Принцы остались в сказках

Кабинетные лампы били электрическим светом по уставшим глазам. Рома отвел взгляд от графиков и посмотрел в темноту за окном. Отражение в стекле было не из приятных: бледное лицо, глубокие тени под глазами. На фоне Катя продолжала методично объяснять детали по подбренду — как эта схема даст возможность вытащить «живые» деньги из мертвого неликвида. Она говорила уже второй час, и голос её стал сухим, надтреснутым. Андрей цеплялся за мелочи, уточнял, переспрашивал, и она послушно возвращалась назад, снова разбирая ситуацию на части и вытряхивая их на стол россыпью цифр. Рома уже не вслушивался. Он просто устал. Устал от этого бесконечного дня, который начался с тяжелого разговора, а закончился еще тяжелее. Планы, правки, резкие вспышки Андрея, тихий голос Кати — всё это сливалось в густую муть, которая к вечеру превратилась в тупую головную боль. Она пульсировала где-то за глазницами, мешая сосредоточиться. Пора было завязывать. — Андрюх, давай уже завтра продолжим, — перебил он. Рома повернулся к столу и оценил мизансцену. Андрей сидел, ссутулившись и до хруста в пальцах потирая виски; Катя — бледная, с темными тенями под глазами и совсем растрепавшейся косичкой, из которой выбилось несколько прядей. Они синхронно прервались и обернулись на звук его голоса. — Ром, нам нужно выяснить еще ряд нюансов, — Андрей упрямо тряхнул головой, но глаза у него были красными. — Если ты выдохся — езжай. Мы продолжим. Катя промолчала, но Рома заметил, как она тяжело вздохнула, тоже посмотрев в окно на ночную Москву. — Андрюх. Поехали уже домой. По факту мы всё уже решили, а детали можно выяснять до второго пришествия. Нам всем нужна пауза. Рома поднялся, чувствуя, как затекли мышцы. Еще раз посмотрел на эту растрепанную косичку и добавил: — Катя, не слушайте этого тирана. Рабочий день закончился четыре часа назад. Складывайте бумаги и собирайтесь. Я вас отвезу. Андрей недобро хохотнул, откидываясь на спинку кресла. Кожа обивки тихо скрипнула под его весом. — Я смотрю, тебе понравилось возить мою помощницу? Может, и меня захватишь? — Могу и тебя. А могу вызвать вам обоим такси, если ты не в состоянии вести машину, — Рома проигнорировал укол. — Кать, собирайтесь. Она отложила ручку и, коротко размяв затекшие пальцы, встала. Сгребла блокнот и разбросанные листы в неаккуратный ворох и быстро ушла в свою каморку. Андрей в упор посмотрел на друга. — Ром. Прекращай это. Малиновский с силой потер лицо ладонями и ответил не сразу: — Что «это», Андрей? Поехали отсюда нафиг. Катя вышла из каморки уже в пальто, с сумкой и небрежно перекинутым через шею шарфом. Они молча вышли из кабинета, потушили в офисе свет и направились к лифту, оставляя за спиной пустые коридоры «Зималетто». Они наконец дошли до парковки, но, в отличие от прошлого раза, Андрей не спешил прыгнуть в машину. Он остался стоять у фонаря, глядя на мигающую лампу и задумчиво крутя в руках кольцо от ключей. Рома молча снял сигнализацию и открыл перед Катей пассажирскую дверь. Обойдя машину, он мимоходом хлопнул Андрея по плечу и опустился в водительское кресло. Двигатель коротко рыкнул, Рома мигнул другу габаритами на прощание и вырулил к выезду. Жданов так и остался стоять в конусе желтоватого света. В салоне Катя откинулась на спинку сиденья и длинно выдохнула. — Спасибо, — тихо сказала она. Рома ответил, не поворачивая головы: — Не за что. Мы все сегодня устали. Это был слишком длинный день. Катя помолчала, глядя, как мимо пролетает темный, залитый огнями город. Спустя несколько минут она добавила, словно уточняя: — Вообще за сегодня... Спасибо. Малиновский не ответил. Тишина в машине была спокойной и плотной, нарушаемой только мягким шуршанием шин по асфальту. Они медленно продирались сквозь забитые даже в понедельник улицы и красные огни стоп-сигналов впереди действовали усыпляюще. — Мне кажется, что Андрей Павлович не совсем... — Катя помедлила, будто подбирая единственно верное слово, — ...понимает, на что он согласился. — Вам не кажется. Но он согласился. Рома бросил на неё короткий быстрый взгляд, проверяя реакцию. Катя продолжала смотреть в окно, но её плечи напряглись. — Так нельзя. Он президент. Он должен понимать... риски. Она говорила правильные, логичные вещи, но в голосе не было ни агрессии, ни убежденности. Это звучало как мысли вслух — горькие и запоздалые. — Должен, — подтвердил Рома. — И у него есть все данные. Он взрослый мальчик, Кать. Он выдержал паузу, и когда понял, что она не собирается спорить, продолжил: — Катенька, поймите, нам сейчас не нужен испуганный президент. Иначе он просто начнет прятать голову в песок, и мы захлебнемся. Так — лучше. Правда. Просто не забивайте себе голову лишним. Катя медленно повернула к нему голову. Свет уличного фонаря полоснул по её лицу, высветив серьезный, почти испытующий взгляд. — Вы поэтому не сказали Андрею Павловичу? — тихо спросила она. — О чем? — Рома не сводил глаз с дороги. — О Коле и… остальном. Вы так злились тогда. Но сказали ему, что он просто приглашенный финансист. Рома коротко и зло усмехнулся. — Я и сейчас на вашу общую дурость злюсь. Если вы думали, что я остыл — не обольщайтесь. — Но вы не сказали, — упрямо повторила она. — А зачем, Кать? Чтобы Андрей окончательно психанул? Уволить он вас всё равно не может — не сейчас. Весь ваш идиотизм я вам уже объяснил. И Зорькину доходчиво донес свое мнение. Зачем дальше сотрясать воздух? Всё уже случилось. Мы внутри. — Но он же ваш друг, — в её голосе прорезалось что-то похожее на искреннее непонимание. — Он должен знать… — Никому от этого лучше не станет, — отрезал Рома. — Ни ему, ни нам. Зорькин нам еще пригодится, парень соображает. Да и с вами нам нужно нормально работать, а не заниматься круглосуточным выяснением отношений. У нас на это просто нет времени. — Но… — Господи, Катя. Хватит, — Рома поморщился, чувствуя, как боль в висках переходит в набат. — Считайте, что я сделал это ради ваших прекрасных глаз, и закрыли тему. Он ткнул кнопку магнитолы, обрывая разговор. По салону поплыла музыка — тихая, какая-то безликая и слащавая песенка про любовь. Она казалась чудовищно лишней здесь, в этом пространстве, забитом цифрами и усталостью, но выключать её было уже лень. Он чувствовал, как его всё сильнее накрывает головная боль, пульсируя в висках в такт уличным фонарям. На очередном светофоре Рома всё же не выдержал. Голос прозвучал глухо: — Кать. Поройтесь в бардачке, пожалуйста. Там должен быть блистер ибупрофена. Она вздрогнула. Повернулась к нему и секунду пристально вглядывалась в его профиль, будто пытаясь по выражению лица определить степень тяжести его боли. — Конечно. Голова болит? Он не ответил, лишь едва заметно кивнул. Катя наклонилась вперед. В тишине салона послышалось шуршание: она осторожно перекладывала какую-то мелочевку, забытые зажигалки, блокноты и чеки с заправок. Рома тронул машину, когда мигнул зеленый, стараясь ехать максимально плавно. Через пару минут шуршание прекратилось. — Нашла. Но воды нет. — Ничего, — отозвался он. — Так проглочу. Он притормозил на очередном бесконечном перекрестке и повернулся к ней. Катя протянула ему таблетки и убрала руку, переведя взгляд себе на колени. Рома быстро заглотил лекарство и тоже посмотрел вниз. В её пальцах были очки. Те самые. Черные, в тяжелой металлической оправе. Катя медленно крутила их в руках, поглаживая пальцами тонкую дужку. Рома отвернулся к лобовому стеклу. Светофор всё еще горел красным. — Можете повесить на козырек. Или оставить себе, если они вам так понравились. Она не ответила. Только на секунду остановила движение и продолжила задумчиво крутить холодный металл в пальцах, глядя в окно на расплывающиеся городские огни. Рома не стал продолжать. Через десять минут они наконец подъехали к её дому. Рома выключил музыку. Стало совсем тихо. — Идите домой, Кать. И не думайте сегодня о работе. Считайте это приказом. Она слабо, почти невидимо улыбнулась и сказала уже на выходе, придерживая дверь: — Спокойной ночи, Роман Дмитриевич. Он еще немного постоял в пустом дворе, наблюдая, как её тонкая фигура скрывается в подъезде. Потом развернулся и начал выезжать на основную улицу. На солнцезащитном козырьке над пассажирским сиденьем, зацепленные за край, тускло поблескивали его очки.