Изгнанник

      Была уже поздняя ночь, когда по холодным стенам коридоров тюрьмы пробежал едва различимый ропот. Тонкая, почти догоревшая свеча на узком, засаленном столе всколыхнулась от пробравшегося сквозняка и едва не погасла под его напором.       Рокэ равнодушно приоткрыл слипшиеся от грязи и непролитой влаги глаза и посмотрел на тяжёлую дверь камеры. Отдалённый грохот, казалось, пульсировал по спутанным тёмным коридорам, соединяющим казематы; отскакивал от гладких, влажных стен и эхом уносился в самые дальние уголки тюрьмы.       Тело невольно вздрогнуло от ещё не оформившейся, смутной догадки, и по грудной клетке прокатилась волна боли, напоминая о свежих синяках и не залеченных переломах. Он на мгновение зажмурился, пережидая приступ. Где-то вдалеке коротко вскрикнули, послышался скрежет решёток. Глупое сердце пропустило удар и забилось чаще.       Превозмогая боль, неотрывно следующую за каждым рваным, неловким движением, Рокэ опустил босые ноги с деревянной койки на сырой, промёрзший пол. Плитка под ногами, казалось, вибрировала. Грохот стали и гул разговоров были слышны достаточно отчётливо, чтобы не быть потусторонним видением от жажды и голода. Восстание? Измена? Кто-то из его сторонников решил освободить его от заключения раньше, чем палач заберёт его жизнь на плахе?       Встревоженная свеча в последний раз дёрнулась от порыва ветра и погасла, оставляя его в кромешной темноте. Однако совсем скоро в узкой прорези двери для наблюдения за заключённым заплясали оранжевые огоньки. Они становились всё ярче, пока свет факелов не осветил маленькую камеру. Рокэ сощурился, пытаясь рассмотреть происходящее.       Когда тяжёлая дверь камеры с громким, протяжным скрипом отворилась, в проёме показалась залитая светом, взъерошенная русая макушка. В тот момент Рокэ, к собственной досаде, был слишком растерян и потрясён, чтобы отвести взгляд вовремя. Окделл тяжело дышал, запыхавшись от бега и боя, на лице и рубахе алели уродливые пятна крови. Губы его подрагивали то ли от волнения, то ли от страха перед ним. В глазах плескалась какая-то излишне горькая вина и стыд. Взгляд неудавшегося отравителя и убийцы королевы бесцеремонно скользил по его лицу и телу, словно несдержанное прикосновение рук, останавливаясь на каждой царапине и потемневшем синяке от пыток. Но Рокэ слишком устал и измотан, чтобы разгадывать, что этот взгляд означает.       Мгновение их странного уединения оборвалось внезапно. Сырую, грязную камеру вновь заполнил резкий свет факелов, шум десятков солдат, лязг отдалённого боя.       Рокэ позволил себе кинуть ещё один быстрый взгляд на порядочно вымахавшего и похудевшего за время их разлуки герцога и больше не оборачивался к нему ни разу в эту злополучную ночь.       К нему тут же подбежали солдаты: один расстегнул тяжёлые кандалы на запястьях и щиколотках, второй протянул большую флягу, к которой Рокэ, не медля, приложился со всей жадностью, которую копил не один месяц. Кто-то принёс ему одежду и обувь, помог одеться. Он двигался с трудом: тело, ослабевшее от голода, не слушалось, перед глазами то и дело темнело от напряжения. Только когда чьи-то руки придержали его за спину, он понял, что его повело. Пару ударов сердца Рокэ казалось, что от падения его удержал потерявший всякий стыд Окделл, но когда он приоткрыл глаза, то увидел перед собой лишь бледное лицо Валентина Придда. Герцог явно пытался держаться спокойно и холодно, однако дрожь ладоней, касающихся плеч Алвы, выдавала его истинные чувства.       Пока они шли к выходу, Валентин без запинок рассказывал ему дальнейший план. Краем глаза Рокэ видел, как освобождали других заключённых, посаженных по политическим мотивам за время правления лже-Ракана. Мелькали знакомые лица. Кто-то улыбался ему, пытался коснуться и заговорить. Монотонный голос Придда усыплял и успокаивал одновременно. Какое-то время Рокэ ещё пытался вслушиваться, кажется, даже давал советы, на которые Придд согласно кивал. Но воспалённое сознание приглушало звуки и яркость бликов огня, оставляя за собой лишь ощущение на коже чужого взгляда: прямого, горячего и по-детски обиженного. Алве не надо было оборачиваться, чтобы понять, кто тенью следовал за ними.       В последний раз он заметил Окделла, когда солдаты помогали Рокэ забраться в седло. Юноша, осмелев, попытался подойти поближе и что-то сказать ему, но Алва лишь стегнул своего коня и отвернулся. По пути во дворец конь его не слушался: без предупреждения переходил на нервный галоп, будто не чувствуя усталости наездника, а когда почувствовал, как хватка на узде слабеет, и вовсе попытался скинуть. Этот конь совсем не походил на его верного Моро. Рокэ гнал эти мысли: воспоминания о старом друге вместо облегчения приносили лишь растекающуюся внутри горечь.       Все дальнейшие события со временем перемололись в жерновах его памяти, затёрлись от переполнявшей его тогда усталости. Очищение города от убийц и воров, казнь несостоявшегося Ракана, помилование Эпинэ, принятие регентства — всё это смешалось и превратилось в зыбкую трясину, в которой он увязал с каждым днём всё сильнее.       Яркой, болезненной вспышкой посреди творящегося безумия в памяти остался только один долгий, пронзительный взгляд. Взгляд, который он чувствовал всё время суда и который ранил не хуже пули и отточенного клинка. Алва, конечно, надавил на знать, чтобы те помалкивали о постыдных деяниях повелителя Скал во время недолгого правления узурпатора, но сестра Окделла наговорила о братце достаточно, чтобы того повесили или убили любым доступным закону способом.       Регентство не было для Алвы желанным. Всё, что принёс ему помпезный титул при несовершеннолетнем короле — это власть, несмотря на решение суда изгнать предателя в родные земли на долгие десять лет до пересмотра наказания. Изгнать, но не убить.       Он помнил, как Окделла — напуганного и не верящего в своё помилование — под конвоем уводили из зала суда. Рокэ наивно полагал, что взгляд, бередящий его душу, отпустит, ослабнет, как только изгнанник покинет зал. Но вместо этого ощущение чужого присутствия будто пустило в него корни, пробралось к самому сердцу и расцвело мелкими, красными, словно кровь, розами с длинными, острыми шипами.       Зал суда — шумный и многолюдный — после объявления приговора быстро опустел. Роптания сменились гулкой тишиной. Голова раскалывалась и ныла. Рокэ очнулся только, когда Эпинэ несколько раз настойчиво позвал его. «Он просил о разговоре с вами, господин Регент». Рокэ поморщился от обращения — Эпинэ, как всегда, до ненужного слепо следовал правилам. Роберу не было необходимости уточнять: кто именно захотел поговорить с ним. Поэтому Алва без раздумий мотнул головой и молча пошёл прочь. Робер ещё пытался что-то сказать, убедить, но Рокэ его не слушал.

***

      Письмо из Надора с личной печатью герцога пришло спустя три месяца после изгнания. Алва нашёл его в стопке бумаг, небрежно раскиданных по рабочему столу. Первой мыслью было сжечь обжигающее руки письмо, не распечатывая, но потом он всё же отложил его до лучших времён. Эти времена наступили через год, когда после одного из заседаний к нему излишне настойчиво пристал Эпине. Рокэ уже готов был осадить Робера, но тот в ответ на злой взгляд нервным движением протянул ему письмо, подписанное знакомым почерком, и тихо попросил прочитать.       В ту ночь Алва впервые с момента регентства позволил себе напиться.       Он благоразумно начал со второго письма. Оно было достаточно коротким, запутанным и словно отправленным по ошибке. Окделл в письме будто потерялся где-то между попыткой извиниться за предательство и неуместными рассказами о суровой красоте Надора. Он то винил себя во всех ошибках, совершенных в первый год правления обедневшим герцогством, то где-то под конец признавался в том, как сильно скучает. Вот только не говорил, по чему или кому именно. Между строк скользил страх и одиночество. Рокэ чувствовал это так же отчётливо, как ощущал собственную изоляцию здесь, посреди этих придворных и нескончаемых дел по защите государства. Ричард, конечно, понял благодаря кому был снят повышенный налог с его земель, а дороги от Надора до столицы постепенно начали отстраиваться, чтобы позволить купцам и рабочим легко добираться до северных земель. Но в своей юношеской манере вместо благодарности писал, что регенту не стоило тратить деньги на их нищий край в такое сложное время.       Первое письмо было длиннее. Не менее запутанным, но более отчаянным и без каких-либо попыток скрыть свои чувства. Ричард исповедовался во всём: в своём неумелом, глупом отравлении, о котором, по его словам, всегда жалел. Каялся в убийстве королевы, в поддержке узурпатора и в том, как извратил особняк Алвы в его отсутствие. Писал, что был недостоин стать оруженосцем Алвы и тот должен был отказаться от него при первом прегрешении, выбросить обратно в Надор. Читать это было невыносимо. Равнодушное, казалось, наконец умолкшее от усталости сердце снова заныло. Чувства, до того придавленные заботами о стране и памятью обо всём случившемся и так и не произошедшем, проросли сквозь него и начали душить.       На следующее утро Хуан нашёл его на полу, в обнимку с поломанной гитарой посреди раскиданных пустых бутылок. Ответное письмо, которое от него требовал Эпинэ на следующий день, он даже не начинал писать — понимал, что смысла в этом было немного. Ждал ли Ричард на свои слова утешения, прощения или просто желал выговориться — ответа он не получил.       Рокэ было всё равно. У него не было времени думать о своём бывшем оруженосце. Но каждую ночь, закрывая глаза, он видел под воспалёнными веками ни бурное бескрайнее море, рождающее рассветное солнце, ни поля виноградников, тянущихся к горизонту, ни белоснежный родовой замок. В своих снах он стоял на обдуваемом всеми ветрами склоне, поросшем клочками низкой травы. В лицо ему бил мелкий дождь. Со склона, как и писал ему Ричард в последнем письме, открывался вид на скрытое от глаз чужаков горное озеро: небесно-голубое в ясную погоду и тёмно-синее с изумрудным отливом в пасмурную.       Рокэ не спрашивал Эпине ни в тот день, ни во все последующие. Никогда бы не смог признаваться даже самому себе: он ждал ещё одного письма. Любого. Короткого, на пару строчек, или же длинного и запутанно-неслаженного; идеально выверенного или с неловкими кляксами посреди предложения и капельками от кислого надорского вина. Он ждал письма, но Ричард замолчал.       Спустя два года стало понятно, что Надор стал потихоньку отстраиваться. Ходили слухи о том, что жизнь народа пошла на поправку, что герцог был заботлив, хоть и юн да неопытен. Где-то между непрерывным, давящим ожиданием вестей от Ричарда и попыткой уловить очередные сплетни о северной части страны, Алва принял решение отправить в Надор отряд по поиску полезных ископаемых. Спустя ещё год обнаружилось несколько крупных месторождений железа и угля; из драгоценных камней удалось найти несколько мест по добыче агата. После этого шум и число сплетен вокруг северного государства увеличились. Судя по документам и сметам, присылаемым из герцогства на ежемесячной основе — экономика пошла в гору. Рассмотрение счетов из Надора было тем немногим, что заставляло Рокэ улыбнуться краешком губ.       Третье письмо пришло тогда, когда Рокэ уже перестал ждать. В этот раз он обнаружил его лежащим отдельно от остальных бумаг на своём столе — будто кто-то незаметно подкинул письмо, пока он отходил.       Это письмо будет первым, на которое Рокэ ответит. Первым, но далеко не последним. Теперь Ричард сдержан в словах. Почерк угловатый и всё ещё немного поспешный. Благодарности и извинения звучат как чётко отмеренные на весах драгоценные камни. Словно он носил в себе все эти слова долгие годы и не сел писать, пока каждое предложение не отточилось в его голове до идеала и не соединилось в единое целое с остальными. И только приложенный к письму серебряный браслет с голубыми агатами выдавал прежнюю неосторожность.       Рокэ задумчиво улыбнулся, когда рассматривал под ярким светом свечей браслет с голубыми камнями, расчерченными тёмно-синими прожилками — самое дешёвое из всех украшений Алвы и вместе с тем самое важное из всех прочих дорогих безделушек.       До конца изгнания оставалось около пяти лет, однако уже сейчас было понятно — Дикон больше не вернётся жить в столицу. Быть может, к этому времени Рокэ сможет сложить свои обязанности регента и вместо солнечного Алвасете уехать в суровый, неприветливый к чужакам Надор.