Когда ты рядом

От Маркуса Он не ожидал, что Лиан придёт. Три дня Маркус ждал. Каждый вечер, ровно в семь, он открывал дверь третьей лаборатории, заваривал чай, проверял пробирки и садился за работу. Каждый вечер коридор оставался пустым. Шаги за дверью — всегда чужие — проходили мимо. Он говорил себе, что это нормально. Что этот странный человек никому не доверяет — и правильно делает. Что он сам на его месте тоже не пришёл бы. Слишком подозрительно. Слишком похоже на ловушку. Но на четвёртый день дверь открылась без стука. Лиан вошёл и остановился на пороге. Дверь за ним закрылась с мягким щелчком. И в тот же миг воздух в лаборатории изменился. Маркус не почувствовал запаха — от Лиана не пахло ничем, как и прежде. Но что-то произошло с самим воздухом. Он стал мягче. Легче. Как будто кто-то выкрутил ручку громкости у фонового шума, который Маркус носил в себе годами, — и тот стих. Не до конца, но достаточно, чтобы Маркус впервые за три дня вдохнул полной грудью. Он не знал, как это работает. Знал только, что это работает только с ним. Несколько секунд Лиан просто осматривал лабораторию — пробирки, микроскоп, спектрометр, реактивы на полках, чашки Петри с образцами, штативы, заляпанные чем-то тёмным. Его взгляд был цепким, оценивающим — взгляд человека, который сам провёл за лабораторным столом не одну сотню часов. — У тебя здесь бардак, — сказал он вместо приветствия. Маркус отложил пробирку и медленно выпрямился. Он не ожидал, что почувствует облегчение — такое острое, почти физическое. Словно все эти три дня он задерживал дыхание и только теперь выдохнул. Фоновый шум в голове стих. Подавители всё ещё жгли где-то в венах, но сейчас, в этом новом, смягчённом воздухе, их действие стало чуть более терпимым. — Я знаю, где что лежит, — ответил он. — Это не аргумент. — Ты всё-таки пришёл. Лиан пожал плечами, но Маркус заметил, как дёрнулся уголок его губ — не улыбка, но тень улыбки, которую он тут же спрятал. — Ты сказал — после семи. Я запомнил. — Я много чего говорю. Не всё нужно воспринимать буквально. — Я воспринимаю буквально только то, что имеет смысл. — Лиан прошёл вглубь лаборатории. В воздухе пахло реактивами, спиртом и ещё чем-то — слабым, почти неуловимым. Наверное, так пахнут подавители, когда их принимают годами. Маркус уже не чувствовал этого запаха — он стал частью его самого, впитался в кожу, в волосы, в одежду. От Лиана не пахло ничем. Совсем. Это была не просто нейтральность — это была стерильность операционной. Так пахнут те, кто глушит себя таблетками годами, не пропуская ни одного дня. Маркус знал этот запах. Вернее, его отсутствие. От него самого пахло так же. И от этого — от того, что они были одинаковыми в своей стерильности, — внутри что-то странно сжалось. Не жалость. Узнавание. — Что ты изучаешь? — спросил Лиан, подходя к столу. Его пальцы скользнули по краю столешницы, не касаясь приборов, но оценивая их расположение. Движения были точными, скупыми — никакой лишней суеты. Но Маркус заметил, как кончики его пальцев на секунду задержались на холодном металле штатива. Словно он пробовал этот холод. Словно ему нужно было за что-то зацепиться в чужом пространстве. — Феромонные цепочки. Пытаюсь понять, как их заблокировать без побочных эффектов. — Для себя? — Для начала — для себя. Потом — для тех, кому это нужно. — Маркус помолчал, решая, сколько можно сказать. Решил — всё. Или почти всё. — Моя сестра пострадала от собственных феромонов. Доминантный альфа, как и я. Её сознание повредилось. Она жива, но… ей лучше, чем раньше. Препараты, которые я разрабатываю, помогают. Но не до конца. Он ожидал жалости. Или неловкого молчания. Или стандартного «мне жаль». Но Лиан просто смотрел на него — спокойно, без тени сочувствия или осуждения. — Поэтому ты тестируешь на себе, — сказал он. Это был не вопрос. — Да. Я не могу рисковать другими. — Ты рискуешь собой. — Это другое. Собой я имею право рисковать. Другими — нет. Лиан ничего не ответил. Он сел на свободный стул, положил руки на стол. Его пальцы были длинными, тонкими — пальцы хирурга, подумал Маркус. Или пианиста. Или бойца. Костяшки чуть сбиты — следы старых тренировок. Он всё ещё носил маску, но в этом жесте, в том, как он сел, расправив плечи, чувствовалась скрытая сила. Сила, которую он прятал так же тщательно, как свой запах. — Почему ты мне это рассказываешь? — спросил Лиан. — Потому что ты тоже скрываешься. — Маркус посмотрел на него в упор, и в зелёных глазах мелькнуло что-то, чего Лиан раньше не видел. Не холод — понимание. — Я не знаю, от чего. Но я знаю, каково это — жить под маской. Каждый день просыпаться и помнить, что ты не можешь быть собой. Что если кто-то узнает — всё рухнет. Тишина. Долгая. Наполненная. Лиан отвёл взгляд первым. — Я не могу рассказать тебе, — сказал он наконец. — Я не прошу. — Тогда зачем ты меня позвал? Маркус откинулся на спинку стула. Вопрос был честным. Он мог бы соврать — сказать что-то про практику, про ассистента, про общий научный интерес. Но врать этому человеку не хотелось. Совсем не хотелось. И это было странно — он, Маркус Вальтер, который привык носить маску так же привычно, как дышать, сейчас сидел напротив почти незнакомца и чувствовал, что ложь застрянет в горле. — Потому что рядом с тобой мне становится тихо, — сказал он. — Внутри. — Он коснулся своей груди, чуть выше сердца, туда, где всегда ныло после дневной дозы подавителей. Сейчас там не ныло. Сейчас там было почти спокойно. — Здесь. Я не знаю, почему. Я анализировал это неделями. Феромоны исключены — от тебя не пахнет ничем. Психосоматика — маловероятно, я на неё не реагирую. Это что-то другое. Что-то, что я не могу объяснить. Но это работает. Лиан отвёл взгляд. Его пальцы чуть сжались на столе. Маркус заметил, как побелели костяшки — на секунду, не дольше. А потом разжались. Медленно. Словно он сознательно заставил себя расслабиться. — Я не знаю, кто ты, — продолжил Маркус. — Но я хочу узнать. — Это опасно. — Я не боюсь опасности. Лиан поднял глаза. Их взгляды встретились — зелёный в голубой. И что-то между ними щёлкнуло — как деталь механизма, вставшая на место. Как кусочек пазла, который искал свою пару. Маркус почувствовал это почти физически — слабый толчок где-то в груди, от которого на секунду перехватило дыхание. — Зря, — сказал Лиан. Но не ушёл. Они просидели в лаборатории до глубокой ночи. Маркус работал — проверял формулы, сверял показатели, капал реактивы в пробирки. Лиан смотрел — сначала на пробирки, потом на записи, потом на Маркуса. Он не задавал больше вопросов. Просто был рядом. И его присутствие — молчаливое, спокойное, — действовало лучше любых подавителей. Тишина — та самая, которую Маркус чувствовал только рядом с ним, — накрыла их обоих. Мягкая. Глубокая. Настоящая. Не химическая, а живая, тёплая. Маркус вдруг осознал, что пальцы, державшие пробирку, больше не дрожат. Ближе к полуночи Лиан поднялся. Он не сразу отпустил край стола — пальцы задержались на столешнице, словно ему тоже не хотелось уходить. Маркус заметил это. Запомнил. Они разошлись. Маркус запер лабораторию и пошёл к себе, чувствуя странную лёгкость в теле. Этой ночью он впервые за долгое время не принимал снотворное. Просто лёг в кровать и закрыл глаза. Простыни пахли стерильно — никаких чужих запахов, — но где-то на грани восприятия ему всё ещё чудилось что-то. Не запах. Скорее, ощущение. Тепло. Спокойствие. Тишина. Та самая, не таблеточная, — она была с ним до самого утра.