Сам себе не хозяин

«Чтобы спрятать дерево, посади лес. Чтобы спрятать преступника, сделай его коллегой». (из записной книжки Г.Г.) Министерство магии встретило Гермиону привычным гулом. Фонтаны в атриуме выбрасывали струи воды с серебристым отливом — сегодня был день памяти, и кто-то добавил в воду люминесцентную эссенцию. Кентавры, эльфы и волшебники на золочёных постаментах блестели свежей краской. Послевоенный лоск, подумала Гермиона, проходя мимо. Замазываем трещины. Она никогда не любила Министерство. Слишком много мрамора. Слишком много взглядов — оценивающих, любопытных, злорадных. Гермиона Грейнджер, героиня войны. Гермиона Грейнджер, брошенная Уизли. Гермиона Грейнджер, которая работает в самом секретном отделе и всё ещё не научилась улыбаться на публику. Сегодня она улыбалась. Это была особенная улыбка — тонкая, вежливая, абсолютно пустая. Маска, которую она репетировала перед зеркалом полчаса, пока не добилась нужного эффекта: «Я обычная сотрудница, у меня всё в порядке, мне нечего скрывать». Сыворотка живой памяти лежала в кармане — маленький флакон, тёплый от тела. Снейп велел принять её перед разговором с Корвином. Она вытащила пробку и залпом выпила, когда входила в лифт. На вкус — мята и что-то металлическое. Кровь? Нет, просто железо. Лифт дёрнулся и пополз вниз. Девятый уровень. Отдел Тайн. Корвина она нашла в архиве. Он сидел за своим столом — маленьким, захламлённым, задвинутым в самый тёмный угол комнаты. В Отделе Тайн вообще было мало света — не потому, что экономили на свечах, а потому, что некоторые документы боялись яркого освещения. Архив жил в вечном полумраке, и его обитатели привыкли к этому. Эдгар Корвин был неприметен до невидимости. Средний рост. Средний возраст — где-то между сорока и шестьюдесятью, точнее не скажешь. Мышиного цвета волосы, зачёсанные на пробор. Очки в тонкой металлической оправе. Мантия не новая, но добротная — такие носят младшие клерки и старшие архивариусы, те, кто давно смирился с потолком карьеры. Он поднял глаза, когда Гермиона вошла, и улыбнулся. Улыбка у него была приятная — открытая, чуть застенчивая. Именно так улыбаются люди, которые искренне рады вас видеть. Или те, кто хорошо изображает искренность. — Мисс Грейнджер! — он отложил пергамент, который изучал. — Рад вас видеть. Как продвигается ваш проект? — Медленно, — она позволила себе лёгкую гримасу разочарования. — Очень медленно. Бюрократия, знаете ли. Согласования. — Понимаю, — Корвин сочувственно покачал головой. — Сам через это проходил. Хотите чаю? У меня тут заварочка — приятель из Магического Китая прислал. Говорят, проясняет мысли. — Не откажусь. Он засуетился — достал откуда-то из-под стола электрический чайник (маггловская вещь, редкость в Министерстве), две чашки с разными ручками, жестяную банку с чаем. Пока он разливал кипяток, Гермиона незаметно оглядела стол. Ничего подозрительного. Пергаменты. Учётные книги. Старая фотография в рамке — женщина с добрым лицом и мальчик лет десяти. Жена и сын? Или сестра и племянник? Она не знала. Она вообще ничего не знала о Корвине, хотя работала с ним бок о бок почти два года. Он был как обои в коридоре — есть, и ладно. — Вот, — он протянул ей чашку. — Осторожно, горячо. — Спасибо. — Гермиона сделала глоток. Чай действительно был хорош — жасминовый, с лёгкой горчинкой. — Эдгар, можно вопрос? Не по работе. Скорее... по истории. — Конечно, — он сел обратно в кресло, сложил руки на животе. Весь внимание. — Вы ведь работали здесь до войны. До падения Волдеморта в первый раз. Как вам удалось... ну, вы понимаете. Остаться. Корвин вздохнул. Снял очки, протёр их краем мантии. Без очков его лицо показалось ей старше и уязвимее. — Вы имеете в виду — как я пережил чистки? — он горько усмехнулся. — Честно? Мне повезло. Я был никем. Младший архивариус. Сидел в этом подвале и перекладывал бумажки. Никому не мешал. Никто не обращал на меня внимания. Знаете, иногда быть неприметным — лучшая защита. — И вы никогда... вас не принуждали? Не вербовали? — Пожиратели Смерти? — он снова усмехнулся, но на этот раз в усмешке мелькнуло что-то другое. Что-то, что Гермиона не успела распознать. — Нет. Я был слишком мелкой сошкой. На таких, как я, даже Империус жалко тратить. Он замолчал, глядя в свою чашку. Потом поднял глаза — и в них мелькнуло любопытство. — А почему вы спрашиваете, мисс Грейнджер? Это как-то связано с вашим проектом? — Нет, — она покачала головой и сделала ещё глоток. — Просто я поняла, что почти ничего не знаю о людях, с которыми работаю. О вас, например. Вы всегда так добры ко мне, а я даже не знаю, чем вы занимались до войны. — Да чем я мог заниматься? — он развёл руками. — Бумажки. Всегда бумажки. До войны я работал в Комиссии по учёту магических существ. Потом — в Отделе регулирования. Потом — здесь. Скучная биография, мисс Грейнджер. Очень скучная. Никаких подвигов. Никаких тайн. — А семья? — Жена умерла. Сын вырос и уехал. Мы не общаемся. Он сказал это просто, без надрыва — но Гермиона заметила, как он коснулся рамки с фотографией. Быстрое, почти инстинктивное движение. Женщина на фото была красива. Мальчик улыбался, щерясь беззубым ртом. Лет десять, подумала она. Сейчас ему должно быть около двадцати пяти. — Простите, — сказала она. — Я не хотела лезть в личное. — Ничего страшного, — Корвин снова надел очки и улыбнулся — всё той же тёплой, безобидной улыбкой. — Приятно, когда кто-то проявляет интерес. Пусть даже к такой старой рухляди, как я. Гермиона допила чай и поставила чашку на стол. — Спасибо за чай, Эдгар. И за разговор. Мне пора — нужно ещё согласовать пару формуляров в Отделе регулирования. — Конечно-конечно, — он закивал. — Заходите ещё. Всегда рад. Она вышла из архива и только в лифте позволила себе выдохнуть. Сыворотка работала. В голове, как на маггловской плёнке, прокручивался весь разговор — слово в слово, жест в жест. Она закрыла глаза и перемотала запись. «Иногда быть неприметным — лучшая защита». «На таких, как я, даже Империус жалко тратить». «Жена умерла. Сын вырос и уехал. Мы не общаемся». И жест. Быстрое, почти незаметное касание фотографии. Не жены. Мальчика. Гермиона открыла глаза. Что-то было не так. Что-то в этой истории не складывалось. Но что? Весь оставшийся день она провела в своём кабинете, делая вид, что работает. На самом деле она перебирала в памяти всё, что знала о Корвине. Это было до обидного мало. Эдгар Корвин. Родился в 1955 году. Чистокровный, но из бедного рода — такие семьи презирали и магглорождённые активисты, и сторонники чистоты крови. Слишком ничтожные, чтобы быть опасными. После школы — Хогвартс, факультет Рэйвенкло. Учился средне. Никаких наград. Никаких взысканий. После Хогвартса — Министерство. Комиссия по учёту магических существ. Отдел регулирования. Отдел Тайн. Никаких связей с Пожирателями Смерти. Никаких подозрений. После падения Волдеморта — добровольная проверка. Империус-экспертиза. Оправдан. Идеальная биография невидимки. И именно это настораживало. Слишком идеальная. Слишком гладкая. Слишком... пустая. Словно кто-то аккуратно стёр все шероховатости. К концу дня Гермиона отправила Снейпу патронуса — серебристую выдру, которая прошептала: «Мне нужно посмотреть личное дело Корвина. Настоящее. Не то, что лежит в открытом доступе. Вы можете помочь?» Ответ пришёл через час. Патронус Снейпа — серебристая лань, которую она видела впервые и которая заставила её сердце сжаться, — произнесла ровным, холодным голосом: «Завтра. В лаборатории. После семи. Будьте готовы к незаконному проникновению в архив. Наденьте что-нибудь тёмное». Гермиона спрятала улыбку в воротник мантии. Она и не сомневалась, что он согласится. Было одно но, Гермиона не знала о том, что случилось после того, как двери архива за ней закрылись. Корвин смотрел на закрытую дверь ещё минуту. Потом снял очки, аккуратно сложил их на стол и потёр переносицу. Лицо его изменилось — исчезла мягкость, исчезла застенчивая улыбка. Осталось что-то жёсткое. Усталое. Почти жестокое. Он взял рамку с фотографией. Женщина на снимке улыбалась. Мальчик смеялся, показывая щербину на месте выпавшего зуба. — Прости, — прошептал Корвин, обращаясь не то к женщине, не то к мальчику. — Но она задаёт вопросы. А когда Грейнджер задаёт вопросы, это всегда кончается плохо. Для кого-то. Он поставил рамку на место и достал из ящика стола маленький, тускло блестящий артефакт — костяной диск с вырезанной на нём руной. Той самой. Эйваз-перевёрнутой. — Учитель, — прошептал он в диск. — Кажется, у нас проблема. Диск молчал. Но Корвин знал — его услышали.