Элизиум

POV Люцифер

Ночь. Снова ночь. У нашей маленькой команды детективов определенно фетиш на ночные собрания. Может, мы все вампиры? Я бы не удивился. Каин так точно – бледный, мрачный, смотрит на всех так, будто мы его завтрак. Правда, кровь он пока не пил. Или пил? Я не знаю. По крайней мере, при мне – нет. Но если бы я увидел что-то подобное, не удивился бы ни грамма. Вот честно. Лэйн написала мне около десяти. Коротко, в своей обычной манере – без «здравствуй», без «как твои дела», без всего, что нормальные люди используют в переписке. Просто: «Срочно. Комната 217. Все будем». Я даже не успел ответить что-то вроде «Добрый вечер, Миллер, не хочешь для начала обменяться любезностями?» – сообщение уже было прочитано, а я уже шнуровал ботинки. И вот я здесь. Комната 217 – наша неофициальная штаб-квартира. Внутри полный сбор. Агата на коленях у Эзры – если эти двое не соприкасаются какими-либо частями тела дольше пяти минут, я начинаю подозревать, что в мире случился апокалипсис. Вики у окна, руки скрещены, лицо – «у меня мигрень, и виноват в ней конкретно ты». Она бросила на меня короткий взгляд и тут же отвернулась. Мы все еще в той странной фазе после моего извинения в особняке – она сказала, что ей нужно подумать, и я дал ей это время. Но каждый раз, когда она не смотрит на меня, что-то внутри скручивается в тугой узел. Каин у кровати Лэйн. Плечом к стене. Руки скрещены. Челюсть сжата так, что я вижу, как ходят желваки. Он напряжен, как натянутая струна рояля, и я знаю – что-то случилось. Что-то серьезное. Сама Лэйн на краю кровати. Прямая как шомпол. Смотрит на Одри. Вероятно, она уже знает, что случилось. И это что-то предоставила ей Одри. И только мы нашей мужской недружной компанией не были в курсе событий. Я всё узнаю в последний момент. Как-то не честно получается. А Одри... Райт выглядит так, будто увидела призрака. А потом второго. А потом весь хор банши в придачу. Белее мела, под глазами синяки, пальцы дрожат. Она сжимает их в кулаки, пытаясь скрыть дрожь, но меня не обманешь. Я слишком хорошо знаю, как выглядит человек на грани. И Райт я никогда не видел такой. Она всегда держала планку перед другими, но сейчас маска непоколебимого самоконтроля спала. Поэтому с уверенностью могу сказать – история, которую нам хотят рассказать, чистейшее дерьмо. Ноа в углу. Ноутбук. Пижама с динозавриками. Очки сползли на нос. Вид человека, которого выдернули из постели посреди ночи и который еще не решил, злиться ему или паниковать. – Ну, – сказал я, закрывая дверь и прислоняясь к косяку. – Кто-нибудь объяснит, зачем я здесь в час, когда все нормальные люди спят? У меня был грандиозный план: спать. Просто спать. Амбициозно, знаю. – Одри, – сказала Лэйн. – Показывай. Одри глубоко вздохнула. Посмотрела на Каина. На Лэйн. На Каина снова. Молча бросила ему свой телефон. Он поймал одной рукой – рефлексы хищника. Все подошли ближе. Я отлип от косяка. Каин открыл видео. Музыкальный зал. Рояль. Крышка опущена. Девушка сидит на ней – юбка задрана, голова запрокинута, пальцы вцепились в полированное дерево. Волосы рассыпались по плечам. Лица не видно, но мне не нужно видеть лицо. Я знаю эту юбку. Я знаю эти волосы. Лэйн. А между ее разведенных ног, стоя на коленях – мужская фигура. Белые волосы. Лица не разобрать, но поза не оставляет сомнений. Каин. Надпись внизу: «Ты же не хочешь, чтобы это увидели все, Одри? Тогда играй по моим правилам». Тишина. Гробовая. Такая тишина, в которой слышно, как у кого-то внутри рушится мир. Каин посмотрел на экран еще секунду. Потом его лицо изменилось. Я видел его разным. Холодным. Насмешливым. Уставшим. Даже – мать его – почти счастливым, когда он смотрел на Лэйн и думал, что никто не видит. Но такого я не видел никогда. Это была ярость. Чистая, белая, раскаленная ярость, которая не кричит, не бьет посуду, не угрожает. Она просто сжимается в точку и ждет. – Я его убью. Голос тихий. Спокойный. От этого спокойствия по спине бегут мурашки. Он встал. Медленно. Телефон полетел обратно к Лэйн – она поймала его машинально. Каин уже был у двери, когда я перехватил его. Буквально – встал на пути, уперев руки ему в грудь. Это было как пытаться остановить айсберг. Грудью. – Успокойся, – сказал я. – Я абсолютно спокоен, – его голубые глаза встретились с моими, и в них было что-то, от чего мне захотелось сделать шаг назад. Я не сделал. – Просто расчленю его на мелкие кусочки и скормлю его органы собакам. По частям. Медленно. Это рациональное, взвешенное решение. А теперь отойди. – Нет. – Люцифер, – в этом слове было все. Предупреждение. Обещание. Приговор. В этот момент мне казалось, что, если не освобожу ему дорогу, рискую оказаться на месте нашего таинственного Манекенщика. Расчленённым. По кусочкам. Без органов. Потому что их будут жрать собаки. Жуть. – Отойди. – Не отойду, – я не поддался на провокацию Каина и не сдвинулся с места, размышляя при этом, когда это я успел обрести бессмертие? – Я понимаю твое желание. Честно. Я сам хочу его убить. Но если ты сейчас выйдешь и начнешь крушить все подряд, это не поможет. Наоборот, сделает только хуже. Не только для тебя – для всех нас. Мы должны сделать это по-умному. – По-умному? – он дернулся. – Мне не нужно по-умному. Мне нужно найти его. Лэйн подошла к нам. Бесшумно. Ее лицо было белее обычного – а это, учитывая ее природную бледность, говорило о многом. Она выглядела как труп. Красивый, хрупкий, застывший труп. Но глаза были живыми. Смотреть на неё было как-то…больно. Знаю, мы не особо близки с Миллер, но за то время, пока мы были маленькой командой спасения моих с Вики отношений, я проникся к ней чем-то тёплым. – Каин, пожалуйста, – Лэйн взяла его за руку. Ее пальцы – тонкие, почти прозрачные – обхватили его запястье. Он замер. Не обернулся. Но замер. – Пожалуйста, – повторила она. – Не уходи. Не так. – Я должен, – его голос дрогнул, но он не обернулся. Прямо сейчас внутри него боролись две стороны: светлая – которую видела только Лэйн – она твердила прислушаться к мольбам, не творить глупостей; и тёмная – та, что была взращена в нём за эти долгие годы, начиная с самого рождения – шептала, что он должен наказать Манекенщика, ведь этот урод посмел угрожать Миллер. – Я должен найти его. Он снимал тебя. Он смотрел на тебя. Он... Каин дернулся снова – на этот раз сильнее. Я чуть не пропустил. Пришлось вложить все силы. Признаюсь честно, я недооценил Бэйла с самой первой нашей встречи. Он был куда сильнее, чем я предполагал. И куда более агрессивен. Не думал, что настолько. Нет, я знал, что в общем-то у него беды с башкой, но это уже, кажется, перебор. Смахивает на что-то клиническое. Что-то, что нужно лечить. И чем быстрее, тем лучше. В своей агрессии Каин был абсолютно неуправляем. – Эзра! – бросил я через плечо. – Помоги! Эзра осторожно ссадил Агату и подошел. Встал с другой стороны. Вдвоем мы образовали довольно убедительный барьер. Хотя Каин все равно был сильнее. Намного. Я не был уверен, что даже вдвоём мы сможем удержать этого разъярённого психа. Но пытались. Нельзя было позволить ему натворить глупостей и подставиться. А потом подставить и нас всех. Девушки смотрели на нас. На Каина. На Лэйн, которая все еще держала его за руку. В их глазах был страх – настоящий, неприкрытый. Даже Вики напряглась. Агата прижалась к спинке кресла. Одри обхватила себя руками. Только Лэйн не боялась. Она была ошарашена, потрясена, но не боялась. Хотя Каин в своем молчании был страшнее, чем когда кричал. Челюсть сжата. Желваки ходят. Глаза смотрят в одну точку – туда, где за дверью прячется тот, кто посмел тронуть то, что принадлежит ему. – Каин, – голос Вики разрезал тишину, как скальпель. Она была зла. На лице Уокер редко можно увидеть хоть какую-то эмоцию, но сейчас её взгляд буквально разрезал Бэйла на мелкие кусочки. Переживала за подругу, хоть и старалась не показывать этого сейчас, когда разум должен был быть холодным. – Успокойся, черт возьми. Ты вообще чем думал, когда делал это в музыкальном зале? Он не ответил. Даже не посмотрел на нее. – Хватит, – сказала Лэйн. – Нет, не хватит. – Вики шагнула вперед. Её самоконтроль трещал по швам. Только в отличие от Одри, Уокер предпочла не сидеть молча, уставившись в одну точку, а побрыкаться. Знала бы она, насколько Каину кристаллически пофиг на мнение других, может, и не тратила бы нервы в пустую. – Это полностью его вина. Если бы он держал свои руки при себе, ничего бы не случилось. – Именно! – подхватила Агата. – Вы не могли найти другое место? Спальню? Закрытую комнату? Вы выбрали самое открытое, самое публичное место во всей академии! О чем ты вообще думал? Каин не отвечал. Только челюсть сжалась еще сильнее. Я видел – ему плевать на их слова. Плевать на обвинения. Ему вообще на все плевать, кроме одного: кто-то посмел смотреть на Лэйн. Кто-то посмел снимать ее. Кто-то посмел угрожать ей этим видео. И за это он готов убивать. Его одержимость Миллер была нездоровой, странной, опасной. Но, признаться честно, сейчас он был единственным, кто пытался сделать хоть что-то. Потому что мы все понятия не имели, как выбираться из этой задницы. – Не надо, – процедил он. – Не надо, блядь, еще больше играть на моих нервах. – А ты не давай нам повода! – Вики всплеснула руками. Она всегда контролировала себя, свои эмоции, но сейчас буквально не могла остановиться, обвиняя Каина во всём случившемся. Отчасти она была чертовски права. Но лишь отчасти. – Ты хоть понимаешь, что теперь у маньяка есть видео, которое может разрушить жизнь Лэйн? – Хватит! – на этот раз Лэйн почти крикнула. Почти. Но в ее голосе было что-то, от чего Вики замолчала. Лэйн смотрела на нее своим фирменным ледяным взглядом – тем самым, который мог заморозить океан. – Вы не помогаете. Вы делаете хуже. Все вы. Замолчите. – Но Лэйн... – начала Агата. – Нет. Хватит искать виноватых. Виноват только один человек – тот, кто это снял. И мы не найдем его, если будем орать друг на друга. – Лэйн права, – голос Ноа прозвучал неожиданно громко. Все обернулись. Он сидел в углу с ноутбуком, подняв очки на лоб, и выглядел как единственный взрослый в комнате, полной истеричных подростков. – Я понимаю, что ситуация дерьмовая. Но этот балаган ничем не поможет. У меня уже голова болит. Я серьезно, – он поправил очки. – Проблема не в том, кто виноват. Проблема в том, что видео существует и оно у маньяка. Нам нужно его удалить. И я могу попробовать это сделать. Каин замер. Перестал сопротивляться. Его взгляд медленно переместился на Ноа. Я был счастлив, что фокус внимания этого придурка переместился на что-то, кроме желания разорвать Манекенщика голыми руками, а сделать это, я уверен, у него не получилось бы. Но Ноа буквально спас ситуацию. Серьёзно. Ни у меня, ни у Эзры уже не было сил сдерживать эту машину для убийств. – Как? – спросил он. Коротко. По делу. Без лишних вопросов. Подробности не интересовали Бэйла, только лишь способ, которым можно от всего этого избавиться, и сработает ли он на сто процентов. – Есть несколько вариантов, – Ноа развернул ноутбук. – Первый – отследить отправителя по цифровому следу. Сообщение пришло с неизвестного номера. Если я смогу засечь, с какого устройства оно отправлено и где это устройство находится, мы узнаем, кто это. Но это долго – нужно пробиться через подставные серверы и прокси-цепочки, если он их использует. Второй вариант – удаленная атака на устройство отправителя. Я могу попробовать получить доступ к его телефону через уязвимости в системе. Если он не использует шифрование и у него стандартные настройки безопасности, я смогу найти видеофайл и удалить его. – А если использует? – спросил я. – Это уже сложнее. Тогда остается третий вариант. Я пишу скрипт, который отслеживает появление этого видео в сети по цифровому отпечатку – хеш-сумме файла. Если он попытается залить его в облако или отправить кому-то, скрипт заблокирует загрузку или удалит файл. Это не идеально, но это даст нам время. – Сколько тебе нужно? – спросила Лэйн. – Пара часов. И кофе. Много кофе. – Сделай это. Ноа кивнул и уткнулся в экран. Его пальцы забегали по клавиатуре. Все смотрели на него. Даже Каин, казалось, на секунду отвлекся от своей ярости. Я переглянулся с Эзрой. Он кивнул. Мы оба ослабили хватку. Ошибка. Каин рванулся. Мгновенно. Как зверь, который только и ждал, пока ослабят поводок. Он вывернулся из-под наших рук, распахнул дверь и исчез в коридоре. – Блядь! – выдохнул я. – Каин! – Лэйн бросилась за ним первой. Быстрее, чем я мог предположить. Эзра выругался и метнулся следом. Я на секунду встретился взглядом с Вики – в ее глазах был гнев, страх и что-то еще. А потом я побежал. Звук шагов отдавался в пустом коридоре. Три фигуры – Лэйн, Эзра, я – неслись сквозь темноту, догоняя четвёртую. Четвёртую, которая была быстрее, злее и опаснее всех нас вместе взятых.

POV Каин

Красный. Все было красным. Стены коридора, по которым я несся, не разбирая дороги. Собственное дыхание, вырывавшееся из легких рваными облаками пара. Кровь, пульсирующая в висках, отдающаяся в ушах глухим барабанным боем. И перед глазами – она. Лэйн. На этом видео. Раскрытая, уязвимая, прекрасная – и кто-то, какая-то мразь, посмел смотреть на нее. Снимать ее. Угрожать ей. Я бежал через внутренний двор, даже не чувствуя холода. Лэйн говорила мне. Она подозревала Малека Синнера. У нее были доводы – эти чертовы часы, странное прошлое, слишком быстрое появление на месте Чейза. Она говорила, а я слушал. Я всегда слушаю, когда говорит она. И я доверяю ей. На сто процентов. На все мать его сто процентов. Если она считает, что Синнер – Манекенщик, значит, так и есть. Значит, снимать кожу живьем мы сегодня будем именно с Малека Синнера. В голове неслись тысячи мыслей, сталкиваясь, разбиваясь, снова собираясь в один раскаленный добела импульс. Лэйн – моя. Моя. Это не метафора, не фигура речи, не романтическая чушь из дешевых романов. Это факт. Такой же непреложный, как то, что солнце встает на востоке, а эта академия – проклятое место, кишащее маньяками. Если кто-то посмел смотреть на нее – он не имеет права жить. Если кто-то посмел снимать ее – он не имеет права на быструю смерть. Если кто-то грозится слить это видео, показать его миру, показать ее такой кому-то еще... Самый эффективный способ решить эту проблему – убить его. И превратить его телефон в пыль. В мелкую, электронную, не подлежащую восстановлению пыль. Я ворвался в общежитие для преподавателей. Дверь поддалась с одного удара – старый замок вылетел, как пробка из бутылки. Внутри было тихо. Ночь, все-таки. Нормальные люди спят. Нормальные люди не знают, что за ними вот-вот придет смерть в виде взбешенного пианиста. Я знал, где жил Алан Чейз. Лэйн упоминала это в одном из наших разговоров – она тогда рассказывала о расследовании, о деталях, о том, что они выяснили. Я запомнил. Я запоминаю все, что говорит Лэйн. И я предположил – с вероятностью, близкой к уверенности, – что Малека Синнера поселили в ту же комнату. Я не ошибся. Дверь в его комнату была заперта. Я выбил ее плечом – дерево треснуло, замок хрустнул. Внутри темнота, запах какого-то чая, уют, домашний покой. Ублюдок устроил себе тут берлогу. Спал, жрал, ходил по коридорам, улыбался студентам. А сам снимал видео. Угрожал. Убивал. Я пересек комнату в три шага. На кровати, под одеялом, темная фигура. Он начал просыпаться – заворочался, приподнял голову, – но я уже схватил его за грудки и выдернул из постели, как мешок с дерьмом. Он рухнул на пол с глухим стуком, попытался встать, что-то сказать – я не дал. Мой кулак врезался в его лицо с хрустом, который был лучше любой музыки. Еще раз. И еще. Кровь брызнула на пол, на стену, на мои руки – горячая, темная, почти черная в лунном свете из окна. Я бил его молча. Не кричал. Не задавал вопросов. Мне не нужны были ответы. Мне нужна была его боль. Его кровь. Его страх. Я хотел, чтобы он почувствовал хотя бы малую часть того, что почувствовала она, когда увидела это видео. Хотя бы тысячную долю. И когда мои руки устанут – а они не устанут, – я продолжу. Он попытался закрыться – жалкая, инстинктивная попытка. Я сломал его защиту одним ударом. Схватил за волосы, приложил лицом о прикроватную тумбочку. Дерево треснуло. Он закричал. Я не слушал. – Ты думал, я не узнаю? – прорычал я, поднимая его снова. – Ты думал, что сможешь играть в свои грязные игры и остаться безнаказанным? Ты снимал ее. Ты смотрел на нее. Ты... Мой кулак снова врезался в его лицо, и он отлетел к стене, сползая вниз, оставляя кровавый след на обоях. Сзади кто-то схватил меня. Я дернулся, но хватка была железной. Двое. Нет, трое. Меня оттаскивали, заламывали руки, пытались удержать. Я слышал крики – мужские голоса, знакомые и незнакомые. Люцифер тихо, чтобы не наводить шуму, говорил что-то про то, чтобы я остановился. Эзра держал меня с другой стороны, помогая ему. Их голоса сливались в бессмысленный шум. А потом я услышал ее. – Каин! Голос Лэйн. Тихий, напряженный, но не испуганный. Она стояла в дверях, и ее лицо было бледным в лунном свете. Она смотрела на меня. На мои окровавленные руки. На Малека, который лежал на полу и пытался дышать через разбитое лицо. Я сделал вдох. Выдох. Красный начал отступать. Чуть-чуть. Самую малость. А потом я услышал еще один голос. – Так это ты на видео, – я обернулся. В дверях, позади Лэйн, стоял Давид Коллинз. Профессор. Адвокат. С запавшими от недосыпа глазами и взглядом, который мгновенно оценил картину преступления – разбитая дверь, кровь на стенах, избитый психолог на полу. – Только попробуйте сказать, что видео уже слили, – процедил я. – Иначе откуда вы знаете? – Когда видео пришло Одри, я был рядом, – сказал он. Коллинз посмотрел на меня. Спокойно. Без страха. Без осуждения. Как профессионал. – Мы вместе его смотрели. Одри. Значит, она была у него. Значит, он видел. Плевать. Это не меняет того факта, что Малек Синнер заслуживает смерти. Но если я сейчас убью его – меня посадят. А если меня посадят, Лэйн останется без защиты. Без меня. Одна. С маньяком на свободе. Эта мысль пронзила меня, как ледяное лезвие. Холоднее любой ярости. Сильнее любого гнева. Я закрыл глаза. Сделал вдох. Выдох. Еще один. Медленно. Контролируемо. Красный цвет перед глазами начал тускнеть. Я открыл глаза. Посмотрел на Малека – он лежал у стены, кашлял кровью, пытался подняться. Жалкое зрелище. – Уходите отсюда, – сказал Коллинз. Его голос был деловым, собранным. Голос человека, который знает, что делать в кризисной ситуации. – Я все улажу. Объясню. Придумаю что-нибудь. Люцифер и Эзра все еще держали мои руки заломанными за спину. Они боялись. Боялись ослабить бдительность и позволить мне дальше усугублять ситуацию. Хотя, куда ещё хуже? Малеку Синнеру изрядно досталось, и восстановление его симпатичной мордашки займёт…какое-то время. Плевать. Он получил то, что заслужил. Я чувствовал, как напряжены мышцы Люцифера и Эзры – они ждали, что я снова сорвусь. Я не сорвался. Подвиг. – Я спокоен, – сказал я. Мой голос прозвучал ровно. Почти нормально. – Отпустите. Парни колебались. Я их понимал – минуту назад я методично избивал человека, превращая его лицо в кровавое месиво. Но я действительно был спокоен. По крайней мере, достаточно, чтобы не продолжать. Они отпустили. Медленно. Осторожно. Как будто я был гранатой с выдернутой чекой. Я посмотрел на Лэйн. Она стояла в дверях, прямая как струна, и смотрела на меня. Ее лицо было спокойным – маска, которую она носила годами. Но я видел то, что под ней. Ужас. Не передо мной – за меня. За то, что я сделал. За то, что меня могли посадить. За то, что все это значило. И еще – облегчение. Потому что я остановился. Потому что она попросила – и я остановился. Я перевел взгляд на Малека. Он сидел у стены, держась за разбитое лицо. Кашлял. Пытался отдышаться. Часы на его запястье – те самые, о которых говорила Лэйн, – были разбиты. Циферблат треснул. Интересно, это случилось до того, как я начал его избивать, или во время? Не помню. Неважно. Он не сказал ни слова. Ни «я не виноват», ни «это ошибка», ни «вы все неправильно поняли». Просто смотрел на меня. И в его взгляде – даже сквозь заплывающие кровью глаза – было что-то, что мне не понравилось. Что-то, что я не мог расшифровать. – Идем, – сказала Лэйн. Она подошла ко мне, взяла за руку. Ее пальцы были холодными, но хватка – крепкой. – Нам нужно уходить. Я кивнул. Позволил ей увести меня из комнаты. Люцифер и Эзра шли следом – стражи, которые все еще не до конца верили в мое спокойствие. Я их не винил. Мы вышли на улицу. Ночь встретила нас холодным воздухом, тишиной, запахом хвои и сырой земли. Я глубоко вдохнул. Холод обжег легкие, прочищая сознание. Перед глазами больше не было красного. Только темнота. Только звезды над головой. Только Лэйн, чья рука все еще сжимала мою. Я посмотрел на свои руки. Костяшки были разбиты. Кровь – его кровь – уже подсыхала, темнея на коже. Если Малек Синнер – Манекенщик, то он получил по заслугам. Если нет – я найду настоящего. И тогда то, что я сделал с Малеком, покажется легкой разминкой. Потому что раньше это дело не вызывало у меня особого интереса. Только защита Лэйн. Только быть рядом. Только убедиться, что она в безопасности. Но теперь... теперь я найду этого ублюдка любой ценой. Даже если для этого придется сжечь всю академию дотла. И плевать, кто сгорит вместе с ней.

POV Люцифер

Пробираться через кампус после комендантского часа – то еще удовольствие. Особенно когда ты только что помог остановить взбешенного пианиста от убийства потенциального маньяка. Или не потенциального. Или вообще не маньяка. С этим мы, кажется, еще не разобрались. Но этот факт почему-то не помешал Каину разбить лицо нашему подозреваемому. Мы двигались тенями – перебежками от дерева к дереву, от здания к зданию. Я шел первым, потому что из всей нашей компании у меня было больше всего практики в нарушении правил. Каин плелся сзади, все еще на адреналине, но уже спокойный. Лэйн держала его за руку – то ли успокаивая, то ли удерживая, то ли и то, и другое одновременно. Эзра замыкал нашу маленькую процессию, периодически оглядываясь и проверяя, нет ли за нами хвоста. – Каину определенно везет, – прошептал я, когда мы прижались к стене, пропуская патруль охранников. Два амбала с фонариками прошли в десяти метрах от нас, лениво переговариваясь о чем-то неразборчивом. – Без понятия, как его не спалили. Он же бежал через весь кампус, как носорог в брачный период. – Может, охранники тоже боятся маньяка, – предположил Эзра. – Или они просто слепые, – добавил я. – Это здесь, – тихо сказала Лэйн, когда мы проходили мимо музыкального зала, и остановилась. – Отсюда снимали. Я проверила ракурс. Если стоять здесь, видно и рояль, и сцену. Я огляделся. Действительно – с этого ракурса открывался идеальный вид на внутреннюю часть музыкального зала. Окна были большими, арочными, и в темноте ночи они превращались в черные зеркала, отражающие лишь звезды. Каин наклонился и поднял что-то с земли. – Какого... – пробормотал он, разглядывая находку. В его пальцах болтался маленький крестик на черной веревке. Простой, почти аскетичный – дерево и шнурок. Но что-то в этом крестике было не так. Каин смотрел на него с выражением, которое я видел всего пару раз: смесь узнавания, шока и холодной, концентрированной ярости. – Что это? – спросила Лэйн, заглядывая в его ладонь. – Такой же крест как у моего брата. – Голос Каина был тихим, почти безжизненным. – Но твой брат не может быть здесь, – сказала Лэйн. – Да. Мы с ним не общаемся. И вряд ли он тут. – Может, просто совпадение? – Лэйн взяла крестик, повертела в руках. Лицо Каина было скривлено настолько, будто она дотронулась до чумы, до проклятия в чистом его виде. И это показалось мне странным. – Такие кресты не редкость. Любой может купить. – Может, – сказал Каин, но в его голосе было что-то, от чего мне стало не по себе. Могу лишь предположить, ведь Бэйл не делится с нами ничем личным, что мысль о брате не вызывала у него восторга и братской любви. – Потом обсудим, – прервал я. – Надо валить, пока нас не хватились. Этот крестик не убежит, а вот патруль может вернуться. Не будем искушать судьбу. Она сегодня и так на нас косо смотрит. Мы двинулись дальше. Через пять минут, обойдя еще один патруль и переждав в кустах, пока охранник дочистит зубы после перекуса – нет, серьезно, этот парень жевал сэндвич прямо на посту, я видел это собственными глазами, – мы добрались до общежития. Комната 217 встретила нас напряженным молчанием. Вики стояла у окна в своей любимой позе «я жду объяснений, и они должны быть чертовски хорошими». Агата сидела на кровати, поджав ноги и кусая губу так, что я боялся, она их прокусит до крови. Одри сидела на стуле, бледная как полотно, но с той особенной собранностью в глазах, которая появляется у людей, прошедших через ад и решивших, что еще один круг – не проблема. Ноа, как всегда, с ноутбуком, но на этот раз он даже не печатал. Он просто смотрел на нас, подперев голову рукой, и выражение его лица было «я слишком стар для этого дерьма, хотя мне двадцать». Все трое уставились на Каина. Смесь страха и ужаса – вот как бы я описал их взгляды. Крови на нем было многовато для человека, который просто «вышел прогуляться». Лэйн молча взяла с тумбочки салфетки и начала вытирать его разбитые костяшки. Движения были аккуратными, почти нежными, но лицо – маска. Всегда маска. – Какого... – начала Вики. – Малеку Синнеру здорово досталось, – перебил Эзра, стаскивая куртку и бросая ее на спинку стула. По нему не было заметно, но я знал – Андерсон чертовски устал за этот вечер. И я его понимаю. Я сам сейчас больше всего на свете желал оказаться в постели и забыть этот момент, как страшный сон. Но не мог. Потому что мы ещё не решили, что будем делать дальше. – Если совсем уж вкратце. – Малеку? – Одри вскинула голову. В ее глазах мелькнуло что-то – удивление, замешательство, может быть, тень тревоги. Удивительно. Наше бледное существо решило вернуться в этот бренный мир из своего подсознания, потому что я думал, что Райт окончательно потеряла способность разговаривать, стала невидимкой. По крайней мере пока мы пытались не дать Каину убить психолога. И нет, у меня нет к ней предвзятого, негативного отношения. Вообще ни разу. – Вы были у Малека? – Он же маньяк по вашему мнению, – пожал плечами Каин. Его голос звучал до жути спокойно. Конечно. Он же уже выплеснул всю свою злость на Малека Синнера. Чего ему нервничать. Конченный псих. – Ему и досталось. – Ты придурок? – Агата вскочила с кровати. Ее глаза горели праведным гневом. Эзра слегка напрягся, положив руку на плечо Харрис. Только не говорите, что придётся сдерживать кого-то ещё, потому что сил у меня, если честно, уже ни на что такое не осталось. – А если это не он? – Значит, каждый ваш подозреваемый будет ходить с разбитым лицом, – ответил Каин. – По очереди. Рано или поздно дойдем до настоящего. Я не сдержал смешка. Не потому что это было смешно. Просто... это было так в духе Каина. Прямолинейный, жестокий и абсолютно, мать его, логичный в своей жестокости. Лэйн вздохнула – долгим, страдальческим вздохом человека, который живет с вулканом и уже научился предсказывать извержения. Она продолжала вытирать кровь с его рук, и он позволял ей это делать – стоял неподвижно, как статуя, только пальцы иногда подрагивали. – Я уже начал, – подал голос Ноа. Все посмотрели на него. Он, не отрываясь от экрана, продолжал: – Попытки взломать телефон Малека запущены. Несколько алгоритмов работают параллельно. Нужно только ждать. Скорее всего долго. Как повезет. Может, час. Может, сутки. Может, неделя. Взлом – это не магия. Это терпение. – У нас нет недели, – сказала Вики. – Если видео сольют... – Не сольют, – перебил Ноа. – Я написал скрипт, который отслеживает файл по цифровому отпечатку. Как только кто-то попытается загрузить его в сеть, мы узнаем. И заблокируем. В комнате повисла тишина. Одри перевела взгляд с Ноа на меня. Мне даже показалось, что сейчас она ненавидела меня чуть меньше, чем до этого. Или она просто устала и не была способна испепелять взглядом. – Многие заметили вас в общежитии? – Без понятия, – честно ответил я. – Была ночь, все спали. Но твой преподаватель обещал помочь. – Давид? – Одри подняла брови. Что-то в ее голосе изменилось – стало мягче, теплее. Кажется, что-то внутри Райт ощутило лёгкий трепет. Даже взгляд стал более мягким. И еле заметная улыбка появилась. Я видел. Она думала, что никто не заметит. Но я заметил. Интересно. Очень интересно. – Да, – Эзра, уже усевшийся рядом с Агатой и снова обнимающий ее, кивнул. – Кстати, что у тебя с ним? Выглядело так, будто он был в курсе происходящего. Еще и видео видел. Одри на секунду замялась. Я заметил, как она чуть прикусила губу – привычка, которую я уже научился распознавать. Привычка, означающая, что она взвешивает, сколько можно рассказать. – Ничего, – сказала она наконец. – Друзья. Он мне помогает. В том числе с расследованием. Кстати, по поводу этого... Райт сделала паузу, собираясь с мыслями, а затем рассказала. То, что Давид Коллинз поведал ей несколько часов назад. О старых архивах. О фрагменте хирургического халата, найденном на месте убийства десятилетней давности. О формальдегиде. О том, что Манекенщик – это не просто сумасшедший, который вырезает органы, а человек с медицинским или лабораторным опытом. Кто-то, кто знает, как работать с биологическими образцами. Как их хранить. Как их изымать. – Хирургический халат? – переспросил Эзра. – Да. Со следами формальдегида. Полиция скрыла эту улику, но у Давида сохранились копии материалов. Он консультировал следователей по тому делу. – Значит, Манекенщик – врач? – Агата нахмурилась. – Или лаборант? – Или кто-то с доступом к лабораторному оборудованию, – сказала Лэйн. – Как Малек Синнер. Он работал в лаборатории. Его уволили за нарушение этического кодекса. У него есть опыт. И знания. – Это ничего не доказывает, – сказала Вики. Она старалась быть объективной, не делать поспешных выводов, как наш психованный пианист. Только вот Уокер тоже подозревала Малека. Была почти уверена, что он замешан в чём-то страшном. Даже если это никак не связано с делом Манекенщика. – То, что у него есть доступ, еще не значит, что он убийца. – Согласен, – кивнул я. – Но это чертовски подозрительно. Особенно в сочетании с тем, что он появился здесь сразу после исчезновения Чейза. И с тем, что его часы совпадают с найденным винтиком. Слишком много совпадений для одного человека. – Вот именно, – Каин поднял голову. Его глаза все еще были темными от ярости, но голос звучал ровно. – Слишком много совпадений. Поэтому я и пошел к нему. – Ты не «пошел к нему», – поправил я. – Ты ворвался в его комнату, выбил дверь и начал методично превращать его лицо в фарш. Это немного разные вещи. – Я был эффективен. – Ты был психопатом. – Я психопат с результатом. – У тебя нет результата! Мы до сих пор не знаем, он это или нет! – Значит, узнаем, – отрезал Каин. Внешне он был спокоен, но внутри, я знал, бушевала ярость. Одно неверное слово, одна чёртова теория в пользу Малека Синнера или кого-либо другого, и он снова вспыхнет. Когда дело касается Лэйн, этот парень совершенно не умеет пользоваться головой. – Когда Ноа взломает его телефон. Или когда я вернусь и задам еще пару вопросов. – Ты не вернешься, – сказала Лэйн. Это был не вопрос. Это был приказ. Каин посмотрел на нее. Долго. Тяжело. И – о чудо – промолчал. Я мысленно поаплодировал Лэйн. Кажется, она единственная, кто может управлять этим белобрысым торнадо. – Ладно, – сказал я, хлопнув в ладоши. – Давайте подведем итоги. У нас есть избитый психолог, который под подозрением, но не признался. У нас есть профессор-адвокат, который теперь в деле и знает о видео. У нас есть хакер в пижаме с динозаврами, который пытается взломать телефон. И у нас есть труп Ади, труп Чейза и маньяк на свободе. Я ничего не упустил? – Ты упустил, что мы все не спали уже сутки, – заметила Вики. – Это мелочи, – отмахнулся я. – Сон для слабаков. И для тех, у кого нет маньяка, угрожающего их близким. Но для тех, у кого есть – приоритеты ясны. – И какие у нас приоритеты? – спросила Агата. – Ждать, – ответил Ноа, не отрываясь от экрана. – Пока мои программы работают, мы ничего не можем сделать. Разве что строить догадки. – Или молиться, – добавил Эзра. – Я не умею, – сказал Каин. – Я заметил. В комнате повисла тишина. Тяжелая, усталая, но уже не такая безнадежная. Мы были вместе – и это единственное, что имело значение. По крайней мере, пока.

***

Время в комнате тянулось медленно, как патока на морозе. Ноа сидел в углу, уткнувшись в ноутбук, и периодически издавал звуки, которые могли означать что угодно – от «я взломал телефон» до «у меня закончился кофе». Судя по его напряженному лицу, второе было вероятнее. Одри сдалась первой. Она лежала на своей кровати, свернувшись калачиком под пледом, который Агата заботливо накинула на нее полчаса назад, и тихо посапывала. Ее лицо во сне разгладилось, стало моложе, беззащитнее – без вечной маски дерзости, без теней под глазами, которые никуда не делись, но хотя бы перестали быть такими заметными. Я поймал себя на мысли, что рад за нее. Из всех нас она, кажется, вымоталась больше всех. Еще бы – сначала найти труп друга, потом получить видео с интимным контентом подруги, потом пережить налет ее... кого? Парня? Любовника? Профессора-адвоката с ямочками на щеках? Я все еще не определился, как называть Коллинза в контексте Одри. Но то, что он в деле и обещал помочь, внушало осторожный оптимизм. Лэйн сидела на кровати, привалившись к плечу Каина. Ее пальцы машинально теребили край юбки – привычка, которую я заметил уже давно. Так она справлялась с тревогой. Не кричала, не плакала, не устраивала сцен – просто теребила край юбки, пока ткань не начинала трещать. Каин держал ее ладонь в своей и большим пальцем поглаживал ее руку – медленно, ритмично, почти гипнотически. Его лицо было все еще мрачным, но ярость ушла, оставив после себя усталость – глубокую, как кратер. Он смотрел на их переплетенные пальцы так, будто это был единственный якорь, удерживающий его в реальности. Агата и Эзра шептались в углу. Точнее, шептала в основном Агата – она рассказывала что-то оживленное, жестикулируя свободной рукой, а Эзра слушал с тем самым выражением лица, которое я про себя называл «я готов слушать этот голос вечность, даже если она рассказывает о том, как растет трава». Он поправлял выбившуюся прядь ее волос, убирал за ухо, и делал это с такой собственнической нежностью, что мне почти стало неловко. Почти. Я не из тех, кто смущается чужих чувств. Просто завидует. Чуть-чуть. Самую малость. Мое внимание, впрочем, было приковано не к ним. Оно всегда было приковано к ней. Вики сидела на своей кровати, поджав ноги, и смотрела в одну точку на стене. Она была без макияжа – впервые за долгое время я видел ее такой. Без тонального крема, без туши, без помады. Просто Вики. Светлые волосы, собранные в хвост, растрепались, выбившиеся пряди обрамляли лицо. Водолазка – серая, мягкая, домашняя – была уже не идеально заправлена, а просто надета. Джинсы чуть смялись на коленях. Она выглядела не как ледяная королева, дочь ректора, мисс-совершенство-которое-никогда-не-ошибается. Она выглядела как уставшая девушка, которая не спала сутки, пережила чертовски много за последние недели и забыла, когда в последний раз чувствовала себя в безопасности. И мне хотелось прижать ее к себе. Увезти отсюда. Подальше от маньяков, угроз, видео, расследований. Подальше от всего этого дерьма. Куда-нибудь, где тепло и тихо и где она могла бы просто спать, не вздрагивая от каждого телефонного уведомления. Я поднялся с пола, где сидел последние полчаса, прислонившись к двери, и пересек комнату. Сел рядом с ней. Кровать чуть скрипнула под моим весом. Вики вздохнула. Не обернулась. – Чего тебе? – спросила она устало. В голосе не было злости – только бесконечная, всепоглощающая усталость человека, который больше не может притворяться, что у него есть силы на что-либо. – Хочу побыть рядом, – сказал я просто. – Оставь меня. – Нет. – Люцифер... – Послушай, – я повернулся к ней, но не придвинулся ближе. Дал ей пространство. – Я знаю, что ты злишься на меня. Знаю, что у тебя есть на это полное право. Знаю, что ты сказала, что тебе нужно время подумать. И я не собираюсь сегодня спорить, выяснять отношения или пытаться что-то доказать. Я просто хочу побыть с тобой. Этой ночью. Пока все ждут. Давай просто... забудем обо всем. На несколько часов. Сделаем вид, что нет никакого маньяка, никаких угроз, никакого расследования. Только ты и я. И тишина. Она медленно повернула голову и посмотрела на меня. Долго. Очень долго. В ее серых глазах происходила борьба – та самая, которую я уже видел раньше. Гордость против желания. Обида против одиночества. Ледяная броня против простой человеческой потребности в тепле. Я не давил. Просто сидел и смотрел на нее. Без своей обычной ухмылки. Без сарказма. Без масок. Просто Люцифер – тот самый, которого она видела всего несколько раз, но который существовал только для нее. Что-то в ней дрогнуло. Сломалось. Или, наоборот, встало на место. – Ладно, – выдохнула она. Одно слово. Но в этом слове было больше, чем в тысяче других. Я не стал ждать, пока она передумает. Осторожно, медленно, как будто имел дело с диким зверьком, который в любой момент может убежать, я притянул ее к себе. Она не сопротивлялась. Ее тело, напряженное до предела, постепенно расслаблялось в моих руках. Я уложил ее голову к себе на колени – бережно, как самую хрупкую вещь в мире. Ее волосы рассыпались по моим бедрам светлым шелком. – Твой хвост слишком тугой, – сказал я тихо, нащупывая резинку. – Ты всегда так затягиваешь его, будто идешь на войну. – Может, я и есть на войне, – пробормотала она. – Тогда сейчас перемирие. Я осторожно стянул резинку. Волосы рассыпались по моим коленям, и я провел по ним ладонью – медленно, почти благоговейно. Они были мягкими, чуть влажными у корней, и пахли чем-то цветочным. Тем самым шампунем, который я узнавал из тысячи. Мои пальцы начали двигаться. Медленно, ритмично, я гладил ее волосы, разбирая спутанные пряди. Провел по коже головы – легкими, круговыми движениями, как делала моя мать, когда я был маленьким и не мог уснуть. Тогда это помогало. Может, поможет и сейчас. Вики вздохнула. Ее веки дрогнули. – Что ты делаешь? – спросила она шепотом. – Массаж головы. Очень полезно для сна. И для настроения. И для всего. – Ты умеешь делать массаж головы? – Я умею много такого, о чем ты даже не подозреваешь, – усмехнулся я, но в голосе не было привычной наглости. Только тепло. – Например, я умею молчать. Иногда. – Никогда не замечала. – Значит, плохо смотрела. Мои пальцы скользнули ниже, к вискам. Я массировал их медленно, осторожно, чувствуя, как под кожей бьется пульс – уже не такой быстрый, как несколько минут назад. Она постепенно успокаивалась. Ее дыхание становилось ровнее. Я провел ладонью по ее лбу – от центра к вискам, разглаживая невидимые морщины, которые появились там за последние недели. Она закрыла глаза. Ее ресницы – светлые, длинные – дрожали, как крылья бабочки, которая вот-вот сложит их и уснет. Мои пальцы двинулись дальше. Я гладил ее плечи – сквозь тонкую ткань водолазки чувствовал напряженные мышцы, узлы, которые образовались от постоянного стресса. Я массировал их – не сильно, но достаточно, чтобы она почувствовала облегчение. Она тихо вздохнула, и я воспринял это как знак продолжать. Моя рука скользнула по ее спине – медленно, вдоль позвоночника. Я чувствовал каждую косточку, каждое напряжение. Она была такой хрупкой под этой броней. Такой уязвимой. И она позволяла мне видеть это. Позволяла прикасаться. Позволяла быть рядом. – Люцифер, – прошептала она. – Ммм? – Ты... – она замолчала. Я не торопил. – Почему ты такой? – Какой? – Такой... – она не договорила. Вместо этого ее рука нашла мою свободную ладонь и сжала. Легко. Почти незаметно. Но я почувствовал. – Потому что я идиот, который влюбился в снежную королеву, – сказал я тихо. – А идиоты, знаешь ли, способны на многое. Она не ответила. Но ее пальцы не разжались. Я продолжал гладить ее спину, плечи, шею – медленными, успокаивающими движениями. Через какое-то время я заметил, что ее дыхание стало глубже. Ровнее. Она засыпала. Прямо на моих коленях, как ребенок, который наконец-то перестал бояться темноты. Я наклонился и поцеловал ее в висок. Легко, почти невесомо. – Спи, – прошептал я. – Я рядом. Она не ответила. Она уже спала. Я откинулся на подушку, все еще держа ее голову на коленях, все еще поглаживая ее волосы. Мои веки отяжелели. В комнате было тихо – только дыхание спящих людей, шелест ноутбука Ноа и редкие перешептывания Агаты и Эзры, которые тоже, кажется, начали засыпать друг у друга в объятиях. Я закрыл глаза. И впервые за долгое время уснул без кошмаров.

POV Давид

Ну что ж, Давид Коллинз, поздравляю. Ты только что добавил в свое резюме новую строчку: «Адвокат взбешенных пианистов, специалист по заметанию следов и мастер художественного вранья в экстренных ситуациях». Интересно, как это будет выглядеть в моём резюме? Четыре утра. Я сидел на краю своей кровати, все еще в рубашке, которая была уже не первой свежести после всех событий этой ночи, и пытался осмыслить произошедшее. Попытка, честно говоря, провальная. Осмыслению поддавалось далеко не все. Каин Бэйл – бледный, мрачный, с глазами, в которых плещется бездна, – чуть не убил Малека Синнера. Голыми руками. В его собственной спальне. И, положа руку на сердце, я его понимал. Если бы кто-то снял видео с Одри в компрометирующей позе и угрожал слить его в сеть, я бы, вероятно, тоже захотел сломать этому кому-то лицо. Разница в том, что я адвокат, поэтому я бы сначала подал на него в суд, а потом уже сломал лицо. В обратном порядке – это нарушение процесса. Но Каин не адвокат. Каин – музыкант. А музыканты, как известно, люди страстные и не всегда рациональные. Пришлось применить все свои навыки дипломатии. А также навыки адвоката, который когда-то договаривался с прокурорами, судьями и самыми несговорчивыми свидетелями. Сегодня я был адвокатом Каина Бэйла – клиента, который не просил меня о защите, но определенно в ней нуждался. Малек лежал на полу своей комнаты, прижимая к лицу окровавленное полотенце, которое я ему бросил, и пытался отдышаться. Выглядел он паршиво – нос сломан, губа разбита, на скуле наливается огромный синяк. Но он был жив. И он был в сознании. И он, кажется, был готов говорить. Я присел на корточки рядом с ним. – Ну, – сказал я своим лучшим адвокатским тоном – тем самым, который говорил: «Я здесь, чтобы помочь, но если ты будешь идиотом, я уйду и оставлю тебя разбираться самостоятельно». – Давай обсудим наши опции. – Опции? – прохрипел он. – Меня только что избили в моей собственной комнате. – Я заметил. И я здесь, чтобы убедиться, что это не будет иметь... долгосрочных последствий. Для всех сторон. – Для всех сторон? – он посмотрел на меня сквозь заплывающий глаз. Выглядел Синнер, конечно, скверно. Ещё чуть-чуть дурости Каина, и, возможно, разговаривать было бы вовсе не с кем. Этот парень опасен в своей ярости, агрессии, и с этим явно нужно что-то делать. Но не сейчас. Сначала я должен разобраться с пострадавшим. – Вы его адвокат? – Сегодня – да. И, скажем так, я очень хороший адвокат. Поэтому давай договоримся. Я ожидал сопротивления. Ожидал угроз вызвать полицию, ректора, службу безопасности. Ожидал криков, обвинений, требований справедливости. Я готовился ко всему этому – у меня в голове уже выстроилась линия аргументации, подкрепленная ссылками на законы и прецеденты, с парой запасных вариантов на случай, если он окажется особенно несговорчивым. Но Малек просто посмотрел на меня – долгим, странным взглядом, в котором читалось что-то, чего я не мог расшифровать, – и сказал: – Я не буду подавать заявление. Я психолог. Я понимаю, почему это произошло. Это дети. Они напуганы. Они думают, что я – Манекенщик. Я знаю, что они так думают. И я понимаю их реакцию. – Понимаете? – я приподнял бровь. – Вас только что чуть не убили. – Но не убили же. – Он попытался усмехнуться, но тут же поморщился от боли. – И, честно говоря, я ожидал чего-то подобного. Эти девочки... они слишком вовлечены в расследование. Рано или поздно это должно было вылиться во что-то. Лучше уж так, чем если бы они пошли в лес и наткнулись на настоящего Манекенщика. Я смотрел на него и пытался понять, издевается он или нет. Он не издевался. Он говорил серьезно. И это было... странно. Странно и подозрительно. Никто не бывает таким понимающим. Никто не прощает нападение на себя просто так, потому что «я же психолог, а это дети». Либо он святой, либо он что-то скрывает. А я не верю в святых. Я слишком долго работал адвокатом. Поэтому я улыбнулся своей самой обаятельной улыбкой – той самой, которую использовал на перекрестных допросах, – и сказал: – Это очень великодушно с вашей стороны, доктор Синнер. Серьезно. Но на всякий случай – просто для моего собственного спокойствия – я хочу, чтобы вы знали: у меня есть информация о вас. Личная информация, – его лицо не изменилось, но я заметил, как пальцы чуть сильнее сжали полотенце. – О вашей семье. О вашей матери. Я не знаю деталей, но я знаю достаточно, чтобы понять, что это... чувствительная тема. Я не знал конкретики. Я знал только то, что случайно услышал в день, когда Малека принимали на работу. Ребекка разговаривала с ним в коридоре, и я проходил мимо – достаточно близко, чтобы услышать обрывки. «Ваша мать», «лечение», «мы понимаем вашу ситуацию», «если вам понадобится отпуск». Больше ничего. Но этого было достаточно, чтобы понять: у Малека Синнера есть слабое место. И это место – его мать. – Я не угрожаю, – продолжил я, все еще улыбаясь. – Я просто напоминаю, что у всех нас есть то, что мы хотим защитить. И я хочу защитить своих студентов. Так же, как вы, уверен, хотите защитить свою семью. Поэтому давайте договоримся: мы все забываем об этом инциденте. Вы не подаете заявление. Я не использую информацию, которая у меня есть. И все остаются... в безопасности. Он смотрел на меня долго. Очень долго. Потом кивнул. – Договорились. Вот так просто. Слишком просто. Мой внутренний адвокат вопил, что это подозрительно. Мой внутренний реалист напоминал, что иногда люди действительно не хотят проблем. Мой внутренний циник предполагал, что у Малека есть свои причины не поднимать шум. И все трое были согласны в одном: за ним нужно наблюдать. После этого я отправился к охраннику. Это был тот самый парень, который жевал сэндвич на посту – я видел его, пока пробирался к общежитию преподавателей. Он все еще был там, только теперь жевал что-то другое. Кажется, чипсы. У этого человека был удивительный метаболизм. Или просто скучная работа. – Доброй ночи, – сказал я, подходя с самой располагающей улыбкой. – Профессор Коллинз? – он удивленно поднял брови. – Что вы здесь делаете в такое время? – Не мог уснуть. Решил прогуляться. И, кажется, я видел что-то странное у восточного крыла. Какой-то шум. Может, стоит проверить? Вдруг кто-то из студентов решил нарушить комендантский час? Или... – я сделал паузу, многозначительно понизив голос, – кто-то похуже. Он побледнел. Все в академии знали о Манекенщике. И все боялись. – Я... я проверю, – сказал он и поспешно удалился, забыв про свои чипсы. Я подождал, пока он скроется за углом, и быстро подошел к мониторам камер наблюдения. Найти запись с камеры у общежития преподавателей было делом нескольких минут. Удалить ее – делом еще нескольких секунд. Я не хакер, но основы знаю – в суде приходилось иметь дело с цифровыми доказательствами, и я научился понимать, как они работают. И как их можно... исправить. Теперь камеры показывали пустой коридор. Никакого Каина. Никакой выбитой двери. Никакого избиения. Просто тихая ночь, в которую ничего не произошло. На очереди была легенда. Потому что шум слышали многие, и нужно было объяснение. Я подошел к двери Малека – все еще выбитой, висящей на одной петле – и придумал на ходу. Когда через несколько минут появился запыхавшийся охранник (восточное крыло он, конечно же, не нашел, потому что я его выдумал), я уже ждал его с готовой историей. – Ложная тревога, – сказал я. – Оказалось, это доктор Синнер споткнулся в темноте. Упал, ударился лицом о тумбочку. Я помог ему дойти до кровати. Ничего серьезного, но дверь придется починить – он навалился на нее всем весом, когда падал. Охранник посмотрел на меня. На дверь. Снова на меня. – Споткнулся? В темноте? – Да. Отключили свет в его крыле. Старая проводка, знаете ли. Я уже сообщил ректору – она займется этим утром. – А шум? – Ну, знаете, когда взрослый мужчина падает на дверь всем весом, это довольно громко. Особенно ночью, когда все спят и слышимость особенно хорошая. Он помолчал. Я видел, как в его голове крутятся шестеренки – медленно, со скрипом, но крутятся. Потом он пожал плечами. – Ладно. Бывает. Споткнулся так споткнулся. – Именно. Спокойной ночи. – Спокойной, профессор. И он ушел. Вот так просто. Иногда я поражаюсь, насколько люди готовы верить в любую чушь, если ее подать с достаточно уверенным видом. Это, кстати, работает не только с охранниками, но и с присяжными. И с судьями. И с прокурорами. В общем, со всеми. Теперь, четыре часа утра. Я стоял под душем, смывая с себя остатки этой безумной ночи. Горячая вода стекала по плечам, и я смотрел на стену, думая о том, как странно повернулась моя жизнь. Раньше я был адвокатом. Защищал людей в суде. Спорил с прокурорами. Выигрывал дела. Теперь я заметаю следы преступлений, которых мои студенты не совершали, и покрываю нападение на психолога, потому что этот психолог, возможно, является серийным убийцей. Мне нужна прибавка к зарплате. Я вытерся, натянул чистые домашние штаны и рухнул на кровать. Мышцы ныли, голова гудела, но спать почему-то не хотелось. Вместо этого я взял телефон и открыл чат с Одри. Давид Ты как? Ответа не было. Я отложил телефон и уставился в потолок. Прошло пять минут. Десять. Пятнадцать. Я уже начал думать, что она уснула – что было бы вполне логично, учитывая, что на часах четыре утра, – когда экран наконец загорелся.

Одри

Жива. Относительно. Вы как?

Давид «Вы»? Серьезно? После всего, что между нами было, я все еще «вы»? Я думал, мы перешли на «ты» где-то между первым поцелуем и укрывательством преступлений.

Одри

Прости, привычка. Ты как?

Давид Уставший. Грязный. Смыл с себя кровь Малека в душе. Ощущения странные.

Одри

Кровь Малека была на тебе?!

Давид Нет, но я чувствую себя так, будто она была. Морально. Я теперь соучастник нападения. И адвокат нападавшего. И специалист по заметанию следов. У меня теперь три работы. Надеюсь, зарплата тоже утроится.

Одри

Ты шутишь про это?

Давид Я шучу про все. Это мой защитный механизм. Если я перестану шутить, мне придется осознать, что я только что помог скрыть следы нападения на человека, который, возможно, является серийным убийцей. А если он не является серийным убийцей, то я помог скрыть следы нападения на невиновного. В любом случае, мой моральный компас сейчас вращается, как юла.

Одри

Тебе нужен психолог.

Давид У нас есть психолог. Я только что помог скрыть нападение на него. Думаю, наши терапевтические отношения будут немного напряженными.

Одри

Я хочу знать, что случилось. Как ты договорился с Малеком?

Давид О, это было гениально. Я применил все свои адвокатские навыки. Дипломатия. Убеждение. Немного шантажа. Красиво, элегантно, как в кино.

Одри

Шантажа?!

Давид «Мягкого давления». Звучит лучше, правда? Я вспомнил кое-что, что слышал, когда его принимали на работу. О его матери. Она больна. Не знаю деталей, но я намекнул, что знаю достаточно. И он согласился забыть об инциденте.

Одри

Ты надавил на больное место человека, у которого больная мать?

Давид Когда ты формулируешь это так, я звучат как злодей из юридического триллера. Давай скажем иначе: я использовал доступную мне информацию, чтобы защитить интересы моего клиента. Клиента, который, кстати, меня не нанимал.

Одри

Ты удивительный.

Давид Я знаю. Но продолжай.

Одри

Я имела в виду – ты удивительно бессовестный.

Давид Тоже верно. Бессовестность – это профессиональный навык. Нас обучают этому на втором курсе юрфака. Сразу после «Как выиграть дело, когда все улики против вас» и перед «Как спать по ночам после оправдания виновного». Кстати, видел у тебя на полке эту книгу. Хороший выбор.

Одри

Ты неисправим.

Давид Исправим. Но лень. Расскажи лучше, как у вас.

Одри

Все спят. Устали. Даже Каин успокоился.

Давид Каин успокоился? Тот самый Каин, который чуть не убил человека голыми руками?

Одри

Да. Лэйн держала его за руку. Ты бы видел это. Он как дикий зверь, который подчиняется только ей.

Давид Любовь. Самая опасная и самая прекрасная вещь на свете. Особенно когда она в руках у психопата с музыкальным образованием.

Одри

Ты опять шутишь.

Давид Конечно. Это то, что я делаю. Помнишь, я говорил тебе, что могу разрядить любую обстановку?

Одри

Помню. Тогда, в ванной...

Давид О, так ты помнишь ванную? Я думал, мы делаем вид, что этого не было.

Одри

Мы делаем вид, что этого не было, но мы оба знаем, что делаем вид.

Давид Справедливо. Кстати, о том, чего не было, – я удалил записи с камер.

Одри

Что?!

Давид Ну, не удалил. Сделал так, что они показывают пустой коридор. И придумал историю для охранника. Теперь официальная версия: доктор Синнер споткнулся в темноте и упал на дверь. Неуклюжий человек. Очень неуклюжий.

Одри

И он в это поверил?

Давид Конечно. Я очень убедителен. У меня есть диплом и все такое. И ямочки на щеках.

Одри

Ты использовал свои ямочки, чтобы обмануть охранника?

Давид Я использую свои ямочки для всего. Это мое секретное оружие. Ямочки и адвокатская лицензия.

Одри

Ты невозможен.

Давид Ну, раз ты так сильно рада меня слышать, может, расскажешь мне сказку на ночь? А то у меня перед глазами до сих пор лицо Малека. И оно, знаешь ли, не самое приятное зрелище перед сном.

Одри

Какую сказку?

Давид Например, «Как храбрый адвокат спас группу нерадивых студентов от тюремного заключения».

Одри

Я думала, ты скромный.

Давид Я адвокат. Скромность – это не про нас. Мы скромны только в суде, когда это тактически выгодно.

Одри

А сейчас тактически выгодно быть нескромным?

Давид Сейчас тактически выгодно быть кем угодно, лишь бы ты продолжала мне писать. Потому что, честно говоря, после этой ночи твои сообщения – единственное, что не дает мне сойти с ума. А учитывая, сколько я сегодня сделал, с ума я схожу довольно активно.

Одри

Ты правда в порядке?

Давид Да. Я в порядке. Устал. Хочу спать. Но в порядке.

Одри

Тогда давай попробуем поспать? Оба.

Давид Ты предлагаешь мне спать вместе? Смело, мисс Райт. Очень смело.

Одри

Я предлагаю тебе спать в твоей кровати, а мне – в моей. По отдельности.

Давид Скучно.

Одри

Зато безопасно. И никому не придется заметать следы.

Давид Ладно. Убедила. Спокойной ночи, ведьмочка.

Одри

Спокойной ночи, адвокат.

Давид Колдунья.

Одри

Крючкотвор.

Я улыбнулся. Положил телефон на тумбочку. За окном начинало сереть – скоро рассвет. Я лежал в постели и думал о том, что моя жизнь стала чертовски странной. Но, пожалуй, впервые за долгое время эта странность меня не пугала, а... радовала. Потому что в ней была она. И все остальные. И это стоило того, чтобы не спать ночами, заметать следы и шантажировать подозреваемых. Наверное. Я закрыл глаза. И уснул с мыслью о том, как Одри назвала меня крючкотвором. Черт, это было почти мило.

POV Эзра

Шесть утра. Или около того. Время в этой комнате текло как-то неправильно – то растягивалось, как патока, то сжималось в тугой комок, когда происходило что-то важное. Сейчас оно просто текло. Медленно. Устало. Как и все мы. Я сидел в кресле, которое за последние часы стало мне почти родным, и смотрел на спящую Агату. Она свернулась калачиком у меня на коленях, ее голова покоилась на моем плече, темные волосы рассыпались по моей руке. Она посапывала – тихо, почти неслышно, и этот звук был самым умиротворяющим, что я слышал за последние дни. Одна прядь упала ей на лицо, и я осторожно, почти не дыша, убрал ее за ухо. Она не проснулась. Только вздохнула чуть глубже и прижалась ближе. Я перевел взгляд на остальных. Комната 217 напоминала поле боя после затишья. Люцифер спал, откинувшись на подушку, и Вики спала у него на коленях – ее голова покоилась на его бедрах, волосы рассыпались светлым шелком, а одна рука была зажата в его ладони. Он даже во сне не отпускал ее. Я бы усмехнулся, но это было слишком... правильно. Эти двое прошли через ад в последние недели, и видеть их вот так – мирно спящими, без масок, без защиты – было почти целительно. Каин и Лэйн не спали. Они сидели на кровати, склонившись друг к другу, и что-то тихо обсуждали. Каин держал ее руку в своей и большим пальцем поглаживал костяшки – привычка, которую я заметил уже давно, и которая говорила о его чувствах больше, чем любые слова. Его лицо все еще было мрачным, но ярость ушла, уступив место чему-то более глубокому. Решимости, может быть. Или усталости. Или тому особому спокойствию, которое приходит после того, как ты чуть не убил человека, а потом тебя остановила любимая женщина. Одри проснулась несколько минут назад. Она лежала на своей кровати, все еще под пледом, но уже с телефоном в руках, и быстро печатала что-то. Ее губы были чуть изогнуты в полуулыбке – той самой, которую я видел всего пару раз, и которая появлялась только когда она переписывалась с кем-то конкретным. Я мог бы поспорить на свои последние деньги, что этим кем-то конкретным был профессор Коллинз. Интересно, она знает, как выдает себя? Вероятно, нет. Вероятно, она думает, что ее маска непроницаема. Но я видел. Я всегда вижу. Ноа все еще сидел в своем углу с ноутбуком. Его пальцы порхали по клавиатуре с методичностью, которая граничила с безумием. Четыре пустые кружки из-под кофе стояли рядом с ним, как башни потерянных надежд. Я не знал, сколько времени он уже работает – кажется, вечность. Его лицо было бледным, глаза красными, но он не сдавался. Я уважал это. И вдруг – тишина взорвалась. – Есть! – Ноа вскочил так резко, что его ноутбук чуть не слетел с колен. Кружки звякнули. Где-то в другом конце комнаты Люцифер дернулся во сне, но не проснулся. Каин и Лэйн оживились мгновенно, как два хищника, почуявших добычу. – Что там? – спросил Каин, подавшись вперед. – Ты взломал? – Лэйн уже была на ногах. – Почти, – Ноа поправил очки, которые сползли на нос. – Я запустил несколько параллельных алгоритмов. Один из них нашел брешь в системе безопасности через уязвимость в мессенджере. Телефон Малека использует стандартный протокол шифрования, и я смог обойти его через атаку на облачное хранилище. Видеофайл все еще на устройстве – он не отправлял его, не загружал в сеть, не копировал. Но я получил доступ к его резервной копии в облаке. И я могу ее удалить. – Удалить? – Лэйн шагнула ближе. – Прямо сейчас? – Прямо сейчас, – Ноа нажал несколько клавиш. – Все. Готово. Файл уничтожен. В комнате повисла тишина. А потом Лэйн выдохнула – долго, с облегчением, которое было почти физическим. – Спасибо, – сказала она. Ее голос был тихим, но в нем звенело что-то, чего я раньше не слышал. Искренность. Настоящая, глубокая благодарность. – Правда. Я не знаю, как тебя отблагодарить. – Аналогично, – Каин посмотрел на Ноа, и в его взгляде было то, чего я не ожидал увидеть. Уважение. – Я готов на все, что ты попросишь. Он сказал это с такой уверенностью, будто это он разрулил всю ситуацию, а не Ноа. Неисправимый. Но судя по его взгляду, он действительно был благодарен. Ноа выгнул бровь. – Разве не ты всем своим взглядом говорил мне, что если я этого не сделаю, то окажусь в одной лодке с Малеком? Каин пожал плечами. Ни тени смущения. – Ну, вслух я ведь этого не говорил. – Ладно, – Ноа откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. – С вас двоих – оплачивать мне ланч. Неделю. Нет, месяц. – Договорились, – кивнул Каин. – Хотя я думал, ты попросишь, например, быть твоим вечным рабом, – Ноа усмехнулся. Устало, но с искоркой. Каин закатил глаза. Но когда он заговорил снова, его голос был лишен обычного сарказма. – Спасибо. За помощь. Это было, наверное, самое искреннее «спасибо», которое я когда-либо слышал от Каина Бэйла, хотя я и знал его плохо, но уверен, что обычно его благодарность звучит сухо, но не сейчас. Ноа, кажется, тоже это оценил, потому что не стал продолжать шутку. Просто кивнул. Агата зашевелилась у меня на коленях. Она медленно открыла глаза, зевнула – широко, по-детски, – и огляделась. – Что случилось? – спросила она сонным голосом. Последние дни она была очень поникшей. После смерти Ади она старалась быть веселой, шутила, смеялась, пыталась разряжать обстановку – но я видел больше. Я видел слезы на ее глазах, когда она думала, что никто не смотрит. Я видел опухшие веки по утрам, которые она пыталась скрыть макияжем. Я видел, как она замирала на полуслове, глядя в пустоту, и как ее улыбка гасла на секунду, прежде чем она снова натягивала ее на лицо. Она горевала. И не позволяла себе горевать открыто. – Все получилось, – сказал я тихо. Я наклонился и поцеловал ее в макушку. – Ноа удалил видео. Она выдохнула. Ее плечи опустились, и я почувствовал, как напряжение уходит из ее тела. Она посмотрела на Ноа, на Лэйн и Каина, которые все еще стояли рядом с ним, на спящих Люцифера и Вики, на Одри, которая оторвалась от телефона и теперь смотрела на всех нас с выражением тихого облегчения. И на ее глазах проступили слезы. Она не пыталась их скрыть. Просто смотрела на всех нас, и слезы катились по ее щекам – тихие, беззвучные. Я смахнул одну из них большим пальцем. – Пойдем ко мне в комнату? – спросил я тихо, так, чтобы слышала только Агата. Она кивнула. Мы вышли из комнаты, стараясь не шуметь. В коридоре было темно и тихо. Я взял ее за руку – ее пальцы были холодными, и я сжал их, пытаясь согреть. Мы шли медленно, осторожно ступая, чтобы не шуметь. Комендантский час все еще действовал, и, хотя после этой ночи он казался смехотворной формальностью, нарваться на патруль нам не хотелось. Я знал маршрут – мы с Агатой проделывали его уже много раз, и я выучил каждую тень, каждый угол, каждое место, где можно спрятаться. Сегодня нам повезло: кампус был пуст, только ветер гулял между корпусами, и где-то вдалеке лаяла собака. Мы дошли до моего общежития. Поднялись по лестнице – шаги все еще осторожные, все еще тихие. Я открыл дверь своей комнаты и пропустил Агату вперед. Она вошла. Села на край кровати, обхватив себя руками. И позволила себе расплакаться. Я закрыл дверь. Подошел, сел рядом. Не говорил ничего – просто обнял ее, притянул к себе и держал, пока она плакала. Ее плечи вздрагивали, пальцы сжимали мою рубашку. Я гладил ее по спине, по волосам, по мокрым щекам. – Все хорошо, – шептал я. – Все хорошо. Ты можешь плакать. Ты имеешь право. Ты потеряла друга. – Я... – ее голос прервался. – Я так скучаю по нему, Эзра. По его дурацким шуткам. По его смеху. По тому, как он закатывал глаза, когда Ноа начинал умничать. Я не могу поверить, что его больше нет. – Я знаю, – я прижал ее крепче. – Я знаю. – И я так боюсь, – прошептала она. – Боюсь, что мы не найдем его. Что он убьет еще кого-то. Что кто-то из нас будет следующим. Я не хочу терять еще кого-то. – Не потеряешь, – сказал я. – Я обещаю. Мы найдем его. И мы защитим друг друга. Всех, – она подняла на меня глаза – красные, опухшие, но все равно самые красивые глаза, которые я когда-либо видел. – Я правда так считаю. Она смотрела на меня еще секунду. Потом вздохнула и прижалась ближе, уткнувшись лицом в мое плечо. – Спасибо, – прошептала она. – За то, что ты здесь. За то, что держишь меня. За то, что позволяешь мне плакать. – Всегда, – сказал я. – Я всегда буду здесь. И ты всегда можешь плакать. Это не делает тебя слабой. Это делает тебя человеком. Я лег на кровать, утягивая ее за собой. Она свернулась калачиком у меня под боком, положив голову мне на грудь. Я накрыл нас пледом и гладил ее волосы, пока ее дыхание не стало ровным, а слезы не высохли на щеках. За окном светало. И впервые за долгое время этот свет казался не напоминанием о том, что тьма возвращается каждую ночь, а обещанием, что все может быть хорошо. По крайней мере, когда-нибудь.

***

Тишина. Уютная, обволакивающая, как старый плед, в который мы завернулись. За окном медленно светало – серый, нерешительный рассвет пробивался сквозь тучи, заливая комнату бледным серебром. Я лежал на спине, глядя в потолок, и рассеянно перебирал пряди ее волос. Агата лежала у меня на груди, свернувшись калачиком, и ее дыхание было медленным, почти сонным. Но я знал, что она не спит. Слишком напряжены были плечи. Слишком неровно билось сердце – я чувствовал его сквозь ткань рубашки. – Как думаешь, когда это все закончится? Ее голос прозвучал тихо, почти шепотом, но в утренней тишине он был слышен отчетливо. В нем была усталость. И надежда. И страх. Все сразу, как в хорошем коктейле, от которого потом болит голова. Я вздохнул. Продолжая перебирать ее волосы – медленно, размеренно, как будто это могло помочь нам обоим. – Без понятия, – честно ответил я. – Может, завтра. Может, через месяц. Может, никогда. Маньяки, знаешь ли, не отличаются пунктуальностью. Им неведомы дедлайны. В этом они похожи на студентов – только вместо курсовых они сдают трупы. – Ты невозможен, – она слабо ударила меня по плечу – без силы, без злости, просто потому что так надо было. – Я серьезно спрашиваю, а ты шутишь. – Я всегда шучу, когда мне страшно, – признался я. – Профессиональная деформация. У адвокатов это называется «защитный механизм». У нормальных людей – «дурная привычка». Мне страшно за тебя. За твоих подруг. За всех нас. Я бы предпочел, чтобы единственной проблемой в этой академии были скучные лекции и невкусная еда в столовой. Но, увы, нам достался маньяк. Элитное образование, что поделать. Она фыркнула. Я почувствовал, как ее плечи чуть расслабились. – Хочешь отчислимся? – предложил я. Мой голос прозвучал легкомысленно, почти игриво. – Прямо сейчас. Соберем вещи, сядем в машину и уедем куда-нибудь, где нет маньяков, комендантского часа и ночных собраний. Куда-нибудь на юг. Где солнце. Где тепло. Где вместо расследований – пляж, а вместо улик – коктейли с зонтиками. Она приподнялась на локте и посмотрела на меня. В ее глазах – тех самых светло-зеленых глазах, которые я видел во сне, – было возмущение, смешанное с нежностью. – Нет! – сказала она и снова ударила меня по плечу. На этот раз чуть сильнее. – Здесь мои друзья. Здесь Вики, Лэйн, Одри. Здесь Каин, Люцифер, Ноа. И ты. Мы не можем просто взять и уехать. Это будет... это будет предательством. – Вообще-то, – заметил я, потирая плечо с преувеличенно страдальческим видом, – технически это будет не предательство, а смена места жительства. В юридической терминологии это разные вещи. Но я понял твою мысль. – Ты правда думаешь, что я могу бросить их? – Нет, – сказал я. – Не можешь. И именно поэтому я здесь. Она смотрела на меня. Долго. Внимательно. Как будто пыталась прочитать что-то, что я не говорил вслух. Я выдержал этот взгляд – я вообще хорошо выдерживаю взгляды, это у нас семейное. – Ты правда предложил отчислиться? – спросила она наконец. – Или это была проверка? – И то, и другое, – признался я. – Я хотел узнать, что ты скажешь. И я хотел, чтобы ты знала: если когда-нибудь ты действительно захочешь уехать – я увезу тебя. Без вопросов. Без колебаний. Просто скажи слово. – А как же твое образование? Твой отец? Твоя семья? – Мой отец будет в ярости, – сказал я с легкой улыбкой. – Но он и так всегда в ярости. Это его естественное состояние. А образование... я могу получить его, где угодно. Я не могу получить тебя, где угодно. Ты – уникальный экземпляр. Штучный товар. Эксклюзив. Ты – сокровище, – поправил я. – А сокровища, как известно, не бросают. Их охраняют. И иногда крадут. Но я тебя уже украл, так что этот этап позади. Она засмеялась. Тем самым смехом, который был лучшей наградой за любые слова. Смехом, в котором было больше жизни, чем во всей этой академии вместе взятой. – Ты невыносим, – сказала она. – Твои аристократические замашки, твои галантные фразочки, твой сарказм... Иногда мне кажется, что ты сошел со страниц какого-то старого романа. – Я из очень старого рода, – подтвердил я. – Андерсоны всегда были невыносимы. Это фамильная черта. Мой дед довел до инфаркта трех судей и одного прокурора. Отец идет по его стопам. Я – следующее поколение. Мы – династия невыносимых людей. – Но ты хороший, – сказала она тихо. – Я не хороший, – возразил я. – Я просто... избирательный. В моем мире есть очень короткий список людей, ради которых я готов быть хорошим. И ты возглавляешь этот список. – Что, даже не в середине? – Даже не в середине. На самой вершине. В золотой рамке. С фанфарами. Она улыбнулась – уже не слабо, а по-настоящему. Потом наклонилась и поцеловала меня. Легко, нежно, почти невесомо. Ее губы были мягкими, чуть солоноватыми от слез, и я отвечал ей с той же нежностью, на которую только был способен. Мои руки обхватили ее талию, притягивая ближе. Она прижалась ко мне всем телом, и я почувствовал, как бьется ее сердце – уже не так тревожно, как несколько минут назад. Спокойнее. Ровнее. В такт моему. – Знаешь, – прошептала она, отрываясь от моих губ, – когда я была с Александром, я думала, что отношения – это вот это. Когда ты должна быть удобной. Когда ты должна ждать. Когда ты должна понимать. А с тобой... с тобой я не должна. Я просто могу быть. И это...так странно. И так хорошо. – Александр был идиотом, – сказал я. – Клиническим. Я бы поставил ему диагноз, но я не психиатр. Я просто человек с хорошим вкусом и способностью ценить то, что имею. В метафорическом смысле. В смысле – ты моя девушка. А не в смысле собственности. Я же аристократ, в конце концов. У нас даже собственничество звучит галантно. Она засмеялась снова и уткнулась лицом в мою грудь. – Я люблю тебя, – сказала она. Тихо. Почти неслышно. Но я услышал. Мир замер. Это было первое «я люблю тебя» между нами. До этого были «ты мне нравишься», «ты мне нужен», «я схожу по тебе с ума» – все это было, но не это. А теперь она сказала это. Просто. Тихо. Как будто это было самой естественной вещью в мире. Я обнял ее крепче. Зарылся лицом в ее волосы. Вдохнул ее запах – цветочный, с легкой ноткой чего-то сладкого. И сказал: – Я люблю тебя, Агата Харрис. И это, наверное, единственное, в чем я абсолютно уверен в этой жизни. Все остальное – маньяки, расследования, академия – может катиться к чертям. Но ты – единственная константа. Она подняла голову и посмотрела на меня. В ее глазах стояли слезы – но на этот раз не горькие. Светлые. Почти счастливые. – Константа, – повторила она. – Звучит как математика. – Я ненавижу математику. – Я знаю. – Но ради тебя я готов выучить все формулы. Она снова поцеловала меня. На этот раз – глубже. Дольше. Ее пальцы зарылись в мои волосы, оттягивая их назад, и я тихо застонал от удовольствия. Мы целовались долго, неспешно, как люди, у которых наконец-то появилось время. Которые наконец-то могут себе это позволить. Мои руки гладили ее спину, плечи, шею. Ее губы были везде – на моих губах, на моей щеке, на моем подбородке. – Что мы будем делать дальше? – спросила она, когда мы наконец оторвались друг от друга, тяжело дыша. – Ну, – сказал я, поправляя растрепавшиеся волосы, – если ты про расследование, то у нас есть гениальный хакер в пижаме с динозаврами, который только что спас наши задницы. У нас есть адвокат, который умеет заметать следы и шантажировать подозреваемых. У нас есть пианист-психопат, который готов убивать за свою девушку. У нас есть дочь ректора, которая нарушает все мыслимые правила. И у нас есть ты – самая храбрая из всех, кого я знаю. Думаю, мы справимся. – А если серьезно? – А если серьезно... – я сделал паузу. – Мы продолжим. Мы найдем Манекенщика. Не потому что мы герои или идиоты – хотя, положа руку на сердце, мы и те, и другие. А потому что у нас нет выбора. Потому что он угрожает людям, которых мы любим. Потому что он убил Ади. Потому что если не мы, то кто? – Полиция? – предположила она, но в ее голосе не было уверенности. – Полиция, – повторил я. – Которая десять лет назад не нашла его? Которая скрыла улики? Которая до сих пор не предоставила нам ни одной зацепки, которую бы мы не нашли сами? Нет, Агата. Полиция – это хороший институт. Но этот институт дал сбой. И мы – те, кто пытается его починить. Методом проб и ошибок. И временами – методом избиения подозреваемых. – Это было ужасно, – сказала она, но в голосе не было осуждения. – Это было эффективно, – возразил я. – Ну, почти. Мы хотя бы узнали, что Ноа может взламывать телефоны. И что у Каина отличный удар с правой. – Ты невозможен. – Знаю. – Я поцеловал ее в лоб. – Но ты меня все равно любишь. – Люблю, – согласилась она. – Сама не знаю почему. – Потому что я красивый, умный, галантный и у меня отличное чувство юмора, – перечислил я. – А еще я аристократ. Это добавляет мне баллов. – Аристократ, который дерется на кулаках и нарушает комендантский час. – Аристократы тоже дерутся. Просто мы делаем это элегантно. И только по особым случаям, – она засмеялась, и я почувствовал, как последние остатки напряжения уходят из ее тела. Она снова легла мне на грудь – на этот раз полностью расслабленная, спокойная. Я обнял ее и прижал к себе. – Что бы ни случилось, я с тобой. До конца. До победы. Или до поражения. Но я предпочитаю победу. – Я тоже, – прошептала она. – Тогда договорились. Победа. А после победы – коктейли с зонтиками. Обещаю. Она улыбнулась – я почувствовал это скорее, чем увидел. Ее дыхание стало медленнее, глубже. Она засыпала. Прямо на моей груди, в моих объятиях. И я лежал, гладил ее по спине и думал о том, что все эти ужасы, все эти расследования, все эти бессонные ночи – они того стоят. Ради нее. Ради этого момента тишины. Ради этого «я люблю тебя». Ради этой девушки, которая плакала о друге, но все равно нашла силы улыбаться. Моя Агата. Мое сокровище. Моя константа в мире хаоса.