Кровь отца, принятая добровольно

Дверь захлопнулась за ними с глухим, зловещим стуком, отрезая лес, туман и фестрала. Гарри ожидал, что Снейп начнёт кричать сразу — на пороге, в прихожей, — но тот молчал. Это молчание было страшнее любого крика. Снейп отпустил его руку, вытер ладонь о мантию — словно прикосновение к Гарри было чем-то заразным — и направился в кухню. Шаги его были медленными, тяжёлыми, как у человека, который несёт невидимый груз. — За мной, — бросил он через плечо. — И закройте дверь. Гарри подчинился. Ноги дрожали — то ли от долгой ходьбы, то ли от пережитого страха, то ли от предчувствия того, что сейчас начнётся. Он вошёл в кухню и замер у двери, не решаясь сесть. Снейп стоял к нему спиной, опершись руками о край стола. Плечи его, обычно прямые и жёсткие, были напряжены до предела — Гарри видел, как проступают мышцы даже сквозь плотную ткань сюртука. Молчание затягивалось. Старые часы на стене отсчитывали секунды — тик-так, тик-так, — и каждый удар отдавался в висках Гарри глухой, тянущей болью. За окном сгущались сумерки, и тени в углах кухни становились длиннее. — Сядьте, — сказал Снейп наконец. Гарри сел. Снейп не оборачивался. Он по-прежнему смотрел в стену перед собой, словно там было что-то невероятно важное. — Что вы видели в лесу? Вопрос прозвучал неожиданно спокойно. Гарри ждал ярости, ждал проклятий, ждал чего угодно, но не этого ровного, почти усталого тона. — Фестрала. — Дикий фестрал, — кивнул Снейп. — Вы знаете, чем он отличается от обычного? — Размером? — Аппетитом. — Снейп обернулся. Лицо его было серым, как старая газета, но в глазах горел тот самый знакомый Гарри огонь — холодный, расчётливый, беспощадный. — Обычные фестралы едят мясо. Дикие едят души. Они чувствуют человека, который стоит на грани, и ждут. Терпеливо. Годами. Они ничего не делают сами — только предлагают. Предлагают лёгкий выход. Укус — и ты спишь. Спишь вечно. А они высасывают твою душу, оставляя пустую оболочку, которая ещё дышит, но уже не живёт. Скажите, Поттер, — он шагнул ближе, — о чём вы говорили с ним? Гарри сглотнул. Горло пересохло. — Он предложил мне умереть. — И что вы ответили? — Я сказал «нет». — Сказали «нет». — Снейп растянул губы в подобии улыбки, но улыбка эта была страшной — без тени тепла, без проблеска человеческого чувства. — Вы сказали «нет», но остались стоять. Вы не подняли палочку. Вы не попытались защититься. Вы просто стояли и слушали. Чего вы ждали, Поттер? Что он передумает и предложит что-то получше? Что он подарит вам покой, которого вы так жаждете? Гарри молчал. Снейп возвышался над ним, как чёрная скала, и воздух вокруг него, казалось, дрожал от сдерживаемого гнева. — Я спрашиваю вас, — голос его упал до шёпота, и от этого шёпота у Гарри волосы встали дыбом на затылке, — чего вы хотели добиться, сбежав в лес? Убежать от меня? Пожалуйста. Я не держу вас цепью. Умереть? Сделайте одолжение. Но прежде ответьте: вы понимаете, что ваша смерть — это не только ваше дело? Вы понимаете, что за вами стоит Орден? Дамблдор? Ваши друзья? Ваша мать, которая отдала за вас жизнь? — Моя мать... — Ваша мать умерла, чтобы вы жили! — Снейп ударил кулаком по столу так, что чашка подпрыгнула и, сорвавшись с края, разбилась о каменный пол. Осколки брызнули во все стороны. Гарри вздрогнул. — Она защищала вас до последнего вздоха, а вы готовы отдать всё это — её жизнь, её жертву — ради того, чтобы не чистить котлы? Ради того, чтобы не слушать мои нотации? Ради того, чтобы избавиться от боли, которая, клянусь Мерлином, — пустяк по сравнению с тем, что ждёт впереди?! Гарри вскочил. Стул с грохотом опрокинулся. — Вы не знаете, какова эта боль! Вы не чувствуете её! — Не чувствую? — Снейп рассмеялся — коротко, лающе, без веселья. — Вы думаете, ритуал работает в одну сторону? Вы думаете, моя кровь просто переливается в вас, как вода из кувшина? Нет, Поттер. Я чувствую всё. Каждую вашу конвульсию. Каждый ваш страх. Каждое ваше отторжение, с которым ваше тело пытается вышвырнуть мою кровь обратно. Это симбиотическая связь, идиот вы малолетний. Я проживаю вашу боль вместе с вами. Только я не ору. Я не сбегаю в лес. Я не ищу асвиндаров, чтобы они подарили мне лёгкий выход. Я терплю. Как терпел всю свою проклятую жизнь. Гарри застыл. Эта мысль никогда не приходила ему в голову. Ритуал — он думал о нём как об одностороннем процессе. Снейп даёт кровь. Гарри принимает. Просто. Механически. Но если это правда — если Снейп действительно чувствовал то же самое, — то каждая процедура была пыткой для обоих. — Вы лжёте, — прошептал он. — Я не лгу. Я вообще никогда вам не лгал, Поттер. Я презирал вас. Я ненавидел вас. Но я не лгал. И сейчас, когда я говорю, что ваша выходка в лесу могла стоить жизни не только вам, но и мне — через разрыв ритуальной связи, — я тоже не лгу. — Снейп шагнул вплотную. Его глаза горели углями. — Вы чуть не убили нас обоих своим идиотским побегом. Осознаёте? Гарри осознавал. Медленно, словно сквозь толщу воды, до него доходил смысл сказанного. Его побег — не просто его личное дело. Он был связан со Снейпом. Кровной связью. Ритуальной цепью, которую нельзя разорвать, не повредив обоих. — Я не знал... — Вы многого не знаете, — перебил Снейп. — Вы не знаете, чего мне стоило уговорить Дамблдора не забирать вас обратно к Дурслям. Вы не знаете, сколько часов я потратил на расчёты дозировок, чтобы вы не умерли во время процедуры. Вы не знаете, что я сплю по два часа в сутки с тех пор, как вы здесь появились, потому что ночами варю зелья, поддерживающие вашу жизнь. И вместо благодарности — вместо простого человеческого «я потерплю» — вы сбегаете в лес кормить диких фестралов! Ярость, звучавшая в его голосе, была такой силы, что Гарри физически ощутил её — как жар от открытой печи. Он попятился, но Снейп уже не мог остановиться. Его прорвало. — Вы — точная копия своего драгоценного Джеймса! — выплюнул он. — Такой же безответственный, такой же эгоистичный! Думаете только о себе, о своих страданиях, о своей несправедливо обиженной персоне! А то, что другие люди — живые, из плоти и крови, — вынуждены разгребать последствия ваших выходок, вас не волнует! Вы бы сдохли в том лесу счастливым, зная, что наконец-то избавились от Снейпа и его мерзкого дома! А то, что я — хоть вы и ненавидите это признавать, — ваш отец, вас не остановило! Слово «отец» ударило, как пощёчина. Гарри стоял бледный, дрожащий, сжимая кулаки. — Вы мне не отец, — сказал он тихо. — Вы — донор. Вы сами так сказали. Я — ошибка. Ваша ошибка. Снейп замолчал. Он смотрел на Гарри, и что-то в его лице менялось — медленно, неуловимо, как сдвигаются тектонические плиты. Ярость уступала место чему-то другому. Чему-то более тёмному. — Вы правы, — произнёс он наконец. Голос его снова стал ровным, почти будничным. — Вы — моя ошибка. Самая большая ошибка в моей жизни. Но вы — моя ошибка. И я не позволю своей ошибке разгуливать по лесу в поисках смерти. С этой минуты вы не покидаете дом. Вообще. Ни при каких обстоятельствах. Дверь будет заперта магией. Окна — тоже. Попробуете сбежать ещё раз — я запру вас в подвале. В том самом, где стоят бочки с заспиртованными существами. Я уверен, компания вас устроит. Он развернулся и направился к выходу. У двери остановился, не оборачиваясь. — И ещё кое-что, Поттер. Та взбучка, которую вам устроил бы любой нормальный отец на моём месте... — он помедлил, — она ещё впереди. Но не сегодня. Сегодня вы наказаны и без того. Идите в свою комнату и не показывайтесь мне на глаза до завтрашнего утра. Завтра я решу, что с вами делать. Дверь за ним закрылась. Гарри остался стоять посреди кухни, окружённый осколками разбитой чашки и тишиной. Сердце колотилось где-то в горле, в висках стучало. Он поднял стул, сел и долго сидел, глядя в одну точку. Снейп только что сказал, что он — его ошибка. Но он также сказал, что не позволит этой ошибке умереть. И Гарри не знал, что из этого страшнее. Ночь прошла без сна. Гарри лежал в своей комнате — серой, безликой, чужой — и слушал, как дом скрипит и вздыхает вокруг него. Впервые он ощутил себя не просто пленником, а запертым. Магия Снейпа ощущалась физически — лёгкое покалывание, когда он подходил к окну; упругая, невидимая стена, когда попытался нажать на дверную ручку. Он был в ловушке. По-настоящему. Мысли крутились по кругу. «Симбиотическая связь». «Я проживаю вашу боль». «Я сплю по два часа в сутки». Снейп, который не спал ночами, — это не укладывалось в голове. Снейп, который чувствовал его боль, — это пугало. Снейп, который назвал себя отцом, — это... Гарри не знал, как это назвать. Слово застряло где-то между ненавистью и чем-то, чему он пока не мог подобрать имени. Под утро он забылся коротким, рваным сном. Ему снился лес, туман и белые глаза фестрала. Но в этот раз во сне был ещё кто-то. Чёрная фигура, стоящая между ним и чудовищем. Тонкая, угловатая, с развевающимися волосами. Снейп. Во сне он не говорил ни слова. Просто стоял и смотрел на фестрала, и фестрал отступал, таял, исчезал в тумане. Когда Гарри проснулся, за окном уже серело. Он сел на кровати и прислушался. В доме было тихо — слишком тихо для семи утра. Обычно Снейп приходил ровно в семь, минута в минуту, но сегодня дверь не открывалась. Гарри ждал. Семь пятнадцать. Семь тридцать. Восемь. Никого. Он спустился вниз, всё ещё надеясь, что дверь поддастся. Не поддалась. Прошёл в кухню. Там было пусто. На столе лежал пергамент, придавленный серебряной чашей. Гарри взял его. Летящий, угловатый почерк Снейпа. «Процедуры отменяются на три дня. Ваш организм на грани истощения, и сегодняшний инцидент усугубил ситуацию. Сидите в комнате. Не выходите. Еду я пришлю. Если вы ещё раз решите искать лёгких путей, вспомните о том, что ваша смерть будет стоить жизни не только вам. С.» Ниже была приписка, сделанная явно позже — чернила были темнее, буквы острее: «И прекратите называть меня донором. Я не донор. Я — Северус Снейп, и я имею несчастье быть вашим отцом. И, видит Мерлин, я заставлю вас считаться с этим». Гарри опустил пергамент. В горле стоял ком. Он не знал, что чувствует, — слишком много всего смешалось внутри. Злость — на Снейпа, на себя, на судьбу. Обида — глухая, детская, несправедливая. Страх — перед тем, что будет, когда три дня пройдут и Снейп «решит, что с ним делать». И где-то глубоко, под слоями всего этого, — крошечное, стыдное, едва различимое... облегчение. Ему дали три дня передышки. Три дня без боли. Без ритуала. Без унижений. Он свернул пергамент и сунул в карман. Потом сел за стол, налил себе остывшего чая из чайника и принялся ждать. Чего — он не знал. Возможно, того самого решения, которое зрело сейчас в голове человека, запершего его в этом доме. Человека, который ненавидел его. Че ловека, который был его отцом. Три дня. А потом — что-то новое. Что-то, чего Гарри не мог предсказать.