Доктор, восстановлю ли я свой рассудок?

Сеул, общежитие Xdinary Heroes. Конец августа. 23:47. Ли Джуён любил ночь. Не ту ночь, которая наступает после полуночи, когда город затихает и даже уличные фонари начинают моргать устало. Он любил раннюю ночь — ту, что только-только опускается на плечи, ещё тёплую от заката, ещё пахнущую жареным мясом из соседних ресторанов и выхлопными газами такси. В такую ночь можно было сидеть на подоконнике в коридоре общежития, смотреть на огни Сеула и чувствовать себя частью чего-то огромного, живого, дышащего. Раньше Джуён любил эту ночь. Сейчас он боялся даже смотреть в окно после заката. Потому что ночь приносила голоса. Сегодня они начались рано. Солнце ещё не село, когда Джуён зашёл в душ после репетиции. Вода текла по лицу, смывая пот и усталость, и вдруг — сквозь шум льющейся воды — он услышал: — Неплохо для любителя. Джуён замер. Открыл глаза. Вода заливалась в рот, он закашлялся. — Ты фальшивил в третьем припеве. Все слышали. Просто никто не сказал. — Кто здесь? — спросил Джуён, выключая воду. Капли стекали по спине, было холодно. Никого. Конечно, никого. Кабинка душа в их этаже была одна на шестерых, и она пустовала. Джуён вытерся, натянул домашние штаны и футболку. Вышел в коридор. Ни души. — Ты ищешь нас? Мы всегда здесь. Голос был приятным. Тёплым. Почти ласковым. И это пугало больше всего — если бы он звучал злобно, Джуён мог бы отмахнуться, сказать себе: «Это враги». Но голос звучал так, будто заботился о нём. Будто хотел защитить от чего-то. — От правды, — уточнил голос. — Мы хотим защитить тебя от правды, Джуён. Правда в том, что ты не нужен. — Неправда, — прошептал Джуён, входя в свою комнату. Он жил вдвоём с Джисоком. Квак Джисок — Гаон — был его парнем уже два года. Они скрывали это от публики, потому что корейское общество не готово к двум айдолам в отношениях, а JYP хоть и считался прогрессивной компанией, но рисковать не любил. Но внутри группы знали все. Чонсу подкалывал их на каждой репетиции. Гониль просто улыбался и ставил на стол лишнюю чашку кофе. Джунхан делал вид, что не замечает, когда они целовались в углу студии. Сынмин отводил взгляд, но не потому, что осуждал — просто ему было больно смотреть на чужое счастье. Джуён любил Джисока. По-настоящему, глубоко, до дрожи в коленях. Гаон стал для него всем: другом, любовником, спасательным кругом в мире, где каждый день нужно улыбаться на камеру и говорить «мы любим Villains» таким тоном, будто это самые важные слова в жизни. — Но он не любит тебя, — мягко сказал голос. — Он просто привык. Ты удобный. Ты всегда рядом. Ты никогда не уйдёшь, потому что боишься одиночества. — Заткнись, — вслух сказал Джуён, падая на кровать. Кровать Джисока была пуста — Гаон остался в студии дописывать партию ритм-гитары. Джуён был рад. Не потому, что не хотел его видеть, а потому что боялся — вдруг Гаон увидит что-то в его глазах? Вдруг заметит, что он разговаривает сам с собой? — Он уже заметил, — прошептал голос. — Он просто делает вид, что нет. Потому что ему плевать. Джуён закрыл глаза. Натянул одеяло до подбородка. В углу комнаты, там, где висела гитарная кофта, начала сгущаться тьма. Он не смотрел туда. Он знал, что если посмотрит — увидит. Фигуру. Высокую. Тонкую. Без лица. Она приходила каждую ночь. Стояла в углу и молчала. Но молчание это было громче любых слов. Оно давило, душило, заставляло сердце биться так, будто вот-вот выпрыгнет из груди. — Мы здесь, — сказал голос. — Мы всегда здесь. И мы не уйдём, пока ты не признаешь правду. — Какую правду? — еле слышно спросил Джуён. — Что ты ничтожество. Что ты не заслуживаешь ни любви, ни сцены, ни жизни. Джуён закусил губу. Вкус крови отвлёк — ровно на секунду. Потом голоса вернулись. Он прошептал молитву. Ту самую, которой научила бабушка, когда ему было шесть лет. Он не верил в бога, но слова дарили иллюзию защиты. — Бог тебя не слышит, — усмехнулся голос. — Ты слишком грязный для него. Джуён открыл глаза. Фигура в углу чуть наклонила голову — будто рассматривала его. У неё не было лица, но Джуён знал: она улыбается. Он закрыл глаза и не открывал их, пока не услышал шаги в коридоре. Гаон вернулся. — Джуён? Ты спишь? Джуён притворился спящим. Он чувствовал, как Гаон садится на край кровати, как гладит его по волосам, как целует в висок. — Ты сегодня странный, — прошептал Гаон. — Опять не ел за ужином. Опять смотрел в одну точку. Я волнуюсь. Джуён молчал. Слёзы катились из-под закрытых век, но он не вытирал их — пусть Гаон думает, что это слюни во сне. — Видишь? — прошептал голос. — Он волнуется. Не потому что любит, а потому что боится, что ты сломаешься и разрушишь его карьеру. — Спокойной ночи, — сказал Гаон и выключил свет. Тьма стала полной. Фигура в углу шагнула ближе. --- Джуён проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо. — Вставай, соня. Чонсу опять решил устроить кулинарный эксперимент. Говорит, что будет готовить омлет с кимчи и сыром. Джуён открыл глаза. Над ним стоял Гаон — взлохмаченный, сонный, но улыбающийся. Утренний Гаон был особенным: мягкий, тёплый, пахнущий сном и шампунем. Джуён хотел улыбнуться в ответ, но уголки губ не слушались. — Иду, — выдавил он и сел на кровати. Голова раскалывалась. Он спал четыре часа — если соном можно было назвать то состояние между явью и кошмаром, когда ты вроде бы отключился, но тело помнит каждую секунду темноты. — Ты опять не спал, — сказал Гаон, и это был не вопрос. — Спал. — Под глазами круги, как у панды. — Это новый тренд. Панды в моде. Гаон не засмеялся. Обычно он смеялся над любой шуткой Джуёна — даже самой плоской. Но сегодня он просто посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. — Джуён… — начал он. — Я в душ, — перебил Джуён и выскользнул из комнаты, пока Гаон не задал тот самый вопрос. «Что с тобой происходит?» Потому что у Джуёна не было ответа. Или ответ был, но он звучал как «я схожу с ума», а такие вещи не говорят человеку, которого любишь больше жизни. В душе он стоял под холодной водой пять минут. Голоса молчали — утро было для них слишком ранним. Или они просто ждали, набирались сил, как звери перед охотой. Джуён натянул чистую футболку и пошёл на кухню. Общежитская кухня была маленькой, грязной и самой любимой комнатой в их доме. Здесь всегда пахло едой, смехом и спорами о том, кто не вынес мусор. Здесь Чонсу воровал печенье из закрытых шкафчиков, Гониль заваривал имбирный чай и рассказывал байки из своей жизни до JYP, а Сынмин иногда засыпал лицом в тарелку с рисом. Сегодня Сынмин опять спал за столом. Голова лежала на сложенных руках, пальцы слабо сжимали ложку. Джунхан сидел рядом и делал вид, что читает новости в телефоне, но Джуён заметил, как тот краем глаза следит за Сынмином — каждые три секунды. — Он опять не спал, — тихо сказал Чонсу, пододвигая Джуёну тарелку с омлетом. — Сказал, что работал над аранжировкой. Но я не верю. — Почему? — спросил Джуён, хотя знал ответ. Он сам не спал. И причина была не в работе. — Потому что он уже третий месяц выглядит как зомби, — Чонсу понизил голос до шёпота. — Ты заметил, что он на сцене иногда путается в аккордах? В прошлый раз в Пусане он на полтакта отстал. Фанаты подумали, что это фишка аранжировки, но я-то видел — он просто вырубился на секунду. Стоял с открытыми глазами, но его не было. Джуён посмотрел на спящего Сынмина. Тот вздрогнул во сне — и Джунхан мгновенно положил руку ему на плечо. Не разбудил, просто прикоснулся. И Сынмин перестал дрожать. — Они справятся без тебя, — шепнул голос. — Посмотри. У них своя связь. Ты здесь лишний. — Я не лишний, — еле слышно ответил Джуён. — Что? — переспросил Чонсу. — Я говорю, омлет вкусный. Чонсу просиял и начал рассказывать о своём новом кулинарном открытии. Джуён кивал, делал вид, что слушает, но на самом деле считал удары собственного сердца. Раз. Два. Три. На четвёртом ударе голос вернулся: — Ты врёшь ему. Врёшь всем. Ты даже себе врёшь. — Заткнись, — мысленно сказал Джуён. — Мы не заткнёмся. Мы — это твой разум. Мы хотим, чтобы ты наконец увидел правду. Омлет стал резиновым на вкус. Джуён проглотил его, не жуя, и встал из-за стола. — Я пойду готовиться к репетиции. — Ты только встал, — удивился Гониль. — Посиди с нами. — Нужно настроить бас. Вчера строй плыл. Это было правдой. Но правдой было и то, что Джуён не мог находиться в одной комнате с этими людьми, которые ничего не знали. Которые смотрели на него и видели Ли Джуёна — весёлого, громкого, вечно смеющегося басиста. Они не видели того, кем он становился по ночам. Тихого. Бледного. С глазами, полными ужаса. В студии было пусто. Джуён сел на свой табурет, взял бас. Струны вибрировали под пальцами — привычно, успокаивающе. Музыка была единственным местом, где голоса замолкали. Ненадолго. Он сыграл партию из «Strawberry Cake». Простую, разогревочную. Потом — сложный рифф из новой песни, которую они ещё не выпустили. — Хорошо, — неохотно признал голос. — Но этого недостаточно. Ты не Джунхан. Ты не Гониль. Ты даже не Чонсу. Ты просто басист. Заменимый. Джуён сжал гриф так, что побелели костяшки. — Я не заменим, — сказал он вслух. — Проверь. Дверь студии открылась. Вошёл Гаон. — Я знал, что ты здесь, — сказал он, закрывая за собой дверь. — Ты всегда уходишь, когда хочешь что-то скрыть. — Я ничего не скрываю. — Врёшь. Гаон сел рядом, на стул для клавишных. Развернулся лицом к Джуёну. В его глазах была боль — такая открытая, незащищённая, что Джуёну захотелось провалиться сквозь землю. — Я люблю тебя, — сказал Гаон. — Я люблю тебя два года. Я знаю, когда ты грустишь, даже если ты смеёшься. Я знаю, когда ты устал, даже если ты прыгаешь по сцене. И я знаю, что последние три недели с тобой происходит что-то очень плохое. — Гаон… — Дай закончить, — Гаон взял его за руку. Пальцы были тёплыми, сухими, надёжными. — Я не требую, чтобы ты рассказал мне всё прямо сейчас. Я просто хочу, чтобы ты знал: я здесь. Я не уйду. Что бы ни происходило у тебя в голове — мы справимся. Вместе. Джуён смотрел на их переплетённые пальцы и чувствовал, как что-то сжимается в груди. Он хотел рассказать. Хотел упасть на колени и закричать: «Я слышу голоса! Они говорят, что ты меня не любишь! Они приходят каждую ночь! Я боюсь спать! Я боюсь жить!» Но голоса опередили. — Он не сможет тебя спасти, — мягко сказали они. — Никто не сможет. Ты слишком глубоко. Ты уже мёртв внутри, просто ещё дышишь. Джуён улыбнулся. Улыбка получилась кривой, но Гаон не заметил — или сделал вид. — Спасибо, — сказал Джуён. — Правда. Спасибо. Но со мной всё в порядке. Просто устал. Тур, знаешь ли. Гаон хотел возразить. Джуён видел это по его лицу — по тому, как дёрнулась бровь, как сжались губы. Но Гаон сдержался. — Хорошо, — сказал он. — Верю. Но если захочешь поговорить — я рядом. — Я знаю. Они сыграли дуэтом — Гаон на акустике, Джуён на басу. Простую, красивую мелодию, без слов. Когда музыка затихла, Гаон поцеловал его в щёку и ушёл готовиться к общей репетиции. Джуён остался один. И голоса вернулись. — Ты слабак, — сказали они уже не ласково, а с презрением. — Ты боишься сказать правду. Ты предпочитаешь врать тому, кто тебя любит. Ты жалок. — Я знаю, — прошептал Джуён. И это была первая правда, которую он сказал голосам за долгое время. --- Квак Джисок не был ни психиатром, ни детективом, ни даже просто наблюдательным человеком. Но он был тем, кто знал Ли Джуёна лучше, чем самого себя. Они познакомились пять лет назад, когда JYP только объявил кастинг для новой группы. Джуёну тогда было семнадцать, Джисоку — восемнадцать. Джуён пришёл с басом, который был больше его самого, и сыграл кавер на Muse так, что продюсеры открыли рты. Джисок влюбился в него с первой репетиции. Не потому что Джуён был красивым (хотя да, был). Не потому что он талантливым (это тоже). А потому что он смеялся. Громко, заразительно, от всей души. Он смеялся, когда Чонсу ронял палочки. Он смеялся, когда Гониль рассказывал глупые шутки. Он смеялся, когда сам ошибался на сцене. Джуён был смехом. Живым, тёплым, солнечным. И сейчас этот смех исчез. Джисок заметил это не три недели назад, как сказал Джуёну. Он заметил это два месяца назад. Просто сначала списал на усталость — у них был плотный график, запись альбома, съёмки, интервью. Потом на проблемы со здоровьем — Джуён жаловался на головные боли. Но две недели назад случилось то, что заставило Джисока насторожиться по-настоящему. Они были в машине по дороге на радиоэфир. Джуён сидел у окна и смотрел на пролетающие огни. И вдруг — Джисок поклялся бы, что не придумывает — Джуён резко повернул голову и уставился в пустой угол салона. Смотрел так, будто там кто-то был. Смотрел почти минуту. — Джуён? — позвал Джисок. Джуён не ответил. Его глаза были открыты, но взгляд — отсутствующий. Как у куклы. — Джуён! — Джисок тронул его за плечо. Джуён вздрогнул и моргнул. — А? Что? — Ты смотрел в угол. — Просто задумался. Он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой фанатки падали в обморок. Но Джисок знал эту улыбку лучше, чем свою. И видел, что она не доходит до глаз. С тех пор Джисок следил. Как шпион, как параноик, как человек, который боится потерять самое дорогое. Он заметил царапины на запястьях Джуёна. Тонкие, аккуратные — как будто их делали не в приступе боли, а спокойно, методично, по одному. Джисок спросил про кота, и Джуён кивнул с таким лицом, будто сам не верил в эту ложь. Он заметил, что Джуён перестал есть. Садился за стол, брал палочки, ковырял еду — и оставлял тарелку почти полной. Когда Джисок спросил, Джуён ответил: «Я на диете». Джуён, который всегда говорил «я ем, чтобы жить, а не живу, чтобы есть» — вдруг на диете. Он заметил, что Джуён больше не обнимает его во сне. Раньше они спали в обнимку, переплетясь как кошачьи клубки. Джуён всегда прижимался к его спине, утыкался носом в затылок и сопел. Теперь Джуён лежал на краю кровати, свернувшись калачиком, и смотрел в стену. Джисок просыпался ночью, тянулся к нему — и натыкался на холодное, напряжённое тело. Джуён не отодвигался, но и не прижимался в ответ. Он просто лежал, как камень. Сегодня утром Джисок решил действовать. Он подождал, пока Джуён уйдёт в душ, и обыскал его половину комнаты. Не потому, что не доверял — а потому, что боялся. Боялся найти то, что искал. И он нашёл. В рюкзаке Джуёна, в боковом кармане, лежал блокнот. Маленький, чёрный, с потёртыми краями. Джисок открыл его и ожидал увидеть тексты песен, заметки для репетиций, может быть, рисунки. Вместо этого он увидел одно и то же слово, написанное разными почерками — иногда аккуратно, иногда каракулями, иногда с таким нажимом, что ручка рвала бумагу. «Ненужный». Страница за страницей. «Ненужный», «пустое место», «обуза», «слабое звено». На последней странице было написано: «Гаон будет счастливее без меня». Джисок закрыл блокнот. Руки дрожали. Он вышел из комнаты, прошёл в ванную и закрыл за собой дверь. Сел на край ванны, уронил голову в ладони и заплакал. Тихо. Беззвучно. Потому что в общежитии всегда кто-то был рядом, а Джисок не умел плакать при людях. Он плакал не от страха. Он плакал от злости. На себя. Потому что он не заметил. Потому что он был рядом, спал в одной кровати, целовал эти бледные губы — и не видел, как его любимый человек медленно умирает заживо. «Как я мог пропустить это?» — думал он. — «Я же его парень. Я обещал заботиться о нём. А он пишет в блокноте, что я буду счастливее без него. Идиот. Чёртов идиот». Он поднял голову и посмотрел на себя в зеркало. Красные глаза, опухшие веки, мокрая футболка. — Ты справишься, — сказал он своему отражению. — Ты должен справиться. Он умылся холодной водой, вытер лицо и пошёл на кухню — пить кофе и делать вид, что ничего не случилось. По дороге он столкнулся с Гонилем. — Ты плакал, — сказал Гониль. Это был не вопрос. — Аллергия. — На что? — На дураков, — буркнул Джисок и прошёл мимо. Гониль не остановил его. Но когда Джисок скрылся за углом, старший участник группы тяжело вздохнул и прошептал: — Держитесь, мальчики. Держитесь. --- Фансайн в честь пятилетия группы должен был стать праздником. Фанаты купили билеты за секунды, зал был полон, в воздухе висело предвкушение. Xdinary Heroes вышли на сцену в одинаковых толстовках — Чонсу что-то кричал в толпу, Гониль размахивал палочками, а Джуён улыбался. Улыбка была идеальной. — Ты молодец, — похвалил голос. — Хорошо притворяешься. Они верят. Джуён продолжал улыбаться, пока раздавал автографы. Каждому фанату — личное приветствие, пара слов, искра в глазах. Это было его работой. И он делал её хорошо. Но в какой-то момент он поднял глаза и увидел в толпе девушку с плакатом. На плакате было написано: «Джуён, ты мой герой». И голос в голове сказал: — Она врёт. Ты никому не герой. Ты даже себе не герой. Джуён замер. Ручка застыла над фотокарточкой. Фанат перед ним что-то говорил — он не слышал. Голоса заглушали всё. — Ты смотри на неё. Она тебя не знает. Если бы узнала — убежала бы. — Ты монстр, Джуён. Ты притворяешься человеком, но внутри тебя только тьма. — Зачем ты здесь? Зачем отнимаешь у них время? — Уйди. Уйди со сцены. Уйди из жизни. Так будет лучше. Джуён почувствовал, что не может дышать. Грудную клетку сдавило, как тисками. Ручка выпала из пальцев. — Джуён-сси? — испуганно спросила фанатка. — Вы в порядке? Он хотел ответить. Хотел сказать «да, конечно, просто задумался». Но рот не открывался. Вместо этого он услышал другой голос — настоящий, из реальности. — Джуён! — Гаон схватил его за плечо. — Джуён, посмотри на меня. Джуён повернул голову. Лицо Гаона было бледным, глаза — огромными от страха. — Ты побелел как стена, — прошептал Гаон, наклоняясь так, чтобы фанаты не слышали. — Что случилось? — Ничего, — выдавил Джуён. — Просто… голова закружилась. — Мы закончим раньше. Я скажу менеджеру. — Не надо. Я в порядке. — Ты не в порядке. Гаон взял его за руку под столом и сжал так сильно, что Джуён почувствовал боль. Но боль была хорошей. Она отгоняла голоса. — Дыши со мной, — сказал Гаон. — Вдох. Выдох. Медленно. Джуён дышал. Воздух входил в лёгкие с хрипом, выходил с болью. Но через минуту сердцебиение выровнялось. — Спасибо, — прошептал он. — Не благодари. Просто… не пугай меня так больше. Джуён кивнул. Улыбнулся. Закончил фансайн. Но по дороге в машину он слышал голоса громче, чем когда-либо. — Ты слаб. Ты показал всем свою слабость. Гаон теперь знает. Он будет смотреть на тебя с жалостью. — Жалость — это не любовь. — Ты потерял его. Только что. В этом зале. Ты потерял его навсегда. Джуён сел в машину, закрыл глаза и прижался лбом к холодному стеклу. — Я не потерял, — прошептал он. — Я не потеряю. — Уже потерял, — ласково ответили голоса. — Ты просто ещё не понял. Машина тронулась. Огни Сеула поплыли за окном. Джуён смотрел на них и думал: «Сколько ещё я продержусь?» Ответа не было. --- Ночью Джуён не спал. Он лежал на кровати с открытыми глазами и смотрел в потолок. Гаон спал рядом — глубоко, тяжело, без снов. Его рука лежала на груди Джуёна, и это тепло было единственным якорем, который удерживал басиста на этой земле. — Посмотри на него, — сказал голос. — Какой красивый. Какой спокойный. А ты его будишь каждую ночь своим дыханием. Ты ему мешаешь. — Я не мешаю, — мысленно ответил Джуён. — Ты — помеха. Ты — проблема. Если бы не ты, он спал бы спокойно. Джуён осторожно убрал руку Гаона со своей груди. Гаон заворочался, что-то пробормотал и перевернулся на другой бок. Теперь Джуён был один. В темноте. С фигурой в углу. Сегодня фигура была ближе, чем обычно. Она стояла в ногах кровати и смотрела на него. У неё всё ещё не было лица, но Джуён чувствовал её улыбку. Холодную, торжествующую. — Ты знаешь, что делать, — сказал голос. — Ты думал об этом. Много раз. — Нет, — прошептал Джуён. — Да. Каждый раз, когда смотришь в окно. Каждый раз, когда держишь нож. Каждый раз, когда стоишь на краю сцены. — Нет. — Ты боишься. Не смерти. Боли. Но боль проходит. А тишина — она остаётся. Представь. Никаких голосов. Никакого страха. Только покой. Джуён закрыл глаза. Слёзы текли по щекам, он не вытирал их. — Мы поможем тебе, — ласково пообещал голос. — Мы всегда помогали. Мы просто хотели, чтобы ты увидел правду. Теперь ты её видишь. — Какую правду? — спросил Джуён, зная ответ. — Что ты никому не нужен. Что лучше уйти красиво, чем дожидаться, пока тебя выгонят. Джуён открыл глаза. Фигура наклонилась к нему. От неё пахло пылью и старыми фотографиями — запахом вещей, которые давно умерли. — Ты готов? — спросила фигура. Впервые у неё появился голос. Голос самого Джуёна. Только старше. Только спокойнее. — Нет, — ответил Джуён. — Ты будешь готов. Скоро. Фигура растаяла. Голоса замолкли. Джуён остался один в темноте, мокрый от слёз, дрожащий как осиновый лист. Он посмотрел на спящего Гаона. Тот улыбался во сне — чему-то хорошему. — Прости, — прошептал Джуён. — Прости, что я такой. Гаон не ответил. Он спал. А Джуён отвернулся к стене и начал считать до ста. Когда он дошёл до семидесяти трёх, голоса вернулись. Но он уже не слушал. --- На следующее утро Джисок проснулся раньше Джуёна. Это было странно — обычно Джуён вскакивал ни свет ни заря, будил всех своим пением и носился по коридору, как ураган. Сегодня он спал. Правда спал, а не просто лежал с закрытыми глазами. Его лицо было расслабленным, почти детским. Под глазами — тени, но без страха. Джисок долго смотрел на него. На тонкие пальцы, сжимающие край подушки. На спутанные волосы, разметавшиеся по подушке. На родинку на шее, которую он целовал сотни раз. «Я не дам тебе умереть, — подумал Джисок. — Даже если мне придётся привязать тебя к себе. Даже если ты будешь ненавидеть меня за это. Даже если весь мир рухнет». Он тихо встал, оделся и вышел в коридор. На кухне уже был Гониль — он всегда вставал первым, варил кофе и читал новости. — Ты рано, — заметил Гониль, не поднимая глаз от телефона. — Мне нужен твой совет. Гониль отложил телефон и посмотрел на Джисока. Его взгляд был тёплым, но внимательным — как у отца, который готов выслушать любую правду. — Садись, — сказал Гониль. Джисок сел. Сцепил пальцы в замок. Разжал. Снова сцепил. — С Джуёном что-то не так, — сказал он наконец. — Я не знаю, что именно. Он слышит что-то, чего нет. Он… он написал в блокноте, что я буду счастливее без него. Гониль молчал. Ждал. — Я боюсь, — признался Джисок. — Я никогда так не боялся. Даже когда мы дебютировали, даже когда... Черт... Я боюсь, что однажды утром он просто не проснётся. Или… или сделает что-то, что нельзя будет исправить. Гониль подвинул к нему чашку с кофе. — Ты хочешь знать, что делать? — спросил он. — Да. — Во-первых, не оставляй его одного. Во-вторых, поговори с менеджментом. JYP не монстры, они помогут. У компании есть психологи, терапевты. В-третьих… — Гониль помолчал. — В-третьих, помни, что ты не один. Мы все здесь. Если Джуёну понадобится помощь — мы поможем. Если тебе понадобится помощь — мы тоже поможем. Джисок кивнул. Кофе был горьким, но согревающим. — Спасибо, — сказал он. — За что? — удивился Гониль. — За то, что не сказал «всё будет хорошо». За то, что не соврал. Гониль улыбнулся тихой, грустной улыбкой. — Я не умею врать, — сказал он. — Всё будет так, как будет. Но вы будете вместе. В этом я уверен. Джисок допил кофе и пошёл будить Джуёна. --- Джуён проснулся от того, что кто-то гладил его по голове. — Вставай, соня, — сказал Гаон. — Я сделал кофе. Джуён открыл глаза. В комнате было светло — Гаон раздвинул шторы. Солнечный свет падал на пол жёлтыми квадратами, и в углу, где по ночам стояла фигура, теперь было пусто. — Который час? — спросил Джуён хриплым голосом. — Половина десятого. Ты проспал всю репетицию. Джуён резко сел. — Что? Почему ты меня не разбудил? — Потому что тебе нужно было поспать. Гониль сказал, что мы сами справимся. — Но я… — Джуён, — Гаон сел на край кровати и взял его за руки. — Мы должны поговорить. Джуён напрягся. Голоса проснулись вместе с ним: — Вот оно. Сейчас он скажет. Сейчас он бросит тебя. — О чём? — спросил Джуён, стараясь, чтобы голос не дрожал. — О том, что происходит. Не говори, что ничего. Я видел твой блокнот. Кровь отхлынула от лица Джуёна. — Ты… ты рылся в моих вещах? — Я искал зарядку для телефона. Блокнот выпал сам. — Гаон не опускал глаз. — Джуён, ты пишешь, что я буду счастливее без тебя. Это неправда. Самая большая неправда в твоей жизни. — Откуда ты знаешь? — голос Джуёна сорвался на шёпот. — Может, я тебе только мешаю. Может, ты просто привык ко мне. — Ты идиот, — сказал Гаон. Спокойно. Твёрдо. — Я люблю тебя. Не за что-то. Не потому что ты удобный. А потому что ты — это ты. Со всеми твоими странностями, со всеми твоими голосами. Джуён вздрогнул. — Откуда ты… — Я догадался. Ты с кем-то разговариваешь по ночам. Я слышал. Я думал, ты звонишь кому-то. Но потом понял — ты разговариваешь с тем, кого нет. Джуён закрыл лицо руками. Плечи затряслись. — Я схожу с ума, — прошептал он. — Я правда схожу с ума. Они говорят мне, что я ничтожество. Что ты меня бросишь. Что группа развалится из-за меня. — Они врут, — Гаон обнял его, прижал к себе так крепко, как только мог. — Слышишь? Они врут. Я не брошу тебя. Группа не развалится. Ты не ничтожество. — Откуда ты знаешь? — в голосе Джуёна была такая боль, что Гаону захотелось закричать. — Потому что я здесь. Потому что я вижу тебя. Настоящего. Не того, кого показывают голоса. А того, кто смеётся над глупыми шутками. Кто играет на басе так, что у меня сердце останавливается. Кто по ночам обнимает меня и шепчет «ты мой дом». — Я больше не обнимаю тебя по ночам, — всхлипнул Джуён. — Значит, будешь. Я подожду. Они сидели на кровати, обнявшись, пока кофе не остыл. Голоса молчали — может быть, испугались, может быть, просто ждали удобного момента. Но Гаон знал: это временно. Голоса вернутся. Им придётся бороться. Но он был готов. — Джуён, — сказал он тихо. — Обещай мне одну вещь. — Какую? — Если когда-нибудь захочешь сделать что-то… непоправимое. Ты сначала поговоришь со мной. Хорошо? Даже если будет три часа ночи. Даже если я сплю. Разбуди меня. Пожалуйста. Джуён помолчал. Потом кивнул. — Обещаю. Гаон знал, что это обещание может быть сломлено. Но он держался за него, как за спасательный круг. А что ещё оставалось?