Кровь отца, принятая добровольно

Первая неделя в Паучьем Тупике прошла под знаком трёх вещей: боли, тишины и работы. Каждое утро начиналось одинаково. Ровно в семь Снейп входил в комнату без стука — Гарри уже привык просыпаться за пять минут до этого, чтобы не вздрагивать, не показывать слабости. Флакон с перламутровым зельем готовил кровь к принятию чужой. Серебряная чаша — на случай, если вырвет. Ритуальный нож с костяной рукоятью. И боль — всё та же, ни на йоту не слабее, разливающаяся по венам жидким огнём. Гарри научился терпеть, не кричать, только сжимал зубы до хруста и впивался ногтями в ладонь. Снейп, казалось, замечал это, но не комментировал. Лишь однажды, на четвёртый день, когда процедура закончилась и Гарри, шатаясь, поднялся, чтобы идти в ванную, за спиной раздалось короткое: «Лучше, чем вчера». Это не было похвалой. Скорее констатацией факта — каким тоном отмечают показания прибора. После процедуры — час на восстановление. Гарри лежал на кровати, смотрел в потолок, слушал гул в висках и ждал, пока мир перестанет вращаться. Затем завтрак — безмолвный, под аккомпанемент шелеста газетных страниц. Затем — работа. Работа была хуже боли. Подвал дома номер одиннадцать оказался огромным — расширенное магией пространство, уходящее вниз на два этажа. Десятки стеллажей с ингредиентами, банки, котлы, перегонные аппараты, бочки с заспиртованными существами, на которые Гарри старался не смотреть. И книги. Всюду книги — фолианты в кожаных переплётах, свитки, тетради, исчерканные летящим, неразборчивым почерком. В первый день Снейп вручил ему список. — Чистка котлов. Мытьё пробирок. Сортировка кореньев. Полы. Пыль. Не прикасайтесь ни к чему, помеченному красной меткой. Это условие вашего выживания. Работа была не просто грязной — она была унизительной. Гарри отскребал засохшие остатки зелий с чугуна, стирая ладони до мозолей. Мыл пробирки, пропитывая ткань специальным раствором. Сортировал коренья, путая валериану с мандрагорой, и Снейп возникал за спиной, как призрак, и комментировал ледяным, бесцветным голосом: «Разницу можно понять по запаху. Вдохните глубже. Чувствуете? Нет, не чувствуете, потому что ваш нос забит вашим собственным эго. Переделывайте». И Гарри переделывал. Молча. Стиснув зубы. Он ненавидел эту работу, но ещё больше ненавидел то, что она давала Снейпу повод для бесконечных нотаций. Нотаций, которые никогда не переходили в крик. Снейп не орал. Он говорил тихо, и каждое слово било, как пуля. Обед проходил в такой же тишине, как и завтрак. После обеда — второй список: уборка в других частях дома. Гостиная, заставленная коробками. Книжные шкафы в коридоре. Ванная. Плита на кухне. Снейп проверял работу и либо кивал, либо — что случалось чаще — находил новый изъян: «Левый угол. Там грязь. Перемывайте». Гарри перемывал. Так прошла первая неделя. В воскресенье вечером он нарушил первое правило дома. — Я хочу знать, — сказал он, глядя в тарелку, — как это случилось. Вы и моя мать. Тишина упала, как топор. Снейп замер. Его рука с вилкой застыла в воздухе. Затем он медленно, очень медленно положил прибор и поднял глаза. В них плескалась такая чернота, что Гарри пожалел о своём вопросе в ту же секунду. — Вы хотите знать, — произнёс Снейп ледяным голосом, — как именно ваша мать, которую вы не помните и не имеете права вспоминать, оказалась в постели с человеком, которого презирала? — Я имею право знать. — Вы не имеете никаких прав в этом доме, кроме права молчать и делать то, что вам говорят. — Я ваш сын. По вашей крови. Эти слова вырвались сами собой. Снейп побледнел — не как человек, который испугался, а как человек, получивший удар под дых. — Мой сын, — повторил он, и это прозвучало как приговор. — Что ж. Ваша мать вышла замуж за Поттера. Я был не в ладах с собой. Мы встретились в Министерстве магии за полгода до её смерти. Она была на восьмом месяце. Она была несчастна, Поттер. Ваш драгоценный Джеймс не был идеальным мужем. Она плакала у меня на плече в пустом коридоре. А потом... Он осёкся. Закрыл глаза. Когда он открыл их снова, в них не было ничего — только чёрная, бездонная пустота. — А потом ничего не было. Вы родились через месяц. Похожи на Поттера как две капли воды. Я и мысли не допускал, что вы можете быть моим. Спектральный анализ утверждает обратное. Магия сильнее внешности. Магия сильнее всего. Гарри молчал. — Вы любили её, — сказал он наконец. Снейп поднялся. Лицо его снова превратилось в маску. — Разговор окончен. Завтра начинается вторая неделя процедур. Основной курс. Он будет хуже. Готовьтесь. И ушёл. В понедельник начался ад. Основной курс отличался от подготовительного так же, как гроза отличается от моросящего дождя. Снейп не соврал: это было хуже. Гораздо хуже. Теперь они спускались в лабораторию. Гарри ложился на кушетку — старую, продавленную, пахнущую какими-то химикалиями. Снейп не привязывал его ремнями — ремни заменило заклинание. Одно движение палочки, и тело Гарри наливалось свинцовой тяжестью, переставало слушаться. Он мог дышать, мог моргать, мог поворачивать голову — и ничего больше. — Так вы не навредите себе, — пояснил Снейп в первый раз. — И мне. Во время основного курса конвульсии могут быть... значительными. Затем начинался ритуал. Тот же самый, что и прежде, но усиленный. Снейп брал нож, делал надрез на своём запястье — глубже, чем раньше, — затем на запястье Гарри. Соединял их руки. Но теперь просто соприкосновения было недостаточно. Снейп брал Гарри за вторую руку — крепко, до хруста в костяшках — и начинал читать заклинание. Это была не латынь. И не английский. Язык, которого Гарри никогда не слышал, — гортанный, древний, похожий на шорох сухих листьев и скрежет камней одновременно. Слова сплетались в цепь, и цепь эта обвивала их обоих, связывала, приковывала друг к другу. Гарри чувствовал, как кровь Снейпа вливается в него — уже не тонкой струйкой, а мощным, обжигающим потоком. Она текла по венам, достигала сердца, и сердце начинало биться в чужом ритме. А потом приходила боль. Если подготовительные процедуры были огнём, то основной курс был вулканом. Кровь Снейпа, насыщенная магией, сталкивалась с тёмной магией Волдеморта, и место их встречи находилось внутри Гарри. Он выгибался дугой, несмотря на заклинание. Кричал, хотя обещал себе не кричать. Перед глазами плыли образы — мать, Джеймс, кладбище, Седрик, фестралы, Чёрная Метка в небе, — и среди них, как чёрная нить, прошивающая всё, — лицо Снейпа. Не злое. Не холодное. Сосредоточенное. Губы шевелятся, произнося заклинание. Чёрные глаза смотрят в одну точку. — Терпите, — говорил Снейп, и голос его звучал где-то далеко, за пеленой боли. — Ещё половина. Ещё треть. Ещё немного. Терпите. Время растягивалось, как резина. Десять минут превращались в вечность. Гарри терял счёт секундам, терял счёт себе — где заканчивалась его боль и начиналась чужая? Чувствовал ли Снейп то же самое? Было ли ему так же невыносимо? Или он давно привык к боли, сросся с ней, как сросся со своей неизменной чёрной мантией? Когда процедура заканчивалась, Снейп разрывал контакт. Заклинание отпускало Гарри, и он обмякал на кушетке — мокрый от пота, обессиленный, пустой. Снейп залечивал надрезы на его запястье, затем на своём. Убирал нож. Закрывал чашу. И уходил. Так прошли понедельник, вторник, среда. В четверг Гарри впервые подумал, что больше не выдержит. В пятницу он нашёл выход. Выход лежал в лесу. Лес начинался сразу за пустырём. Гарри заметил его ещё в первый день — тёмную стену деревьев, уходящую за горизонт. Снейп предупредил: «За периметр не выходить. Защита дома настроена на вас». Но к пятнице Гарри было уже всё равно. После процедуры — самой долгой, самой мучительной — Снейп ушёл, бросив через плечо: «Отдыхайте. После обеда третья полка в шкафу с ингредиентами. Плесень. Будете чистить». Гарри лежал на кровати, чувствуя, как в венах перекатывается чужая кровь, тяжёлая и горькая. Ещё один день — и он сломается. Решение пришло внезапно. Лес. Там можно затеряться. Можно просто лечь на землю, закрыть глаза и не возвращаться. Он спустился вниз бесшумно. Из-под двери в подвал доносилось бормотание — Снейп варил. Гарри вышел через заднюю дверь, пересёк двор, перешагнул границу защиты. Покалывание — и он на свободе. Лес надвигался быстро. Старые, корявые деревья, мох, хруст косточек под ногами. Туман сгущался, и в нём мерещились фигуры — высокие, сгорбленные. Гарри углублялся в чащу без цели, без направления. Просто шёл. — Ты далеко зашёл, маленький волшебник. Голос — низкий, гортанный — раздался справа. Из тумана выступила фигура: серая кожа, костяной клюв, белые слепые глаза. Фестрал. Но огромный, вдвое выше обычного, с когтями-серпами и затянутой на рёбрах кожей. — Ты видел смерть, — проскрежетал он. — Она оставила на тебе метку. Я чувствую её в твоей крови. Гарри пятился, нащупывая палочку. — Ты пришёл умирать. Я прав? — Я не знаю. — Знаешь. Ты думаешь, смерть — это покой. Но ты не знаешь, о чём просишь. Я видел тысячи смертей. Они не несут покоя. Только пустоту. Холодную, чёрную, бесконечную. Ты готов к ней? Гарри не ответил. — Я могу помочь. Один укус. Ты уснёшь и не проснёшься. Ни боли. Ни Снейпа. Ни войны. Хочешь? Гарри Поттер, четырнадцати лет, трижды победивший Волдеморта, замер. Слова фестрала звучали почти заманчиво. — Нет, — прошептал он. Но палочку не поднял. — Нет? Тогда почему ты здесь? Почему убежал из дома, где тебя ждут? — Меня там не ждут. Меня там терпят. — Ждут. — Фестрал склонил голову. — Я чувствую. Тот, чья кровь течёт в тебе, уже ищет тебя. Он боится. Он злится. Но он ищет. Слышишь? Сквозь туман донёсся далёкий, но различимый голос: — Поттер! Поттер, где вы, чёртов мальчишка! Снейп. В его голосе была не только ярость. Был страх. — Он идёт, — прошелестел фестрал. — Я не трону тебя. Ты ещё не готов. Но когда будешь готов — приходи. И растаял. Минуту спустя из зарослей вырвался Снейп. Плащ разорван, волосы растрёпаны, палочка в руке дрожит. Он увидел Гарри — бледного, стоящего по колено в тумане — и замер. А потом сделал то, чего Гарри не ожидал. Не выругался. Не проклял. Не ударил. Подошёл, схватил за плечи — сильно, до синяков — и притянул к себе. Молча. На одно короткое, рваное мгновение. Затем отпустил и ударил по лицу — хлёстко, с оттяжкой. — Идиот. Это дикий фестрал. Они питаются душами умирающих. Он бы сожрал вас и не подавился. — Голос его срывался. — Вы хоть понимаете, что я... что если бы вы... Он не закончил, отвернулся. Гарри стоял, прижимая ладонь к горящей щеке. — Домой, — бросил Снейп глухо. — Немедленно. И молитесь, чтобы я не сделал того, о чём потом пожалею. Он схватил Гарри за руку и потащил сквозь лес — грубо, без оглядки, не замедляя шага, когда тот спотыкался. Тащил, как тащат нашкодившего щенка. До самого дома. До самого порога. Дверь захлопнулась, отрезая лес, туман и фестрала. Но Гарри знал: главная гроза ещё впереди.