Принцы остались в сказках

В кабинете Жданова вечер давно сдох и начал пахнуть ночью. Сигареты, остывший кофе и застоявшийся воздух — дышалось через силу. Катя сидела на краю стула — нелепая, взъерошенная, в своих огромных очках, которые постоянно сползали на кончик носа. Она снова и снова тыкала тонким пальцем с коротким, аккуратно подстриженным ногтем в распечатку отчета. — Андрей Павлович, если мы не пересмотрим график платежей по кредитной линии, «Никамода» просто не вытянет следующую закупку... — ее голос, обычно тихий и ровный, сейчас звенел от усталости. Жданов, пригубив виски из тяжелого стакана, смотрел на нее невидящим взглядом. Рома видел, как Андрей слушал, но смотрел мимо. Каждый раз, когда она поднимала глаза, он будто на секунду морщился и снова уводил взгляд. Катя на мгновение сбилась, заметив это легкое пренебрежение, и продолжила уже тише, теряя запал. И Малиновского вдруг кольнуло жалостью. «Какая же ты умная... и какая же ты дура, Катенька», — подумал он, глядя, как она пытается спасти их шкуры, пока «принц» Жданов мечтает, чтобы она поскорее исчезла с его глаз. Рома понял: план по соблазнению, который они так цинично обсуждали, сейчас кажется ему чем-то бесконечно грязным. Но оставить всё как есть было еще хуже. Рома неожиданно для всех хлопнул ладонями по коленям, разрывая тишину. — Всё. На сегодня — хватит, — его голос прозвучал резче, чем он планировал. — Мы так ничего не решим, только мозги окончательно сплавим. Катя, идите за сумкой. Я вас подвезу. Пушкарева замерла, приоткрыв рот. Рома видел, как в ее голове уже формулируются вежливые отказы и благодарности — те самые, которыми такие правильные девочки отгораживаются от мира. — Кать, — он перебил её, не давая вставить ни слова. — Вы устали. Я устал. Это не обсуждается. Идите за вещами. Она неловко поднялась и почти сбежала в свою каморку. Как только дверь за ней закрылась, Жданов подался вперед, впившись в Рому свистящим шепотом: — Ром, ты что творишь? Зачем это? Решил зайти с двух фронтов? Всегда знал, что ты настоящий друг, но сейчас-то зачем время тратить? Малиновский лишь коротко кивнул, глядя куда-то мимо друга. — Андрей. Я устал как собака. Езжай уже домой, а? Они вышли на парковку втроем. Огромный пустой офис за их спинами казался декорацией к какому-то затянувшемуся спектаклю. Жданов, мгновенно повеселевший, едва не насвистывая, прыгнул в свою машину, махнул им рукой и рванул с места. Катя неловко устроилась на переднем сиденье Роминого автомобиля, мертвой хваткой вцепившись в ремешок своей сумки. Она смотрела вслед мигнувшим габаритам машины Андрея с такой неприкрытой тоской, что Рому снова кольнуло — на этот раз уже не жалостью, а злостью. Он молча выехал со стоянки. Тишина в салоне была тяжелой, почти осязаемой. Проехав пару кварталов, Рома, не отрывая взгляда от дороги, вдруг спросил: — Что у вас с Зорькиным, Кать? — Что? — она вздрогнула. — Он мой друг. Хороший. Лучший. — Ага, — Рома криво усмехнулся. — Настолько хороший, что вы ввели его в курс конфиденциального дела и даже нам не сказали. Женсовет сплетничал, что он ваш жених, знаете? — Я… Коля помог. Я одна просто не справляюсь. Это гора задач. А девочки… я им соврала. Чтобы не лезли. — Кать, вы понимаете, что творите? Он вел машину к ее дому, не спрашивая дороги, ориентируясь по памяти, и продолжал говорить, глядя только перед собой: — Вы сейчас играете чужими деньгами. Вы нас так крепко держите за яйца, что я просто не знаю, как с этим справляться. — Если вы знаете про биржу, то знаете, что Коля приумножил капитал, а не растратил! — внезапно вспыхнула она. — Я не держу вас… — она сбилась. — Я правда хочу помочь. Рома резко выкрутил руль и затормозил у обочины. В салоне воцарилась внезапная, звонкая тишина. Он медленно повернулся к ней, вглядываясь в ее лицо. — Какая, к херам, биржа? — Вы… вы же сами сказали… «играете деньгами». — Я образно сказал! Он резко выдохнул сквозь зубы. — Господи… — Рома с силой сжал пальцами переносицу и откинулся на спинку сиденья. — Господи боже. Блядь... Он откинулся на спинку сиденья, глядя в темный потолок машины. В голове не укладывалось. Пока они со Ждановым строили планы, как половчее затащить её в постель, покрепче привязать, эта девочка со своим Зорькиным умудрилась не просто спрятать активы, а запустить их в оборот. Она держала их за горло, даже не осознавая этого. Он повернул голову. Катя смотрела на него — испуганно, но с каким-то странным, болезненным достоинством. — Вы совсем идиотка? — спросил он почти шепотом. — Так. Нет. Так не пойдет. Он протянул руку и бесцеремонно всунул в её холодные пальцы свой телефон. — Вот, держите. Звоните родителям. Говорите, что сегодня дома не ночуете. — Но я не могу! Я никогда… Роман Дмитриевич… давайте завтра. — Катя! — он перехватил её ладонь. Кожа была холодной, а пальцы — тонкими и хрупкими, как у птицы. — Вы сегодня там не ночуете. Звоните. Врите им, что хотите. Вы сейчас едете ко мне. И всё мне рассказываете. По цифрам, по именам, по каждой грёбаной копейке. Это понятно? Видимо, в его глазах, обычно скрытых за маской вечного шутника, она увидела что-то, что заставило её подчиниться без споров. Она набрала номер, аккуратно забрав телефон из его рук. Рома отвернулся к окну, слушая её сбивчивый, наивный лепет про затянувшуюся работу и подругу, и думал о том, что его, видимо, какой-то ангел сегодня толкнул подвезти ее из этой минутной жалости. И просто спросить. Биржа. Боже, какой кошмар. Он мельком глянул на нее. В тусклом свете уличных фонарей ее профиль казался совсем детским. Очки съехали. Косичка растрепалась. Она выглядела как школьница, которую поймали на краже яблок, а не как женщина, в руках которой фактически находилась судьба «Зималетто». — Все, — прошептала она, нажимая отбой и протягивая ему трубку. Ее пальцы дрожали. — Я сказала. Рома молча забрал телефон, бросил его на панель и резко ударил по газу, выруливая в сторону своей квартиры.