, – соглашаюсь я. – Ты сокровище. А сокровища, как известно, крадут. Я, как уважаемый... ладно, не очень уважаемый, но очень обаятельный представитель своей профессии, просто следую исторической традиции. Вики, которая все это время молчала, потирая виски, поднимает голову. – Забирай ее уже, – говорит она, и в ее голосе – искренняя усталость. – У меня голова гудит так, будто там оркестр репетирует похоронный марш. – Вики! – Агата наконец выворачивается из-под моего подбородка и смотрит на подругу с притворным возмущением. – Я злопамятна. Очень. Ты это знаешь. Я запомню это предательство. – Запоминай, – Вики отмахивается, как от назойливой мухи. – У меня в голове и так слишком много всего, чтобы еще переживать о твоей злопамятности. – Это ты зря, – Агата качает головой. – Моя злопамятность – это серьезно. Я могу, например, спрятать твои любимые туфли. Или переставить будильник на час раньше. Или... – Все, все, – Вики поднимает руки, сдаваясь. – Я беру свои слова обратно. Ты не предательница. Ты лучшая подруга. А теперь иди уже, пока у меня голова не взорвалась от ваших нежностей. Я усмехаюсь. Вики Уокер – единственная, кто может говорить со мной в таком тоне и оставаться при этом в живых. Ладно, шучу. Я не убиваю людей. По крайней мере, не физически. Репутацию – да. Самооценку – случалось. Но это другое. Я выпрямляюсь, беру Агату за плечи и поднимаю со стула. Она ойкает, но не сопротивляется. Мои руки скользят по ее плечам, по спине, и я чувствую, как она расслабляется под моими ладонями. Доверяет. Это пьянит больше любого алкоголя. – Идем, сокровище, – говорю я, увлекая ее к выходу. – У меня есть кое-что интересное. – Что? – она пытается обернуться, но я не даю, просто подталкиваю вперед. – Увидишь. Я почти несу ее на руках. Ну, не совсем несу – но мои руки крепко держат ее за плечи, направляя, и ее ноги едва касаются пола. Она смеется, пытается вырваться, но я держу крепко. Мне нравится чувствовать ее такой – живой, теплой, настоящей. Мне нравится, что она позволяет мне это. Мы выходим из столовой в коридор. Здесь тише, только наши шаги отдаются эхом от каменных стен. Я отпускаю ее плечи, но беру за руку. Ее пальцы переплетаются с моими – машинально, как будто это самое естественное в мире. – Куда мы идем? – спрашивает она. – Ко мне. – К тебе? – она приподнимает бровь. – И что там такого интересного? – Книги, – отвечаю я. – Я притащил из библиотеки целую стопку. Те, что могут помочь нам в нашем маленьком расследовании. – Ты? – она смотрит на меня с недоверием. – Притащил книги? Из библиотеки? Добровольно? – Я полон сюрпризов, – я пожимаю плечами. – И потом, мне не нравится, когда кто-то угрожает людям, которые мне... небезразличны. Она молчит, но я вижу, как уголки ее губ приподнимаются. Ей приятно. Хорошо. Я хочу, чтобы ей было приятно. Хочу видеть эту улыбку – настоящую, доходящую до глаз, – как можно чаще. Мы подходим к моей комнате. Я открываю дверь, пропускаю ее вперед. – Добро пожаловать в мое скромное жилище, – она входит и замирает на пороге, оглядываясь. Я понимаю ее реакцию. Моя комната – это не типичная студенческая берлога с грязными носками на люстре и горой пивных банок в углу. Я не типичный студент. Комната просторная – одна из привилегий переведенного студента, за которого отец заплатил достаточно, чтобы ректор закрыла глаза на некоторые... неудобства моего прошлого. У окна – большое кресло, обитое темно-зеленым бархатом, с высокой спинкой, в котором так удобно читать по вечерам. Рядом – торшер с мягким, теплым светом. Кровать застелена темно-синим покрывалом, подушки взбиты идеально – я терпеть не могу беспорядок. Вдоль стены – книжные полки, забитые не только учебниками по криминологии и праву, но и томами классической литературы, философии, истории. Я собираю их не для галочки – я действительно читаю. В моем распоряжении было много одиноких вечеров в детстве, и книги стали единственным спасением от тишины пустого дома. На столе – ноутбук, стопка бумаг, несколько ручек, выровненных по линейке (да, у меня легкая одержимость порядком), и та самая стопка книг из библиотеки. На стенах – пара репродукций: Караваджо, Рембрандт, игра света и тени. Люблю контрасты. В углу – виолончель в чехле. Я не афиширую, что играю, но иногда, когда совсем тоскливо, достаю ее и позволяю музыке заполнить пустоту. – Это... – Агата оглядывается, подбирая слова. – Неожиданно. – Что именно? – я прикрываю дверь и прислоняюсь к косяку, скрещивая руки на груди. – Все, – она поворачивается ко мне. – Я ожидала увидеть что-то более... брутальное. Или хаотичное. Или... – Или что? – я приподнимаю бровь. – Комнату серийного убийцы с фотографиями жертв на стенах? – Ну... – она делает неопределенный жест. – Типа того. – Агата, – я качаю головой с притворной обидой. – Ты меня ранишь. Я, конечно, тот еще мерзавец, но у меня есть вкус. И стиль. И я не убиваю людей. По крайней мере, не в этой комнате. Она смеется. Тот самый смех, от которого у меня внутри все теплеет. Я отлипаю от косяка, подхожу к столу, беру стопку книг и плюхаюсь в кресло. Агата садится на подлокотник – не на кровать, не на стул, а именно на подлокотник моего кресла, близко, но не вплотную. Она все еще держит дистанцию. Или делает вид. – Итак, – говорю я, раскладывая книги на коленях. – Вот что мне удалось нарыть. «История серийных убийств на Аляске», «Криминалистическая психология: профилирование неизвестного преступника», «Архитектура старых зданий: потайные комнаты и ходы» – это на случай, если мы решим еще раз сунуться в подвалы, – и «Анатомия человека для чайников». Последнее – для общего развития. – «Анатомия человека для чайников»? – она фыркает. – Серьезно? – А что? – я пожимаю плечами. – Если мы ищем того, кто вырезает органы, полезно знать, где они находятся. Чтобы понимать, что он ищет. Или чтобы защитить свои. – Ты умеешь успокаивать, – она закатывает глаза, но улыбается. – Это мой дар, – я открываю первую книгу. – Ладно, давай посмотрим, что тут у нас. Мы погружаемся в чтение. Ну, как погружаемся – Агата читает, а я смотрю на нее поверх страниц. Она сидит на подлокотнике, поджав одну ногу под себя, и ее глаза быстро бегают по строчкам. Лоб чуть нахмурен, губы шевелятся – она проговаривает про себя особенно важные моменты. Я знаю эту привычку. Я знаю все ее привычки. – Смотри, – говорит она вдруг, тыкая пальцем в страницу. – Тут написано, что серийные убийцы часто возвращаются на место преступления. Не только чтобы забрать трофей, но и чтобы... пережить момент снова. Почувствовать власть. – Это мы уже знаем, – говорю я. – Давид рассказывал на лекции. Одри, наверное, вообще наизусть выучила. – Да, но тут еще написано, – она листает дальше, – что они могут оставлять «подписи». Не только способ убийства, но и какие-то мелкие детали. Узел на веревке, определенный разрез, положение тела... – У Манекенщика подпись – изъятые органы, – я киваю. – Это мы тоже знаем. – Но какие именно органы? – она смотрит на меня. – В разных случаях – разные? Или всегда один набор? – Хороший вопрос, – я открываю другую книгу, пролистываю до раздела о Манекенщике. – Тут сказано: почки, печень, иногда сердце. Не всегда все вместе. Но почки – всегда. – Почки, – повторяет она задумчиво. – Зачем ему почки? – Может, у него фетиш на бобы? – предполагаю я. Она бросает в меня подушкой. Я ловлю ее одной рукой, не глядя. – Шучу. Если серьезно, почки – это фильтры организма. Может, он ищет что-то, что накапливается в них? Или, наоборот, очищает? – Или ему нужны здоровые почки для кого-то, – говорит она тихо. – Для пересадки. Черный рынок органов – это миллионы. – Мы в академии на Аляске, Агата, – я качаю головой. – Здесь нет черного рынка органов. По крайней мере, я о таком не слышал. И потом, зачем тогда печень? Сердце? Это не похоже на обычную трансплантацию. Слишком... хаотично. – Может, он просто сумасшедший, – она пожимает плечами. – И никакой логики нет. – Логика есть всегда, – возражаю я. – Даже в безумии есть своя логика. Просто мы ее пока не видим. Мы продолжаем листать книги. Находим еще несколько упоминаний Манекенщика – все в прошедшем времени, как будто он исчез десять лет назад и больше не возвращался. Никаких новых данных. Никаких зацепок. Только сухие факты: жертвы, даты, места. Ничего, что могло бы привести нас к нему сейчас. – Бесполезно, – Агата захлопывает очередную книгу и откидывается на спинку кресла, почти падая на меня. – Мы ничего не найдем. Все это уже читали следователи. Если бы там была зацепка, они бы ее нашли. – Может, и нашли, – говорю я. – Просто не поделились. – Думаешь, полиция что-то скрывает? – Думаю, полиция всегда что-то скрывает, – я пожимаю плечами. – Особенно когда дело касается старых, нераскрытых убийств, которые могут испортить репутацию. Особенно если эти убийства происходили рядом с элитной академией, в которую вложены огромные деньги. – Ты циничен. – Я реалистичен, – поправляю я. – Мой отец – прокурор. Я вырос в мире, где правда – это то, что удобно, а справедливость – то, что можно купить. Прости, если это разрушает твои иллюзии. Она смотрит на меня долгим взглядом. В ее глазах – не осуждение, а понимание. И что-то еще. Что-то теплое. – Ты не такой, как твой отец, – говорит она тихо. – Откуда ты знаешь? – Потому что ты здесь, – она обводит рукой комнату, книги на коленях, меня. – Сидишь со мной, листаешь эти дурацкие книги, пытаешься найти маньяка, который угрожает моим подругам. Твой отец стал бы этим заниматься? Я молчу. Ответ очевиден. Мой отец не стал бы. Мой отец позвонил бы нужным людям, заплатил бы нужные деньги и забыл бы об этом через пять минут. Потому что для него люди – это ресурс. А для меня... для меня Агата – это не ресурс. – Ладно, – говорю я, закрывая книгу. – Мы ничего не нашли. Но это не значит, что мы сдаемся. – И что ты предлагаешь? – Для начала – перерыв, – я откладываю книги в сторону и поворачиваюсь к ней. – Ты устала. Я вижу. Вы все устали. Может, хватит на сегодня? Посмотрим какой-нибудь фильм? У меня есть коллекция старых детективов. Хичкок, Финчер, парочка французских нуаров. Выбирай. Она смотрит на меня. В ее глазах – удивление и благодарность. Она не ожидала, что я замечу ее усталость. Не ожидала, что предложу остановиться. Все ждут от нее вечного веселья, бесконечной энергии, а я вижу, что она истощена. И я не хочу, чтобы она истощалась еще больше. По крайней мере, не сегодня. – Хичкок, – говорит она наконец. – «Окно во двор». Давно хотела пересмотреть. – Отличный выбор, – я встаю, подхожу к ноутбуку, включаю фильм. Потом возвращаюсь в кресло, но Агата уже заняла его целиком, свернувшись калачиком. – Эй, а мне где сидеть? – Где хочешь, – она пожимает плечами, невинно хлопая ресницами. – Кресло одно. – Наглость, – я качаю головой. – Чистейшая наглость. Ладно. Я сажусь на пол, прислоняясь спиной к креслу, прямо у ее ног. Она фыркает сверху, но ничего не говорит. Через минуту я чувствую, как ее пальцы касаются моих волос – легко, почти невесомо. Она перебирает пряди, и я закрываю глаза, позволяя себе этот момент. Фильм начинается. На экране Джеймс Стюарт смотрит в окно на соседей, а я сижу на полу, чувствуя тепло ее пальцев в своих волосах, и думаю о том, что готов сидеть так вечность.

***

Фильм закончился. Тишина. Я сижу в кресле, а она – на полу между моих ног (мы поменялись местами, потому что у Агаты всё затекло, пока она ютилась в моём кресле), свернувшись калачиком, как кошка, которая наконец нашла теплое место. Ее голова покоится на моем колене, волосы рассыпались по моим бедрам темным шелком, и я смотрю на нее сверху вниз, чувствуя, как внутри разливается что-то теплое, почти болезненное. Нежность. И голод. Очень много голода. Последние дни я много думал. Не только о Манекенщике, не только об угрозах, не только о том, что Ади пропал, и мы все ходим по лезвию ножа. Я думал о ней. Об Агате. О том, как она реагирует на мои прикосновения – сначала подается вперед, льнет, как цветок к солнцу, а потом вдруг замирает. Закрывается. Как будто внутри у нее срабатывает какой-то рубильник, отключающий желание. В потайных ходах все было иначе. Там она дрожала, боялась, была на грани паники – и все равно отвечала. Все равно позволяла. Все равно хотела. А теперь, когда мы вместе, когда она знает, что она моя, а я – ее, что-то изменилось. Она словно боится сделать следующий шаг. Словно ждет, что я исчезну, как только получу то, что хочу. Глупая. Какая же глупая. Я встаю, беру ее за руку и тяну за собой. Она поднимается послушно, как будто ждала этого. Я сажусь на край кровати и притягиваю ее к себе – она стоит передо мной, между моих разведенных колен, и я позволяю себе смотреть. Боже, как она прекрасна. На ней простой свитер – мягкий, чуть великоватый, который сползает с одного плеча, открывая ключицу. Темные волосы растрепались после того, как она ерзала на полу, и теперь обрамляют лицо непослушными волнами. Глаза – светло-зеленые, с золотистыми искорками – смотрят на меня с ожиданием и легкой тревогой. Она кусает губу – привычка, которую я замечал уже тысячу раз, и каждый раз это сводит меня с ума. Ее губы созданы для того, чтобы их целовали. Не для того, чтобы их кусали в тревоге. Юбка – темно-синяя, чуть выше колена – облегает бедра, подчеркивая каждый изгиб. Ноги стройные, длинные, в тонких колготках, которые я хочу снять зубами. Она стоит передо мной, как видение, как наваждение, как все мои мечты, которые я не смел озвучивать, – и я чувствую, как в груди что-то сжимается от одного только взгляда на нее. Я поднимаю руку, провожу по ее волосам. Медленно, почти благоговейно. Пальцы зарываются в темные пряди, гладят, распутывают невидимые узелки. Она прикрывает глаза, и я вижу, как ее ресницы дрожат. Чувствует. Всегда чувствует. Я тяну ее к себе. Она наклоняется, и наши губы встречаются. Поцелуй начинается мягко – я пробую ее, смакую, как дорогое вино. Ее губы теплые, чуть суховатые от привычки кусать их, и я провожу по ним языком, увлажняя, делая своими. Она выдыхает в мой рот, и этот звук – тихий, сдавленный – отзывается во мне дрожью. Я углубляю поцелуй. Мой язык проникает внутрь, исследует, требует. Она отвечает – сначала робко, потом смелее, и я чувствую, как ее руки ложатся на мои плечи, сжимают ткань рубашки. Она буквально сводит меня с ума. Каждым движением. Каждым вздохом. Каждой чертовой секундой, когда она рядом. Я хочу ее всю, без остатка. Хочу запереть ее в этой комнате и никогда не выпускать. Хочу, чтобы дышала мной, думала обо мне, желала меня так же отчаянно, как я ее. Моя рука скользит вниз, накрывает ее грудь. Даже через ткань свитера я чувствую, как сосок твердеет под моей ладонью. Я сжимаю – не сильно, но достаточно, чтобы она почувствовала. Она ахает в мой рот, и я пользуюсь этим, чтобы поцеловать еще глубже. Второй рукой я поправляю себя через штаны. Член уже твердый, болезненно пульсирует, молит о свободе. Я сжимаю его через ткань, укладывая поудобнее, и представляю, как он окажется внутри нее. Как она будет сжиматься вокруг меня. Как будет стонать мое имя. Черт. Я слишком далеко зашел в своих мыслях. Но остановиться не могу. Моя рука забирается под ее свитер, под лифчик. Пальцы находят сосок – твердый, горячий – и сжимают. Я щипаю его, слегка выкручиваю, и она шумно выдыхает, отрываясь от моих губ. – Я хочу есть, – говорит она, и ее голос – хриплый, с придыханием, полный желания, которое она пытается скрыть. Она улыбается, но я вижу – улыбка не доходит до глаз. Она снова закрывается. Я сжимаю ее крепче, притягивая ближе. – Говори, что не так, – она смотрит на меня, и в ее глазах – тревога. Та самая, которую я замечал последние дни. Я провожу большим пальцем по ее соску. Медленно, нежно, круговыми движениями. Она вздрагивает, прикусывает губу. – Ты чего-то боишься, – говорю я. Это не вопрос. – Ничего подобного... – она отводит взгляд. – Я... я правда хочу есть. – Нет уж, – мой голос становится ниже, опаснее. – Я тебя не отпущу, пока ты не скажешь, в чем дело. Может, за это время доведу тебя до пары оргазмов. Вторая рука скользит под ее юбку, ложится на ягодицу. Я сжимаю ее – сильно, собственнически – и начинаю двигать трусики вперед-назад. Не навязчиво, но достаточно, чтобы ткань терлась о клитор. Она шумно выдыхает, закусывает губу, пытаясь сдержать стон. – Говори, крольчонок, – повторяю я. Мой голос – приказ. Она молчит. Я продолжаю двигать трусики, чувствуя, как они становятся влажными. Мои пальцы скользят по ткани, и я ощущаю жар ее возбуждения даже через нее. Она хочет меня. Чертовски хочет. Но что-то мешает. – Вдруг ты потеряешь ко мне интерес, – бормочет она тихо, почти неслышно. Я замираю. Смотрю на нее. В ее глазах – страх. Настоящий, глубокий, застарелый. Страх, который поселился там задолго до меня. – Почему? – спрашиваю я, продолжая заигрывать с ее телом. Мои пальцы все еще двигают трусики, дразнят, мучают. – В потайных ходах тебя это не волновало. – Я... я была в панике, – выдыхает она. Она часто дышит, ее грудь вздымается, соски трутся о ткань лифчика – я вижу это даже сквозь свитер. – И плюс мы не были вместе. Тогда это было... по-другому. Не так серьезно. А теперь... – Тогда почему сейчас все изменилось? – мой голос становится хриплым. Я чувствую, насколько мокрые ее трусики. Ткань промокла насквозь, и мои пальцы скользят по ней с влажным звуком. Это сводит с ума. – Ну... – она закусывает губу. – Я не думаю, что стоит обсуждать это сейчас, когда ты... – Нет, – перебиваю, снова щипаю ее сосок. Она вскрикивает – коротко, сдавленно – и ее глаза затуманиваются. – Мы обсудим это сейчас. – Когда я была с Александром... – начинает она, и ее голос дрожит. – Вначале все было хорошо. Но после первого раза все начало меняться. Он перестал за мной ухаживать. Перестал смотреть на меня так, как раньше. Перестал... хотеть меня. Словно ему от меня нужен был только... Она не договаривает. Потому что моя рука проникает под трусики, и два пальца входят в нее. Глубоко. Властно. Она ахает, хватается за мои плечи, и ее ногти впиваются в кожу даже сквозь рубашку. Я смотрю ей прямо в глаза. Мои пальцы внутри нее – горячие, влажные, сжатые ее стенками. Я чувствую, как она пульсирует вокруг меня, и это самое прекрасное ощущение в мире. – Запомни, Агата, – говорю я, и мой голос – низкий, серьезный, без тени насмешки. – Я не Александр. Ты нужна мне далеко не только ради одного. Я обожаю в тебе абсолютно всё. Твой смех. Твои дурацкие шутки. То, как ты морщишь нос, когда тебе что-то не нравится. То, как ты засыпаешь в неудобных позах и потом жалуешься на боль в шее. То, как ты смотришь на меня – будто я не монстр, а кто-то, достойный любви. Я сгибаю пальцы внутри нее, нахожу ту самую точку – шершавую, чувствительную – и надавливаю. Она стонет. Громко, неприкрыто, и этот звук – лучшая музыка, которую я когда-либо слышал. – И видит Бог, – продолжаю я, двигая пальцами, – если я потеряю к тебе интерес, то значит, в мире определенно начался апокалипсис. Или север и юг поменялись местами, а солнце взошло на западе. Потому что ты, Агата Харрис, – единственное, что имеет для меня значение. Она смотрит на меня. В ее глазах – слезы. И улыбка. Настоящая, доходящая до глаз. И я понимаю, что сказал то, что она так долго хотела услышать. Второй рукой я стягиваю с нее свитер. Она поднимает руки, помогая, и ткань летит на пол. Лифчик следует за ним – я расстегиваю его одним движением, и ее грудь освобождается. Прекрасная. Полная. С твердыми, темными сосками, которые умоляют, чтобы их взяли в рот. Я наклоняюсь и делаю именно это. Мои губы смыкаются вокруг соска, язык кружит, дразнит, а пальцы продолжают двигаться внутри нее. Она стонет, выгибается, ее руки зарываются в мои волосы, тянут. Я сосу сильнее, прикусываю легонько, и она вскрикивает. – Эзра... – Что, крольчонок? – Не останавливайся... – И не собирался. Я стягиваю с нее юбку. Она падает на пол, и Агата остается только в трусиках – мокрых, прозрачных от ее соков. Я смотрю на нее и чувствую, как член дергается в штанах, требуя выхода. – Ты прекрасна, – говорю я, и мой голос хриплый, полный благоговения. – Ты хоть представляешь, насколько ты прекрасна? Она краснеет. Даже сейчас, стоя передо мной почти обнаженная, с моими пальцами внутри, она краснеет. Это самое очаровательное, что я когда-либо видел. Я резко разворачиваю ее и укладываю на кровать. Она падает на спину, волосы разметались по подушке, глаза горят. Я устраиваюсь между ее ног, развожу бедра шире, и смотрю на нее. На ее киску – влажную, набухшую, идеальную. Мой рот наполняется слюной. – Сними рубашку, – шепчет она хрипло. Я делаю, как она просит. Пуговицы расстегиваются одна за другой, и я сбрасываю рубашку на пол. Ее взгляд скользит по моей груди, по животу, по дорожке волос, уходящей под ремень. Она облизывает губы, и я чувствую, как член дергается от этого жеста. – Нравится? – спрашиваю я, усмехаясь. – Заткнись, – бормочет она, но улыбается. Я наклоняюсь и целую ее живот. Медленно, смакуя каждый сантиметр кожи. Мой язык скользит вниз, к краю трусиков, и она вздрагивает. – Эзра... – Тшш, – шепчу я, стягивая с нее трусики. Медленно, дразняще, наблюдая, как они намокают еще больше, покидая ее тело. Она приподнимает бедра, помогая, и я отбрасываю их в сторону. И вот она передо мной. Полностью обнаженная. Раскрытая. Моя. – Я хочу насладиться тобой. Хочу, чтобы ты забыла обо всем, кроме моих губ. Кроме моих рук. Кроме меня. Я наклоняюсь и провожу языком по ее складкам. Она вскрикивает, хватается за простыни, и я чувствую ее вкус – соленый, сладкий, пьянящий. Я облизываю ее снова, и снова, и снова, наслаждаясь каждым звуком, который она издает. – Ты восхитительна, – хриплю я, не отрываясь от нее. – Самая вкусная вещь, которую я когда-либо пробовал, – мой язык проникает внутрь. Я двигаю им, имитируя то, что скоро будет делать мой член. Она стонет, выгибается, ее бедра дергаются мне навстречу. – Не кончай так быстро, – приказываю я, отстраняясь на секунду. – Я хочу насладиться тобой как можно дольше. – Я... я не могу... – выдыхает она. – Можешь, – я снова погружаюсь в нее языком. – Ты будешь держаться, пока я не разрешу. Потому что я не выпущу тебя отсюда, пока ты не начнешь умолять остановиться. Она стонет. Громко, отчаянно, и я чувствую, как ее пальцы зарываются в мои волосы, прижимая ближе. Я лижу ее, сосу клитор, проникаю языком внутрь, и мир сужается до одной точки – до нее. До ее вкуса. До ее звуков. До ее дрожи. Я закатываю глаза от удовольствия. Она такая отзывчивая. Такая живая. Такая моя. Каждое ее движение, каждый стон, каждая капля влаги на моем языке – все это принадлежит мне. – Эзра... – ее голос срывается. – Я сейчас... – Нет, – я отстраняюсь, смотрю на нее. Она тяжело дышит, грудь вздымается, глаза затуманены. – Еще рано. Я хочу еще. Я снова припадаю к ней. На этот раз – медленнее. Я смакую ее, как дорогое блюдо. Мой язык скользит по складкам, обводит клитор, проникает внутрь и выходит. Я играю с ней, довожу до грани и отступаю. Снова и снова. Она умоляет. Ее голос срывается на всхлипы, бедра дрожат, пальцы в моих волосах сжимаются до боли. – Пожалуйста... Эзра... Я больше не могу... – Можешь, – шепчу я. – Ты сильная. Я знаю. Я вхожу в нее двумя пальцами и одновременно лижу клитор. Она кричит. Ее тело выгибается дугой, и я чувствую, как она кончает – сильно, бурно, сжимаясь вокруг моих пальцев. Я продолжаю двигать ими, продлевая ее оргазм, пока она не падает на кровать, обессиленная, дрожащая. Я поднимаю голову, смотрю на нее. Волосы растрепаны, щеки горят, глаза закрыты. Она тяжело дышит, и на ее губах – улыбка. Усталая, счастливая, настоящая. – Это был только первый, – говорю я, вытирая рот тыльной стороной ладони. – Я же сказал: ты не выйдешь отсюда, пока не начнешь умолять остановиться. Она приоткрывает один глаз, смотрит на меня. В ее взгляде – ужас и предвкушение. – Ты чудовище. – Знаю, – я улыбаюсь. – Но тебе это нравится. Я смотрю на нее. Распластанную на моей кровати, тяжело дышащую, с припухшими от поцелуев губами и затуманенным взглядом. Ее грудь вздымается, соски все еще твердые, влажные от моего языка. Бедра разведены, и я вижу, как блестит ее кожа в тусклом свете лампы – влажная, разгоряченная, манящая. Она только что кончила, но я еще даже не начинал. Моя рука ложится на ее бедро. Я сжимаю его – сильно, собственнически – и резко подтягиваю ее ближе к краю кровати. Она ойкает, хватается за простыни, но не сопротивляется. Ее глаза следят за мной – расширенные, полные предвкушения и легкого страха. Того самого, который заводит еще больше. – Ты хоть представляешь, как выглядишь сейчас? – мой голос низкий, хриплый, пропитанный желанием. Я расстегиваю ремень, не отрывая от нее взгляда. Пожираю ее глазами – каждую клеточку, каждый изгиб, каждую родинку на коже. – Как гребаное произведение искусства. Как самая грязная фантазия, которая только могла прийти в мою больную голову. – Тебе нравится смотреть? – спрашивает она, и в ее голосе – вызов. Даже сейчас, обессиленная после оргазма, не теряет своей дерзости. Она облизывает губы. Медленно, дразняще. Язык скользит по нижней губе, оставляя влажный след, и я чувствую, как член дергается в боксерах, требуя выхода. – Мне нравится все, что связано с тобой, – отвечаю я, выдергивая ремень из петель. – Смотреть. Трогать. Пробовать на вкус. Трахать. Она вздрагивает от последнего слова. Ее щеки вспыхивают румянцем, и это самое прекрасное, что я когда-либо видел. Агата Харрис – та, кто смеется громче всех, кто не лезет за словом в карман, кто может поставить на место любого, – краснеет, как школьница, когда я говорю, что хочу ее трахнуть. Я расстегиваю ширинку. Медленно, не торопясь, позволяя ей смотреть. Ее взгляд прикован к моим рукам, к тому, как я спускаю джинсы вместе с боксерами, освобождая член. Он вырывается наружу – твердый, горячий, с набухшей головкой, блестящей от смазки. Я вижу, как расширяются ее зрачки, как она сглатывает. – Нравится? – спрашиваю я, усмехаясь. Моя рука обхватывает член, проводит по всей длине, сжимая головку. – Хочешь его? Она кивает. Медленно, завороженно, не в силах отвести взгляд. – Словами, Агата, – мой голос становится жестче. – Я хочу слышать, как ты говоришь это. – Хочу, – выдыхает она. Ее голос дрожит. – Я хочу тебя, Эзра. Пожалуйста. Этого достаточно. Я наклоняюсь, хватаю ее за бедра и резко притягиваю к себе. Ее ноги обхватывают мою талию, и я чувствую, как ее влажные складки касаются головки моего члена. Жар. Влажность. Готовность. Она течет – я чувствую это кожей, и это сводит с ума. – Ты такая мокрая, – шепчу я, проводя головкой по ее складкам. Вверх-вниз, дразня, не входя. – Такая готовая для меня. Ты хоть понимаешь, что делаешь со мной? – Эзра, пожалуйста... – она стонет, ее бедра дергаются мне навстречу. – Хватит мучить... – Нет, – я качаю головой, продолжая водить членом по ее влажным складкам. – Я хочу, чтобы ты умоляла. Хочу слышать, как ты просишь. Хочу, чтобы ты никогда не забыла этот момент. – Пожалуйста, – ее голос срывается на всхлип. – Пожалуйста, Эзра, войди в меня. Я хочу чувствовать тебя внутри. Хочу, чтобы ты трахнул меня. Сильно. Глубоко. Пожалуйста... Я вхожу в нее одним резким толчком. Она кричит. Громко, отчаянно, и ее ногти впиваются в мои плечи. Я замираю на секунду, давая ей привыкнуть, чувствуя, как ее стенки сжимаются вокруг меня – тугие, горячие, идеальные. Боже, какая же она узкая. Какая тесная. Как будто создана для меня. – Ты в порядке? – шепчу я, наклоняясь к ее уху. Мои губы касаются мочки, и я чувствую, как она дрожит. – Да... – выдыхает она. – Двигайся. Пожалуйста. Я начинаю двигаться. Медленно, глубоко, выходя почти полностью и снова погружаясь до основания. Каждый толчок сопровождается влажным звуком – ее соки текут по моему члену, по бедрам, пачкают простыни. Я смотрю туда, где наши тела соединяются, и это зрелище заставляет меня стонать. Мой член исчезает в ней, появляется снова, блестящий от ее влаги, и каждый раз, когда я вхожу, она сжимается вокруг меня, как будто не хочет отпускать. Я наклоняюсь и целую ее. Жадно, глубоко, проникая языком в рот в том же ритме, в каком член входит в нее. Она отвечает, ее язык сплетается с моим, и я чувствую ее вкус – сладкий, пьянящий. Мои губы скользят по ее подбородку, по шее, и я прикусываю кожу там, где бьется пульс. Она вскрикивает, выгибается, и я чувствую, как ее стенки сжимаются еще сильнее. – Тебе нравится, когда я кусаю тебя? – шепчу я, проводя языком по месту укуса. – Нравится, когда я оставляю следы? Чтобы все видели, что ты моя? – Да... – выдыхает она. – Нравится... оставь следы... я хочу, чтобы все знали... Я кусаю снова. Сильнее. Она вскрикивает, и я чувствую вкус ее кожи – соленый, с легкой горчинкой. Мои губы скользят ниже, к груди, и я беру сосок в рот. Сосу, прикусываю, тяну, и она стонет, выгибаясь мне навстречу. Мои пальцы сжимают ее бедра, оставляя синяки, и я ускоряю темп. Влажные звуки заполняют комнату. Шлепки кожи о кожу, ее стоны, мое хриплое дыхание. Я трахаю ее сильно, глубоко, вколачиваясь в нее с каждым толчком. Ее ноги обхватывают мою талию, притягивая ближе, и я чувствую, как ее пятки упираются в мои ягодицы, подталкивая, требуя больше. – Глубже, – умоляет она. – Пожалуйста, глубже... Я подхватываю ее под колени, закидываю ее ноги себе на плечи и вхожу под новым углом. Она кричит. Ее глаза закатываются, пальцы сжимают простыни, и я чувствую, как она начинает дрожать. – Ты сейчас кончишь, – говорю я. Это не вопрос. Я чувствую, как ее стенки сжимаются вокруг меня, пульсируют, умоляют. – Кончи для меня, Агата. Я хочу чувствовать, как ты сжимаешь мой член. Хочу видеть твое лицо, когда ты кончаешь. – Эзра... – ее голос срывается. – Я... я... – Давай, – рычу я, ускоряясь до предела. – Кончай. Сейчас. Она кричит. Ее тело выгибается дугой, и я чувствую, как ее оргазм накрывает ее – сильно, бурно, сжимая мой член до боли. Я продолжаю двигаться, продлевая ее удовольствие, и смотрю на ее лицо – искаженное экстазом, прекрасное, мое. И тогда я позволяю себе кончить. С громким, хриплым стоном я изливаюсь в нее, чувствуя, как сперма заполняет ее изнутри. Толчок за толчком, горячая, густая, я кончаю так сильно, что перед глазами вспыхивают звезды. Я падаю на нее, тяжело дыша, и чувствую, как наши тела дрожат вместе. Мы лежим так минуту. Две. Ее пальцы гладят мою спину, мои губы касаются ее шеи. Я все еще внутри нее, чувствую, как пульсирует ее киска, сжимая мой опадающий член. – Это было... – начинает она, но замолкает, не в силах подобрать слова. Я выхожу из нее. Медленно, осторожно, и она вздрагивает от потери. Моя сперма вытекает из нее, пачкая простыни, и это зрелище заставляет мой член снова дернуться. Черт. Я ненасытен. Особенно когда дело касается моего крольчонка. Я переворачиваю ее на живот. Она ойкает, но не сопротивляется. Ее тело послушное, расслабленное, податливое. Я ставлю ее на четвереньки, и она опирается на локти, прогибая спину. Ее ягодицы поднимаются, открывая мне вид на ее киску – влажную, набухшую, с вытекающей из нее спермой. – Ты прекрасна, – говорю я, и мой голос полон благоговения. – Самое прекрасное, что я когда-либо видел. Я вхожу в нее двумя пальцами. Она стонет, утыкаясь лицом в подушку. Мои пальцы скользят внутри – влажные, горячие, смешанные с моей спермой. Я двигаю ими медленно, находя ту самую точку, и она выгибается сильнее. – Ты снова кончишь для меня, – говорю я. Это не просьба. Приказ. – Я хочу чувствовать, как ты сжимаешь мои пальцы. Хочу слышать, как ты кричишь. Я ускоряю темп. Мои пальцы входят в нее глубоко, сгибаются, надавливают на чувствительную точку. Большой палец находит клитор, трет его круговыми движениями. Она стонет, ее бедра дергаются мне навстречу, и я чувствую, как она снова начинает дрожать. – Эзра... я не могу... слишком много... Она кричит. Ее оргазм накрывает ее – еще более сильный, чем первый, выбивающий из легких весь воздух. Я чувствую, как ее киска сжимает мои пальцы, пульсирует, и продолжаю двигать ими, продлевая ее удовольствие, пока она не падает на кровать, обессиленная, дрожащая. Я вынимаю пальцы, подношу к губам и облизываю. Ее вкус, смешанный с моим, – самый пьянящий коктейль в мире. Я ложусь рядом, притягиваю ее к себе, и она сворачивается калачиком у меня на груди. Ее дыхание все еще тяжелое, сердце колотится, и я глажу ее по волосам, чувствуя, как внутри разливается что-то теплое, почти болезненное. – Ты в порядке? – шепчу я. – Более чем, – ее голос хриплый, уставший, но счастливый. – Ты... это было... – Знаю, – я целую ее в макушку. – Ты тоже. Мы лежим в тишине. Ее пальцы рисуют невидимые узоры на моей груди, мои губы касаются ее волос. За окном темно, в комнате тепло, и я чувствую, как усталость накатывает волной. Но я не хочу спать. Я хочу лежать так вечно, чувствуя ее рядом, зная, что она моя.

POV Люцифер

Ручка вращается в пальцах. Вправо. Влево. Вправо. Щелчок. Еще раз. Я смотрю на нее так, будто в этом куске пластика скрыт ответ на все вопросы. Ответа нет. Есть только тупая боль в висках и мысли, которые крутятся по кругу, как заевшая пластинка. Вики. Она слышала разговор. Весь. От начала до конца. Мой отец, его дерьмовые планы, его приказы, мои жалкие попытки возражать. Она слышала все это и теперь думает, что я использовал ее. Что все, что было между нами, – игра. Что мои чувства – фальшивка, разменная монета в планах Маршалла Аллена. Я бы тоже так думал на ее месте. В этом-то и проблема. Щелчок. Ручка ломается в пальцах. Я отбрасываю обломки на стол и тру лицо ладонями. Я не спал нормально уже которую ночь. Еда на вкус как картон. Музыка, которую я обычно слушаю, чтобы отключиться, раздражает до скрежета зубов. Даже сигареты не помогают – только сушат горло и напоминают, что я в дерьме. Я не знаю, что делать. В этом-то и вся соль. Люцифер Аллен, сын Маршалла Аллена, наследник империи, человек, который всегда получает то, что хочет, – впервые в жизни понятия не имеет, что, черт возьми, ему делать. Я умею брать. Умею требовать. Умею продавливать. Я не умею просить прощения. Я не умею объяснять, что мои чувства настоящие. Я не умею быть уязвимым. А с ней я уязвим. С ней я – не Аллен. С ней я – просто Люцифер, идиот, который влюбился в ледяную королеву и теперь... Перед моим лицом что-то мелькает. Бледная ладонь движется вверх-вниз, заслоняя обзор. Я моргаю, фокусирую взгляд. – Очнись, блин, – говорит голос. Сухой. Холодный. Знакомый. Лэйн Миллер. Стоит прямо передо мной, скрестив руки на груди, и смотрит своим фирменным взглядом – пустым, пронзительным, от которого у нормальных людей мурашки по коже. Я не нормальный. Мне просто... неожиданно. – Миллер, – говорю я, откидываясь на спинку стула. Мой голос звучит устало, но я пытаюсь придать ему привычную ленивую интонацию. – Какими судьбами? Решила пополнить ряды моих поклонниц? – Слушай, – говорит она, игнорируя мою реплику полностью и абсолютно. – Сделай уже что-то. Я устала видеть, как страдает Вики. И ты. Я приподнимаю бровь. Это... неожиданно. – Ого, – тяну я. – Я думал, тебе на всех и на все плевать. Люди для тебя – просто движущиеся объекты, не достойные эмоциональной вовлеченности. Она смотрит на меня. Ее взгляд становится еще холоднее – если это вообще возможно. Голубые глаза превращаются в две льдинки, и на секунду я вспоминаю, почему многие в академии обходят ее стороной. В этом взгляде есть что-то... опасное. Что-то, что говорит: «Я могу уничтожить тебя, даже не повышая голоса». – Ладно, – говорит она. – Тогда я пошла. Она разворачивается на пятках. Четко, резко, без колебаний. Я смотрю на ее спину и понимаю: она не шутит. Она действительно уйдет. И я действительно останусь один со своим дерьмом. – Погоди, – говорю я. Она останавливается. Медленно оборачивается. В ее глазах – ожидание. Никакого торжества, никакого «я так и знала». Просто ожидание. Так вот как Лэйн Миллер выражает свою злость. Не криком, не истерикой, не пассивной агрессией. Она просто уходит. И это, черт возьми, работает лучше любого скандала. – Что ты предлагаешь? – Мне нужна твоя помощь, – говорит она. – И взамен я помогу тебе. – Ну, вообще-то я и так тебе должен, – говорю я. Откидываюсь на спинку стула, закидываю ногу на ногу. Маска самоуверенного мерзавца возвращается на место – привычка, выработанная годами. – За ту комнату. За тот вечер. Но от помощи в данной ситуации не откажусь. – Про твой долг я не забыла, – отвечает она ровно. – Просто пока не пришло время. – Хватит уже говорить загадками, – я закатываю глаза. – Ты как оракул из дешевого фэнтези. «Время еще не пришло», «ты узнаешь, когда будешь готов». Может, сразу скажешь, что тебе нужно? Она не реагирует на мою тираду. Просто стоит и смотрит. Идеальное самообладание. Вики бы оценила. Хотя нет, Вики бы сейчас меня даже не слушала. – В общем, – говорит Лэйн, – я нашла шифр. В сообщениях, которые приходили Одри. И хочу пойти туда с девочками. Но нам нужен кто-то... скажем, для защиты. – Шифр? – я приподнимаю бровь. – В угрозах? Кто-то угрожает вам шифрами? Серьезно? – Сообщения были странными не только содержанием, но и построением, – объясняет она, и ее голос становится чуть более... оживленным? Да, точно. Когда речь заходит о шифрах, Лэйн Миллер превращается из ледяной статуи в почти живого человека. – Определенные буквы, определенные символы, повторяющиеся паттерны. Я быстро увидела закономерность. Это координаты. – Координаты, – повторяю я. – Кто-то угрожает убить вас и заодно играет в квест «найди клад»? – Кто-то играет в свои игры, – поправляет она. – И мы хотим узнать, в какие именно. Я киваю. Звучит... логично. И опасно. Но я никогда не боялся опасности. Особенно когда на кону – возможность все исправить. – Уточню ради интереса, – говорю я, склоняя голову набок. – Почему я? А не твой белобрысый... как его там? – Лэйн слегка краснеет. Буквально на полтона, но я замечаю. О, это интересно. Очень интересно. Я ухмыляюсь. Широко, довольно, как кот, который только что нашел открытую банку со сметаной. – Ты что, влюбилась? Впервые вижу, как ты краснеешь. Это исторический момент. Я должен записать. – Замолчи, – ее голос становится жестче, но румянец не исчезает. – Я прошу тебя, а не Каина, чтобы как раз помочь тебе с Вики. – Значит, твоего возлюбленного зовут Каин, – тяну я, смакуя каждое слово. Ухмылка становится шире. – Каин. Библейское имя. Подходит для парня с комплексом Бога и взглядом серийного убийцы. Хотя, судя по тому, как он на тебя смотрит, он скорее... – Господи, – перебивает Лэйн, и в ее голосе появляется то, чего я раньше никогда не слышал. Раздражение. Настоящее, живое раздражение. – Как тебя вообще выносит Вики? Я смеюсь. Громко, искренне, запрокидывая голову. Впервые за несколько дней мне становится чуть легче. Может, дело в Лэйн. Может, в ее неожиданной попытке помочь. Может, в том, что она – единственная, кто не смотрит на меня как на предателя. – Если даже тебя мне удалось вывести, – говорю я, все еще улыбаясь, – то у меня явно талант. Я мог бы работать с самыми сложными клиентами. Лэйн Миллер, живое доказательство того, что даже лед можно растопить. Ну, или хотя бы заставить его треснуть. – Я сейчас не буду тебе помогать, – говорит она, и я вижу, как уголки ее губ чуть опускаются. Почти угроза. Почти. Я изображаю, что застегиваю рот на замок. Буквально. Провожу пальцами по губам, сжимая их. Потом складываю руки на столе и делаю выражение лица «я весь внимание». Лэйн смотрит на меня секунду, потом вздыхает. Легкая тень улыбки пробегает по ее лицу, но она тут же прячет ее. – Так вот, – продолжает она, – мы пойдем на место, которое зашифровано в угрозах Одри. Как выяснилось, это координаты. Мы идем туда завтра. И по пути я организую все так, чтобы вы с Вики оказались наедине. Я киваю. Медленно, обдумывая. Лэйн Миллер – стратег. Кто бы мог подумать. Хотя, учитывая ее специализацию, – мог бы. Криптографы видят на три шага вперед. Они не просто расшифровывают – они предугадывают. – Что за место? – спрашиваю я. – Недалеко. В лесу, ближе к трассе. Без понятия, что там, но я отметила на карте. – Лес, – повторяю я. – Снова лес. У нас что, вся академия помешана на прогулках по лесу? Может, просто откроем туристический клуб? – Ты закончил? – спрашивает Лэйн, и в ее голосе – сталь. – На сегодня – да, – я киваю. – Завтра – посмотрим. – Отлично, – она кивает. – Тогда завтра. И, Люцифер... – Ммм? – Не облажайся. Я усмехаюсь. Горько. Понимающе. – Постараюсь. Она смотрит на меня еще секунду, потом разворачивается и уходит. Я провожаю ее взглядом. Странная девушка. Холодная, как лед. Острая, как скальпель. Но под этой броней – что-то живое. Что-то, что заставляет ее помогать мне, хотя мы даже не друзья. Что-то, что заставляет ее краснеть при упоминании Каина. Что-то, что заставляет ее заботиться о Вики, хотя Вики способна заморозить любого. Я смотрю в окно. Серое небо, голые ветки, дождь, барабанящий по стеклу. Где-то там, за этими стенами, есть место, отмеченное на карте. Место, куда нас привел шифр из угроз. Место, где, возможно, скрывается Манекенщик. Или его логово. Или очередная ловушка. Но важнее другое. Там, в лесу, у меня будет шанс поговорить с Вики. Наедине. Без свидетелей. Без ее подруг, которые смотрят на меня как на врага народа. Без моих мыслей, которые путаются и сбивают с толку. Я не знаю, что я ей скажу. Не знаю, как объяснить то, что она слышала. Не знаю, как доказать, что мои чувства настоящие. Я умею только брать. Но сейчас мне нужно научиться отдавать. Отдавать себя. Свою уязвимость. Свой страх. Черт. Я Люцифер Аллен. Я не боюсь ничего. Кроме одного – потерять ее. Я встаю, собираю вещи. Пара начнется через пять минут, а я еще даже не в аудитории. Но мысли мои далеко. Завтра. Лес. Координаты. Шанс. И Лэйн Миллер, которая, оказывается, умеет удивлять.

***

Я стою у входа в общежитие «Северное сияние», засунув руки в карманы куртки, и думаю о том, что погода сегодня подходящая. Серое небо, низкие тучи, промозглый ветер, который пробирается под одежду и напоминает, что ты жив. Идеальный фон для того, чтобы встретиться с девушкой, которая тебя ненавидит, в компании людей, которые тебя тоже не особенно жалуют. Я почти не спал. Снова. Но это не мешает мне выглядеть так, будто я только что сошел с обложки журнала. Черная куртка, небрежно зачесанные назад волосы, та самая ухмылка, которую Вики так ненавидит и которую я не собираюсь убирать. Если уж меня вынуждают играть роль злодея, я сыграю ее с максимальным шиком. Дверь общежития открывается. Сначала выходит Лэйн – невозмутимая, как статуя, с рюкзаком и телефоном в руке. За ней Вики. Сердце делает тот самый предательский толчок, который я ненавижу. Она выглядит уставшей, но все равно безупречной. Светлые волосы собраны в небрежный хвост, на лице – ни грамма косметики, и от этого она кажется еще более... настоящей. Живой. Моей. Она не смотрит на меня. Ни разу. За ней выходит Одри. Райт окидывает меня взглядом, который должен был бы испепелить на месте, но я сделан из материала похуже, чем пепел. Я ухмыляюсь ей. Она морщится. – Все готовы? – спрашивает Лэйн. И тут Вики поднимает взгляд. На меня. Всего на секунду. Но в эту секунду я вижу все – боль, злость, разочарование, – и что-то еще, что она прячет глубоко внутри. То, что она никогда не покажет. То, что принадлежит только мне. – Какого хрена ОН идет с нами? – ее голос звенит. Она показывает на меня пальцем, и я почти слышу, как воздух вокруг ее руки плавится от ярости. Лэйн пожимает плечами – жест, который я уже начинаю узнавать. Ее фирменное «мне все равно, но я сделаю вид, что объясняю». – Больше некого было позвать, – говорит она. Миллер лениво поднимает взгляд на меня, холодный и расчётливый. Как всегда безупречная игра масок. Она делает вид, будто вчера не приходила ко мне с предложением помощи, будто видит во мне такого же чёртового эгоиста, как и все остальные. Но это не так. Нет. Иначе Лэйн не стала бы помогать. Я должен был поблагодарить её ещё вчера, но я хренов кусок дерьма, который не умеет произносить слово «спасибо». Но ей это и не нужно. Наверное. – Нам нужна жесткая рука на всякий случай. – Предательница, – Одри сверлит Лэйн взглядом. Да-да-да! Как же чертовски Райт сейчас права. Только этому предательству есть объяснение, а дикому желанию Одри настроить Вики против меня ещё сильнее – совершенно никакого. Лэйн совершает его ради подруги, потому что хочет вернуть её в прежнее русло. Райт в свою очередь хочет драмы и каждый день твердить «я же говорила, что он причинит тебе боль». Но я не хотел делать больно Вики. И похоже это видит только Лэйн, от которой, кстати, я ожидал поддержки меньше всего. – Ты предательница, Миллер. – Никто не смог кроме него, – отвечает Лэйн. Ни тени извинения. Ни намека на раскаяние. Это мне в ней и нравится. Она не оправдывается за свои поступки. Делает так, как считает правильным и нужным. Не ждёт одобрения со стороны, не пытается кого-то впечатлять. Она носит маску, но при этом умеет быть настолько настоящей. Такое мне не под силу. Я надеваю маску чудовища и сам становлюсь им, а Миллер, примеряя свою, холодную, бесчувственную, сохраняет внутри тепло и доброту. Мне до неё далеко. – Очень сомневаюсь, что ты предлагала кому-то еще, – Вики бросает взгляд за мою спину. Я оборачиваюсь. Лениво, не спеша, как будто мне все равно, кто там стоит. Хотя я уже знаю. Каин Бэйл. Белые волосы, бледная кожа, взгляд, которым можно замораживать воду. Он стоит, прислонившись к стене, скрестив руки на груди, и выглядит так, будто весь мир – это скучная пьеса, которую он смотрит из вежливости. – А вот и белобрысый купидон Лэйн, – говорю я, ни к кому конкретно не обращаясь. Лэйн бросает на Каина быстрый взгляд. Я замечаю, как ее пальцы чуть сильнее сжимают телефон. Нервничает. Я бы мог подумать, что она боится его, но на страх это похоже меньше всего. – Э-э, – говорит она, и я слышу, как в ее голосе появляется та самая запинка, которой никогда не бывает, когда она общается со мной. Он её слабость. Не могу утверждать, это только догадки. Но по взгляду понимаю, что рядом с белобрысым Лэйн теряется, становится менее холодной и более…живой. Это интересно. – Видимо, Каин согласился в последний момент. – Да, – говорит он. Каин приподнимает бровь. На его губах появляется легкая усмешка – такая, от которой у людей паранойя начинается. Судя по трясущимся рукам и бегающим в разные стороны глазам, именно она сейчас готова была неожиданным образом появиться у моей «спасительницы». – В последний момент. Он ей подыгрывает. О, это интересно. Каин Бэйл, человек-айсберг, который не снисходит до общения с простыми смертными, подыгрывает Лэйн Миллер. Значит, она его не звала. Значит, он пришел сам. Значит, он следил. Я оцениваю его взглядом. Высокий. Спортивный. Опасный. Не в том смысле, в каком опасен я – деньгами и связями. Он опасен по-другому. Как дикий зверь, который пока не нападает, но может в любой момент. – Значит, этот с нами не идет, – Вики снова показывает на меня пальцем. – Хватит, – обрывает Лэйн. В ее голосе появляется сталь. Та самая, которую я слышал всего пару раз, но каждый раз запоминал. Её взрывной характер, тот, что прячется под глыбой льда, рвался наружу. Хотел бы я застать момент, когда он проявится во всей своей красе. – Если что-то пойдет не так, нам нужна будет помощь. – И ты решила, что помощь – это вот эти двое? – Вики обводит рукой меня и Каина. – Один – манипулятор, второй – психопат. Отличный выбор, Лэйн. – Вообще-то, – говорю я, – я предпочитаю термин «обаятельный мерзавец». А психопат – это к нему, – я киваю на Каина. Каин переводит на меня взгляд. Ледяные голубые глаза встречаются с моими темными. – Обаятельный мерзавец? – переспрашивает он. – Это самооценка или диагноз? – И то, и другое, – отвечаю я. – Но я хотя бы честен в своем мерзавстве. А ты притворяешься безобидным, хотя на самом деле... – Что? – он приподнимает бровь. – Хотя на самом деле готов перегрызть глотку любому, кто косо посмотрит на Лэйн. Он не отвечает. Только смотрит на меня. Я смотрю на него. Воздух между нами потрескивает от напряжения. Где-то сзади Одри шепчет: «Они сейчас подерутся или поженятся?» Лэйн прочищает горло. – Каин, – говорит она, – давай покажу, куда идти... Она показывает ему телефон. Он смотрит на экран, потом на нее. Их пальцы почти соприкасаются, и я вижу, как по руке Лэйн пробегает едва заметная дрожь. – Далековато, – говорит он, возвращая ей телефон. – Может, поехать на машине? Моя машина за воротами, – предлагает Каин. – Моя ближе, – перебиваю я. Он смотрит на меня. Я смотрю на него. Это не вопрос логистики. Это вопрос доминирования. – На две минуты. И в ней теплее. И музыка лучше. И вообще, я не доверяю твоему вождению. – Ты даже не видел, как я вожу. – И не хочу. У тебя вид человека, который считает, что правила дорожного движения – это рекомендации. Он усмехается. Коротко, холодно. – А у тебя вид человека, который правила устанавливает. – Именно. Поэтому я за рулем. Он выдерживает паузу. Потом пожимает плечами. – Как хочешь. Я не против побыть пассажиром, - Каин пожимает плечами, но я не верю, что его эго не выдаст очередную колкость. Он не похож на того, кто позволяет оставить себя в дураках. Иначе меня окончательно разочарует выбор Лэйн. Нет, серьёзно, что она в нём нашла? К моему несчастью, Бэйл не замолчал окончательно, как я рассчитывал. – Хороший водитель умеет делегировать. – Делегировать – это когда ты сам решаешь отдать руль. А не когда у тебя его забирают, – парирую я. Его попытки обыграть меня, поставить себя выше, начинали меня раздражать. С виду мы были похожи на двух стервятников, не поделивших кусок мертвечины. Но уступать никто из нас не собирался. Не сегодня. – Хватит! – голос Лэйн разрезает воздух. Её интонация – это что-то новенькое, что-то, что заставляет нас обоих прекратить. Пока что. Пусть не думает, что я проиграю ему эту битву. – Мы теряем время. Люцифер за рулем. Все в машину. Мы идем к парковке. Я сажусь за руль. Каин занимает пассажирское сиденье. Лэйн, Вики и Одри забираются назад. Вики садится прямо за мной. Я чувствую ее взгляд на своем затылке. Тяжелый. Обжигающий. Я поворачиваю ключ зажигания. Машина оживает с низким, довольным урчанием. – Пристегнитесь, дамы, – говорю я. – И Каин тоже. Я забочусь о безопасности своих пассажиров. – Ты заботишься только о себе, – бросает Вики сзади. – Неправда, – отвечаю я, выруливая на дорогу. – Еще о своей машине. Она дорогая, – Каин фыркает. Я ловлю его взгляд в зеркале. – Что, Бэйл? Не нравится мой вкус? – У тебя хорошая машина, – признает он. – Жаль, что водитель – пафосный индюк. – Зато быстрый пафосный индюк. В отличие от некоторых, кто предпочитает замораживать все вокруг своим присутствием. – Заморозка сохраняет свежесть, – парирует он. – А твой стиль – это просто шум и выхлопные газы. – Шум и выхлопные газы хотя бы заметны. А ты – как призрак на похоронах. Вроде бы здесь, а вроде бы и нет. – Призрак на похоронах, – повторяет он. – Неплохо. Сам придумал или Лэйн подсказала? – Лэйн не подсказывает, – я смеюсь. Громко, искренне. Он мне определенно нравится. В том смысле, в каком один хищник может уважать другого. – Лэйн сухо констатирует факты. Это ее суперсила. – Одна из многих, – тихо говорит Каин. Я замечаю, как в зеркале заднего вида Лэйн отводит взгляд. Мы выезжаем на грунтовку. Машину слегка потряхивает. Сзади тишина. Вики смотрит в окно. Одри что-то печатает в телефоне, периодически бросая на меня убийственные взгляды. Кто бы сомневался. Ей только дай объект ненависти, сразу же выльет на него свой негатив. Ну, то есть на меня, получается. Лэйн сверяется с картой. Она единственная сохраняет холодный рассудок, погружаясь в расследование с головой. – Значит, шифр, – говорю я. – Как ты вообще догадалась, что в сообщениях есть шифр? – Это было очевидно, – отвечает Лэйн. И я не смею оспаривать данный факт. Потому что нет в этом проклятом месте никого, кто разбирался бы в шифрах лучше. – Определенные буквы выделялись. Слишком часто повторялись определенные символы. Тот, кто это писал, либо хотел, чтобы шифр нашли, либо был недостаточно осторожен. – Либо хотел, чтобы нашли, – задумчиво повторяю я. – Это ловушка? – Возможно, – говорит она. – Но мы все равно идем. – Потому что это единственная зацепка, – отвечает за нее Каин. Мне показалось, или его бесит то, что Лэйн уделила мне чуть больше внимания, рассказывая о своих успехах в расшифровке? Желает единолично обладать всем, что связано с ней. Но молчит. Прячет в себе этот порыв. Но я вижу. Я знаю, что такое желать кого-то одного на всевозможных уровнях. И на уровне инстинкта тоже. – И потому что мы не боимся. – «Мы»? – я поворачиваюсь к нему. – Ты теперь часть команды? – Я там, где Лэйн. Просто. Честно. Без тени смущения. Обозначает свои границы. Показывает, что Миллер с ним. Я уважаю это. Вики бы тоже оценила, если бы не была так сильно занята ненавистью ко мне. – Кстати, о ненависти, – говорю я, глядя в зеркало на Вики. – Ты планируешь игнорировать меня весь день? Потому что у меня есть встречное предложение: давай ты выскажешь мне все, что думаешь, а потом мы оба притворимся, что нам не больно. Это эффективнее. – Я не хочу с тобой разговаривать, – отвечает она. Голос ледяной. Идеально. – А я не хочу быть здесь, – парирую я. – Но мы оба здесь. И нам обоим придется как-то сосуществовать. Если хочешь, могу включить музыку. У меня есть плейлист для напряженных ситуаций. – У тебя есть плейлист для всего? – спрашивает Каин. – Абсолютно. Плейлист для соблазнения, плейлист для расставания, плейлист для драк, плейлист для извинений... – Извинений? – перебивает Вики. – Ты умеешь извиняться? Я замолкаю. Смотрю на нее в зеркало. В ее глазах – боль и сарказм. Много боли. Отвратно осознавать, что причиной этой боли являюсь я. И я ненавижу себя за то, что стал ею. – Я учусь, – говорю я. – Медленно. Но учусь. Тишина. Только двигатель урчит. Каин смотрит в окно, делая вид, что его здесь нет. Лэйн сверяется с картой. Одри печатает. – Здесь, – говорит наконец Лэйн. – Останови здесь. Я паркуюсь на обочине. Мы выходим. Лес встречает нас тишиной и запахом сырости. Я оглядываю группу. Две девушки, которые меня ненавидят. Одна, которая делает вид, что ей все равно. И парень, с которым мы только что обменялись колкостями, но, кажется, пришли к какому-то странному взаимопониманию. Отличная команда для похода в логово возможного маньяка. – Туда, – Лэйн показывает вглубь леса. Мы идем. Вики и Одри впереди, как два разъяренных ангела-хранителя. Мы с Каином сзади, Лэйн между нами. Я наблюдаю. Каин не смотрит на Лэйн, но я вижу – каждая клеточка его тела настроена на нее. Он знает, где она находится, с точностью до сантиметра. Он не касается ее, но его рука всегда готова поддержать. Он не говорит с ней, но, когда она что-то бормочет, его губы дергаются. Их связывает что-то темное. Что-то, что я не могу пока расшифровать. Но я узнаю это. Потому что у меня с Вики то же самое. Лес становится гуще. Ветки хлещут по лицу. Я смотрю на спину Вики – прямую, напряженную. Она не оборачивается. Ни разу. – Здесь, – говорит Лэйн. Мы выходим на поляну. И замираем. Перед нами особняк. Три этажа. Потемневший от времени камень. Окна без стекол, черные, как глазницы черепа. Крыша провалилась. Дверь висит на одной петле. Ветер воет в пустых проемах, и звук этот похож на чей-то далекий смех. – Это оно? – спрашиваю я. – Координаты ведут сюда, – кивает Лэйн. Я смотрю на особняк. Старый. Мрачный. Идеальное место для того, чтобы прятать секреты. Или трупы. – Ну что, – говорю я, – кто первый?

***

Особняк встретил нас запахом плесени, старого дерева и чего-то еще – сладковатого, приторного, от чего инстинкты сразу забили тревогу. Я переступил порог первым, потому что, в конце концов, кто-то должен быть героем, а из всех присутствующих на эту роль я подходил больше всех. По крайней мере, по моему собственному мнению. – Тут воняет, – констатировал я. – Как в подвале у моего деда. Он, правда, тоже был не самым приятным человеком. – Твой дед был маньяком? – спросил Каин, заходя следом. – Нет. Просто старым. Но запах похожий. Внутри особняк оказался именно таким, каким выглядел снаружи: заброшенным, мрачным, полным теней и скрипучих половиц. Холл с высокой лестницей, уходящей на второй этаж. Слева – гостиная с продавленным диваном и перевернутым столом. Справа – что-то вроде кабинета, заваленного бумагами и сломанной мебелью. Под ногами хрустело стекло и какой-то мусор. – Разделимся, – предложила Лэйн, и я услышал в ее голосе ту самую деловую нотку, которая не предвещала ничего хорошего. – Осмотрим первый этаж. Вики, ты с Люцифером идите наверх. Одри, мы с Каином проверим здесь. – Что? – Вики резко обернулась. – Нет. Я не пойду с ним. – Вики... – начала Лэйн. – Я сказала нет. Я пойду с Одри. – Одри идет со мной, – отрезала Лэйн. – Нам нужно проверить заднюю часть дома, и я хочу, чтобы Каин был с нами. А вам нужно проверить второй этаж. Это просто логистика. – Логистика, значит, – Вики сощурилась. – Ты специально это делаешь. – Я делаю то, что эффективно. Я перехватил взгляд Лэйн. Короткий, почти незаметный кивок. Она все организовала. Она действительно это сделала. – Ладно, – сказал я, подходя к лестнице. – Чем быстрее начнем, тем быстрее закончим. Идем, Уокер. Обещаю не кусаться. Без твоего разрешения. Вики бросила на меня взгляд, который мог бы заморозить озеро. Но пошла. Потому что она слишком умна, чтобы устраивать сцены в заброшенном особняке, где, возможно, прячется маньяк. Мы поднялись по лестнице. Ступени скрипели под ногами. Перила шатались. Я шел первым, чувствуя ее присутствие за спиной. Напряженное. Враждебное. Но она была рядом, и это уже было больше, чем я заслуживал. Второй этаж встретил нас длинным коридором с рядом дверей. Я толкнул первую. Пустая комната, ободранные обои, разбитое окно. Вторая – то же самое. Третья – заперта. – Заперто, – сказал я, дергая ручку. – Значит, нам туда не надо, – Вики развернулась. – Или наоборот, – я снова дернул ручку. Не может быть в заброшенном старом особняке закрытых дверей. Если только кто-то не запирал их ежедневно. Для этого этому «кому-то» нужно было здесь обосноваться. И я думаю, что наш таинственный Манекенщик так и сделал. – То, что заперто, обычно прячет самое интересное. Основы расследования, Уокер. Тебе ли не знать. Я навалился плечом. Дверь не поддалась. Тогда я отошел на шаг, прицелился и ударил ногой. Дверь распахнулась с треском. Она действительно была заперта на замок, что я счел довольно подозрительным. Но дверь была старая, как наш преподаватель экономики, поэтому снести её не составило труда. Хотя, признаться, честно, я боялся облажаться. Выглядеть идиотом перед Вики не то, чего я добивался. – Прошу, – я сделал приглашающий жест. Джентльмен я в конце концов или кто? – После вас. Она вошла. Я за ней. Комната оказалась чем-то вроде старой спальни. Кровать с провалившимся матрасом, шкаф с выбитыми дверцами, письменный стол у окна. И пыль. Много пыли. Сзади раздался щелчок. Я обернулся. Дверь захлопнулась. Вики дернула ручку. – Заперто. Заперто, – повторила она. – Снаружи. Кто-то закрыл замок, – я подошел, дернул ручку сам. Бесполезно. Заперто. Мы оказались в ловушке. Вики резко развернулась ко мне. Ее глаза метали молнии. – Ты! – она ткнула пальцем мне в грудь. – Это ты! Ты с Лэйн все подстроил! – Я? – я изобразил оскорбленную невинность. – С чего ты взяла? – Потому что это очевидно! Лэйн вдруг решает, что мы должны идти наверх вдвоем! Дверь вдруг захлопывается! Ты здесь, и ты... – она замолчала, подбирая слова. – Я – что? – Ты – ты! – Исчерпывающе, – я кивнул. – Очень убедительный аргумент. С такими навыками тебе надо в прокуратуру. – Не смей надо мной издеваться! – ее голос сорвался. Ещё чуть-чуть и моя ледяная королева поддастся эмоциям, выплеснет наружу весь свой гнев и…слёзы. Черт. Ненавижу себя ещё больше, когда осознаю, что разрушил всё, к чему так долго шёл. Разрушил её чувства. – Ты... ты все это время... – Я все это время был идиотом, – перебил я. – Ты это хочешь услышать? Пожалуйста. Я идиот. Я полный, абсолютный, клинический идиот. Я должен был рассказать тебе об отце. О его планах. О том, что он от меня требовал. И я не рассказал. Потому что боялся. Она замерла. Ее рука, все еще сжатая в кулак, опустилась. – Ты? Боялся? – Да, – я провел рукой по волосам. – Боялся, что ты узнаешь и подумаешь, что я использовал тебя. Что все мои чувства – фальшивка. Что я такой же, как мой отец. А я не такой. Она молчала. Смотрела на меня. В ее глазах – борьба. – Твой отец сказал, что ты должен сблизиться со мной, – сказала она тихо. – Чтобы подобраться к моей матери. Я слышала. Он сказал: «Она тебе доверяет. Чем ближе ты будешь к ней, тем лучше». – Да, – я не стал отрицать. – Он это сказал. И я ответил ему, что не хочу этого. Я сказал: «А если я не хочу?» А он ответил: «Ты хочешь, потому что я так сказал». – И что? – ее голос дрогнул. – Ты просто... подчинился? – Нет, – я шагнул к ней. – Я не подчинился. Я стоял там и думал, что ненавижу его. Ненавижу за то, что он втянул тебя в это. За то, что он сделал мои чувства к тебе частью своего грязного плана. Потому что мои чувства – это единственное, что в моей жизни было настоящим. Единственное, что не было куплено, продано, использовано, – я сделал еще шаг. Она не отступила. – Я влюбился в тебя, Вики. Не потому что отец приказал. Не потому, что ты дочь ректора. А потому что ты – единственный человек, который не боится меня. Который смотрит на меня и видит не Аллена, не наследника, не деньги. Видит просто Люцифера. Идиота, который не умеет просить прощения, но пытается научиться. – То, что ты говоришь, правда? – прошептала она. Она смотрела на меня. Долго. Очень долго. В ее глазах блестели слезы. – Или это очередная игра? – Это правда, – сказал я. – Самая честная правда в моей жизни. Я не умею быть уязвимым. Меня этому не учили. Меня учили быть сильным, брать, побеждать. Но с тобой я не хочу побеждать. Я хочу... просто быть. Рядом. С тобой. Она отвернулась. Подошла к окну, глядя на серое небо. Ее плечи дрожали. – Ты сделал мне больно, – сказала она. – Очень больно. – Я знаю. – Я думала, что все это было игрой. Что я была для тебя просто... инструментом. – Ты никогда не была инструментом. Ты была и остаешься единственным, что имеет значение. И если тебе нужно время, чтобы подумать, – я дам тебе его. Я подожду. Я умею ждать. По крайней мере, учусь. Она повернулась ко мне. По ее щеке скатилась слеза. – Мне нужно подумать, – сказала она. – Я не готова сейчас тебя простить. Может быть, когда-нибудь. Но не сейчас. Я кивнул. Внутри все сжималось, но я кивнул. – Хорошо. Я подожду. Она вытерла слезу. Потом посмотрела на дверь. – Значит, вы с Лэйн сговорились. Поэтому ты здесь. Поэтому мы оказались заперты. – Ну, – я усмехнулся, вот и все, конспирация раскрыта. – Технически это была ее идея... Но я не договорил. Потому что снизу раздался крик. Крик Одри. Мы переглянулись. В одну секунду. А потом я уже выбивал дверь плечом. Раз, второй, третий. Дерево треснуло, замок вылетел, и мы вырвались в коридор. – Быстрее! – крикнула Вики. Мы побежали вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. В холле столкнулись с Каином и Лэйн, которые тоже бежали на крик. – Где она? – рявкнул Каин. – Туда! – Лэйн показала в сторону гостиной. Мы влетели в комнату. И замерли. Одри стояла посреди гостиной. Лицо белое как мел. В руке телефон, экран которого светился. А перед ней, на полу...Ади. Он лежал на спине. Лицо – застывшая маска ужаса. Одежда грязная, порванная. Грудь... грудь была вскрыта. Аккуратно. Хирургически. Как у Чейза. Как у тех, кого находили десять лет назад. Пустой. Как манекен. Тишина. Абсолютная, оглушительная тишина. Мы стояли и смотрели. Не могли отвести взгляд. Не могли пошевелиться. Даже я, человек, который всегда находит что сказать, молчал. И только Лэйн смогла. Она подошла к Одри, осторожно взяла телефон из ее дрожащих рук. Прочитала вслух. Ее голос дрожал – впервые, наверное, за все время, что я ее знал: – «Ну что, малышка, доигралась в детектива?». Тишина. А потом осознание ударило, как пощечина. Он здесь. Маньяк здесь. Раз он так быстро написал ей. Раз он знал, что мы придем. Раз он оставил для нас это послание. Он всё продумал. Знал, где мы сейчас и что делаем. Видел момент, когда Одри нашла труп, и, держу пари, испытал ни с чем не сравнимое удовольствие от того, что привёл её к нему. Его интерес к Райт…странный и нездоровый. И мы должны об этом подумать. Все мы. Но не сейчас. Не здесь. – Все наружу, – скомандовал я. Мой голос звучал жестче, чем я планировал. – Немедленно. Никто не разделяется. Мы уходим. – Но... – начала Одри. – Сейчас! – рявкнул я. – Каин, прикрой тыл. Лэйн, держи телефон наготове. Вики, помоги Одри. Всё. Уходим. Мы вышли из особняка. Быстро, но без паники. Я шел последним, оглядываясь через плечо. Особняк смотрел на нас своими пустыми окнами, и мне казалось, что где-то там, внутри, кто-то улыбается. Мы дошли до машины. Сели. Я завел двигатель. Никто не говорил. Никто не мог. Только когда академия показалась впереди, Вики тихо сказала: – Он там был. Он смотрел на нас. Он играет с нами. Что мы будем делать? Я сжал руль. Посмотрел на нее в зеркало заднего вида. – Мы его найдем, – сказал я. – И остановим. Чего бы это ни стоило. И впервые за долгое время я видел в ее глазах не ненависть. Что-то другое. Что-то, от чего внутри разливалось тепло. Надежда.