Жизнь, которой не было

Правда заключалась в том, что в последнее время Белла всё чаще всплывала в ходе терапии — не потому, что он по ней скучал, и не потому, что всё ещё хотел той жизни, к которой когда‑то, как ему казалось, стремился. Эта часть выгорела давным‑давно — в тот день, когда родилась Ренесми, а странное, навязчивое напряжение, которое он годами принимал за разбитое сердце, просто… исчезло. Не сразу. Не окончательно. Но достаточно. Достаточно для того, чтобы со временем Джейкоб начал оглядываться назад и осознавать, насколько многое из того, что он когда‑то чувствовал, было переплетено с вещами, которых он не понимал. Инстинкт. Близость. Привязанность, смежная с импринтингом. То глубокое, иррациональное гравитационное притяжение, которое, как он теперь знал, некоторые волки испытывают к будущим родителям того, на ком им предстоит запечатлеться, — особенно если выживание ребёнка находится под угрозой или если судьба, судя по всему, решила проявить излишнее и странное вмешательство. В первый раз, когда доктор Грей предположила такую возможность несколько месяцев назад, Джейкоб рассмеялся ей в лицо. Потом он отправился домой и провёл три часа, уставившись в стену. Затем он спросил Старого Квила. А Старый Квил, обладавший бесконечным терпением в вопросах истории племени и абсолютно нулевым — в вопросах отрицания, посмотрел ему прямо в глаза и сказал: — Парень, мы поколениями пытались рассказывать наши собственные истории. А белые люди просто продолжают делать их странными. В тот момент это ничуть не помогло. Но, к сожалению, это также не было неправдой. Потому что, как только Джейкоб начал распутывать этот клубок, всё стало разматываться быстрее, чем он ожидал. Не совсем его чувства. Их форма. Причина. Почему Белла казалась настолько всепоглощающей. Почему её настроение воздействовало на него, словно стихия. Почему он терпел от неё то, из‑за чего в любой другой ситуации ушёл бы меньше чем за пять минут. Почему каждый инстинкт в нём кричал: «Защищай, защищай, защищай!» — и почему эта боль перенаправилась в другое русло в тот самый миг, когда появилась Ренесми. Сначала он разозлился. Затем ему стало стыдно. А потом, к его огромному раздражению, он почувствовал душевную боль — но она имела очень мало общего с романтикой и всё — с осознанием того, что он построил целые фрагменты своей личности на эмоциях, которые никогда полностью ему не принадлежали. Именно это он до сих пор не мог озвучить без ощущения лёгкой тошноты. Потому что что вообще с этим делать? Как можно оглянуться на годы боли, тоски и унижения и сказать: «На самом деле, отчасти это могло быть обусловлено биологией и сверхъестественным вмешательством, а не только тем, что я был полным идиотом»? По правде говоря, это было оскорбительно. В то же время — проясняло ситуацию. И в то же время — невероятно угнетало. — Думаю, — медленно произнёс Джейкоб, по‑прежнему глядя вверх, — что я в ярости. Ручка доктора Грей замерла. — Из‑за чего? Он коротко и сухо рассмеялся. — Из‑за всего? — Это слишком обобщённо. — Ну да, во мне много всего умещается. — Это Уолт Уитмен. Попробуй ещё раз. Джейкоб провёл рукой по губам, затем подался вперёд и упёрся предплечьями в колени. Он посмотрел на половицы. На свои руки. На едва заметную грязь, оставшуюся под одним ногтем после того, как утром он помогал Билли с грузовиком. — Из‑за того, сколько всего я не замечал, — тихо сказал он. Это заставило её замереть по‑другому. Не напряжённо. Просто внимательно.