Сборник "Варьете"

Рыжий мир. Жирный, плоско гладкий, липкий, как неоттертая медовая клякса. Гладко залитый концентрированным закатом город из тысяч скученных улочек, где чтобы пройти, необходимо протискиваться боком и перешагивать через всякий мусор. Солнце, солнце. Хотя бы солнце. Висит идеально ровно на небе, прямо в зените. А нет.. Чуточку съехало. Косит вбок. Но не двигается дальше, в нормальное положение. Застряло не перекатившись. Все брошенное, недоделанное, незаконченное. Жужжат жуки, жужжит тревожным выростом беспокойства. Как жабрами звенит протухшая рыба в багажнике. Как часы в позднее время, как отсчет минут до звона будильника, когда не ложился. Город жужжит тревогой. Стены не докрашены, асфальты недоподметены, магазины пустуют, вентиляторы жаром в зной дуют, лопасти плавятся, бетон течет, на зубах песок скрипит, мокрые ноги вдавились в тесную обувку, кожа мала, напоминания пищат, техника садится, в облезлую дверь кто-то нежданный стучится, лампа днем горит, странный без лица что-то опять говорит, продолжение оборвано, коты разогнаны, живая изгородь плешива, тень плетется под ногами паршиво, от ароматических свеч вонь, в голове сидит хтонь, все чего-то ждут, все куда-то бегут, что-то несут, кого-то догоняют, все тебя обгоняют. И там я видел слепца, который вещал маленькой кучке людей об устройстве мира. Слепец тот был старый, но глупый как молодой. Он ослеп в детстве, когда бросил школу. Я сел рядом с зевающими и проходящими мимо слушателями, которые останавливались лишь затем, чтобы старика из жалости полабзать скукоженной лестью или самоутвердится, бросив несколько замечаний. Я слушал достаточно долго, чтобы разобрать о чем он толкует и чтобы у меня появилось достаточное желание высказать собственные придирки. Старик говорил престранно: сначала он долго в тишине ворошил у себя что-то в иссохшейся рябой голове, иногда хватал кого-нибудь за руку и начинал шепотом шуршать ему на ухо, рассказывая огрызки этих своих идей. Когда же беднягу, отпускала худая белая рука, старик снова садился на свое место, весь довольный и даже порой раскрасневшийся. Он легонько раскачивался, хлопал себя по ногам как дикарь по африканским барабанам, мычал и мурчал. Потом в конце концов, он начинал свой рассказ. Я видел, с каким трудом он выколупывал из своего окостеневшего словарного запаса пылинки ощущений, которые хотел передать. Между предложениями он делал большие паузы, долго раздумывая, каким будет следующее. Иногда он засыпал. Иногда начинал сначала. Иногда вообще брался за другую историю. Только всегда говорил обо всем с уверенным видом. В общем, когда я его дослушал, я подошел поближе, чтоб тот меня точно услышал (старик был глуховат), и спросил: —Ты говоришь так, будто все знаешь, но ты ничего не видел и это заметно. Как ты можешь рассказывать о мире? Для чего? Старик отвечал, что он только создает мир для себя, который он сможет видеть. Он убежден был, что вокруг него собрались такие же слепцы как и он. Я спросил второй раз, какой смысл в его рассказе? Есть ли в нем посыл? Старик улыбнулся, и сказал что я идиот. Слепец верил, что никогда не умрет. Но он умер, свою историю так и не закончив. Она будто осталась, продолжила жить сама по себе. Не исчезла, хоть создателя ее не было. На его всеми забытой могиле, много лет спустя, обдумав нашу встречу, я выцарапал надпись. Надпись гласила "БОГ".