Кровь отца, принятая добровольно

Три дня. Семьдесят два часа. Четыре тысячи триста двадцать минут, каждая из которых тянулась, как расплавленная карамель, — медленно, вязко, бесконечно. Первый день Гарри провёл в своей комнате. Он не вышел ни к завтраку, ни к обеду, ни к ужину — еда появлялась сама собой. Снейп, верный слову, присылал её магией: поднос с тарелкой супа и ломтем хлеба возникал на письменном столе ровно в полдень, исчезал через час — пустой или нет, без разницы. Домовая магия, подумал Гарри. Или эльф. Или сам Снейп — молча, не показываясь на глаза — отправлял еду заклинанием. Какая разница? Он лежал на кровати, смотрел в потолок и думал. Думал так много и так тяжело, что мысли начали путаться, накладываться одна на другую, как старая колода карт, которую тасовали слишком часто. Симбиотическая связь. «Я проживаю вашу боль вместе с вами». Снейп, чувствующий каждую его конвульсию. Снейп, не спящий ночами. Снейп, варящий зелья, чтобы Гарри не умер. Как это укладывалось в старую, привычную картину мира, где Снейп был просто врагом — злобным, несправедливым, ненавидящим всё, что связано с Поттерами? Никак не укладывалось. Картина трещала по швам. К вечеру первого дня он начал разговаривать сам с собой. Сначала мысленно, потом шёпотом, в подушку: «Он сказал, что презирал меня, но не лгал. Он сказал, что ненавидел меня, но не лгал. Значит ли это, что теперь... он не лжёт, когда говорит, что я его ошибка, и он не позволит мне умереть? Какая разница между „не позволить умереть“ и „заботиться“? И есть ли она вообще?» Ответов не было. Под потолком, в паутине, застыл паук — чёрный, маленький, неподвижный. Гарри смотрел на него и думал: «Паучий Тупик. Паук. Снейп». Снейп, который плетёт свою паутину и ждёт, пока жертва запутается окончательно. «Но я уже запутался, — подумал Гарри. — Я запутался с того самого дня, как услышал про спектральный анализ». Ночь наступила тихо, безлунно. Гарри не спал. Он прислушивался к дому, пытаясь угадать, где сейчас Снейп, что он делает, спит ли. Шагов не было слышно. Только всё тот же глухой, ритмичный стук из подвала — тук-тук, тук-тук. Сердце дома. Или зелье, которое варилось, не переставая. Зелье, поддерживающее его, Гарри, жизнь. На второй день пришло письмо. Оно появилось на подносе вместе с завтраком — узкий свиток, перевязанный чёрной лентой. Гарри схватил его, развернул, ожидая увидеть летящий почерк Снейпа, но ошибся. Почерк был женский: аккуратный, округлый, с завитушками. «Дорогой Гарри! Пишу тебе с помощью профессора Дамблдора — он сказал, что это возможно, хотя и сложно. Твой адрес — Паучий Тупик? Я всегда думала, что Снейп живёт где-то в школе. Надеюсь, с тобой всё в порядке. Рон и Джинни шлют привет. Близнецы просили передать, что скучают без того, кто даёт им поводы для шуток. Гермиона очень волнуется: она прочитала о ритуальных трансфузиях и говорит, что это невероятно редкая и опасная магия. Она пишет тебе отдельное письмо, в котором, я уверена, будет список вопросов на три пергамента. Миссис Уизли передаёт привет и просит сообщить, хорошо ли тебя кормят (она готова прислать пироги с патокой при первой возможности). Напиши, пожалуйста, хоть пару слов. Мы все очень волнуемся. С любовью, Гермиона». Гарри перечитал письмо дважды, прежде чем заметил, что держит его дрожащими руками. Они волновались. О нём. Даже сейчас, после Турнира, после кладбища, после всей этой жуткой истории с родством... они помнили. Он нашёл в ящике стола клочок пергамента, огрызок пера — и остановился. Что писать? «Дорогая Гермиона, я в порядке, если не считать того, что мой отец — Снейп, он делает мне переливание крови через соединённые запястья, а третьего дня я чуть не покормил собой дикого фестрала»? Нет. Снейп сказал: знание — оружие. Он был прав. Если кто-то перехватит сову... если Волдеморт узнает, что Гарри связан со Снейпом ритуальной кровью... Гарри не знал, что именно случится, но понимал: ничего хорошего. Он написал коротко: «Жив. Лечение продолжается. Передайте всем привет. Снейп не так уж плох, когда не в классе. Г.» Подумал — и дописал: «P.S. Гермиона, не волнуйся насчёт ритуала. Он безопасен. Почти». Получилось глупо. Но других слов не нашлось. Он положил записку на поднос, и та исчезла через минуту — так же, как еда. Будет ли Снейп читать её, прежде чем отправить? Наверняка. Перехватит ли? Возможно. Но Гарри надеялся, что нет. Ему нужно было, чтобы друзья знали: он ещё дышит. Второй день прошёл под знаком тишины. Гарри попытался читать — одну из книг, оставленных в шкафу. Это оказался старый учебник по травологии, пыльный и скучный. Он прочёл три страницы и бросил. Мысли всё равно возвращались к одному и тому же. Снейп. Всегда Снейп. Он вспомнил их разговор на кухне. Крик. Разбитую чашку. «Вы чуть не убили нас обоих». И главное, что застряло в голове: «Я — Северус Снейп, и я имею несчастье быть вашим отцом. И я заставлю вас считаться с этим». Считаться. Что он имел в виду? Принять? Подчиниться? Или что-то более сложное — признать, что между ними существует не просто вынужденная связь, а нечто иное, чему пока нет названия? Вечером второго дня Гарри не выдержал. Он спустился вниз — дверь в подвал была по-прежнему закрыта, но не заперта магией. Просто закрыта. Он постоял перед ней минуту, две, три, прислушиваясь к звукам. Тук-тук. Тук-тук. Аппарат работал. Снейп варил. Он поднял руку, чтобы постучать, — и опустил. Что он скажет? «Простите»? За что? За то, что сбежал? За то, что чуть не умер? За то, что назвал его донором? За то, что он вообще существует? Нет. Никаких «простите». Он не готов был извиняться. Ещё не готов. Он вернулся в комнату. Третий день начался с дождя. Мелкий, серый, моросящий — типичный английский дождь, который зарядил с утра и, казалось, не собирался заканчиваться никогда. Капли барабанили по стеклу, стекали по подоконнику, и от этого звука Гарри стало тоскливо, как никогда. Даже в Хогвартсе в дождливые дни было лучше — хотя бы потому, что рядом были Рон и Гермиона. А тут — никого. Он сел на подоконник, прижался лбом к холодному стеклу и долго смотрел во двор. Запущенный сад, кривая яблоня, чертополох, пустырь. Дальше — тёмная, размытая дождём стена леса. Где-то там, в тумане, всё ещё бродил асвиндар. Ждал. «Когда будешь готов — приходи». Гарри вздрогнул и отвёл взгляд. Он не был готов. Может быть, не будет готов никогда. К обеду третьего дня он понял, что больше не выдержит бездействия. Тишина душила. Стены давили. Нужно было что-то делать — хоть что-нибудь, — чтобы не сойти с ума от мыслей. Он снова спустился на первый этаж. Прошёл на кухню. Помыл посуду, скопившуюся в раковине. Тарелки, чашки, кастрюли — целая гора. Снейп, видимо, не мыл их всё это время. Или это была проверка — поймёт ли Гарри без приказа, что нужно делать? Он мыл долго, тщательно, с тем самым ожесточением, которое всегда возникало в нём после ссор со Снейпом. Отскребал жир. Оттирал пятна. Раскладывал по полкам. Когда кухня заблестела чистотой, он перешёл в гостиную — ту самую, заставленную коробками и затянутую паутиной. Разобрал одну коробку, другую. Старые книги, какие-то свитки, пустые флаконы, сломанные весы. В третьей коробке нашлись фотографии. Гарри замер. Фотографии в доме Снейпа — это было неожиданно. Он поднёс одну поближе к свету. Молодой Снейп — тощий, угловатый, с огромным носом и сальными волосами, — стоит, неловко отвернувшись от камеры. Рядом с ним — рыжая девочка с веснушками и смеющимися глазами. Лили. Гарри узнал её сразу — по фотографиям из альбома Хагрида, по рассказам, по тому чувству щемящей тоски, которое всегда охватывало его, когда он думал о матери. Она смотрела на юного Снейпа и улыбалась — не насмешливо, а тепло, по-дружески. Тот Снейп не улыбался в ответ, но глаза его... глаза были живыми. Не мёртвыми, не пустыми — живыми, с проблеском чего-то, что Гарри никогда не видел у взрослого Снейпа. Он быстро убрал фотографию обратно в коробку, словно она обожгла ему пальцы. Это было чересчур. Слишком личное. Слишком болезненное. Снейп, который умел смотреть живыми глазами. Снейп, у которого была Лили. Которая выбрала Джеймса. И умерла. К вечеру третьего дня Гарри почти физически ощущал возвращение Снейпа. Не то чтобы профессор куда-то уходил — он был здесь, в подвале, всегда, — но его присутствие ощущалось отстранённым, отодвинутым. Теперь же, по мере того как истекали последние часы передышки, воздух в доме сгущался. Напряжение росло. Гарри знал: завтра утром всё изменится. Он лёг спать рано — в девять вечера, хотя сон не шёл ещё долго. Он лежал, слушал дождь за окном и думал о том, что завтра Снейп «решит, что с ним делать». Каким будет это решение? Новые наказания? Усиление ритуала? Или — самое страшное — разговор? Такой же, как на кухне, когда Снейп сорвался и закричал, и в этом крике было больше правды, чем во всех его прежних словах, вместе взятых? «Я не донор. Я — ваш отец». Гарри закрыл глаза. Перед внутренним взором встала картина: молодая Лили, рыжая, смеющаяся, и рядом — юный Снейп, не умеющий улыбаться, но смотрящий на неё так, словно она была солнцем. А потом — он сам, Гарри, стоящий посреди кухни и кричащий: «Вы мне не отец!» Что, если он ошибался? Что, если Снейп был ему отцом — не по крови, не по ритуалу, а по тому, что так долго и так мучительно не мог решить: убить его или спасти? Что, если отцовство — это не любовь, а выбор? Выбор, который Снейп делал каждый день, каждую минуту, каждый раз, когда соединял их запястья и принимал боль вместе с ним? С этими мыслями Гарри уснул. Ему ничего не снилось. Утро четвёртого дня наступило внезапно. Дверь открылась ровно в семь — Снейп стоял на пороге с подносом в руках. Выглядел он неважно: бледнее обычного, с тёмными кругами под глазами, но одет был, как всегда, безупречно. Чёрный сюртук, застёгнутый на все пуговицы. Чистый воротник. Волосы убраны назад. Ни следа того растерзанного, сорвавшегося на крик человека, который разбил чашку о пол три дня назад. — Доброе утро, — произнёс он. Голос был ровным, почти формальным. — Процедуры возобновляются. Но прежде чем мы начнём, я хочу сказать вам кое-что. Гарри сел на кровати. Сердце забилось быстрее. — Я слушаю. Снейп поставил поднос на стол, сложил руки на груди и посмотрел на Гарри долгим, изучающим взглядом. — Вы назвали меня донором. Вы сказали, что я вам не отец. Вы солгали, Поттер. Не мне — себе. Я ваш отец, нравится вам это или нет. И я не могу измениться. Я не могу стать Джеймсом — тёплым, улыбчивым, щедрым на ласку. Я — тот, кто я есть. Но я могу дать вам то, чего не даст ни один другой человек в этом мире. Кровь. Защиту. Знания. Вы можете ненавидеть меня — это ваше право. Но вы не можете игнорировать меня. Потому что я — часть вас. Буквально. — Он коснулся своего запястья. — Моя кровь течёт в ваших жилах. И так будет всегда. Гарри слушал, затаив дыхание. — Поэтому, — продолжал Снейп, — я решил. Мы возобновим процедуры. Вы продолжите работать в лаборатории. Но вдобавок ко всему прочему, вы начнёте учиться. Вы будете изучать зельеварение. Не так, как в школе — спустя рукава и с оглядкой на Грейнджер. По-настоящему. Если уж вы мой сын, вы не будете взрывать котлы. И вам придётся запомнить разницу между аконитом и арникой. Это не наказание, Поттер. Это... образование. Гарри молчал, переваривая услышанное. Это было неожиданно. Он ожидал всего — наказания, изоляции, усиления ритуала. Но учёба? Зельеварение? Со Снейпом? — А если я откажусь? — спросил он. — Откажетесь — будете чистить котлы до конца лета. Выбор за вами, — Снейп взял с подноса флакон с перламутровым зельем. — А теперь — руку. Пора начинать. Гарри протянул левую руку. Ладонь Снейпа сомкнулась вокруг его запястья — сухая, холодная, знакомая до боли. Нож блеснул в утреннем свете. Надрез. Кровь. Соединение. Боль — всё та же, ничуть не слабее, но теперь, чувствуя, как чужая кровь вливается в него, Гарри думал: «Он мог запереть меня в подвале. Мог наказать. Мог сломать. Но он выбрал учить». И это было самым странным проявлением отцовства, которое он когда-либо видел.