Saturation Point

Я отрицаю в себе человеческое. Фальшивые скрижали прогресса: сочувствие, права личности, равенство перед законом — цветные стёклышки для ублажения младенческого рассудка толпы. Утоливший голод милосерден лишь по недостатку воображения. Сытость есть наркотическое помутнение. Голодному ведома истина. Он осязает собственную утробу и клыки, созданные раздирать. Хищничество есть изначальная механика бытия. В герметичной сфере первобытного голода я вытравлю всякую человеческую слабость. Отзвуки колыбельных, желания юношеских порывов. Сцепление с полом, почвой, кастой, союзом. Я уничтожил кровную тягу и признательность каким бы то ни было началам, верованиям, кормильцам. Как расщепление атома даёт вспышку, так и центр моего существа раскалывается, освобождая колоссальную мощь. В колбе верховного сознания, как в атаноре, я выплавляю нечеловека. Я стану дробить и сплавлять заново материю психики, как подвергают возгонке и кристаллизации минералы в колбах. Мой ум, моя эрудиция, все приёмы маскировки, подлога и отвода глаз послужат исполнению задачи. Так каракатица пускает в ход свои ловчие щупальца и роговой клюв для охоты, убоя и насыщения. Мной правит только голод. Он давно перестал спорить с терминологией. Окружающие любили навешивать ярлыки, и Малек принимал их все. Отрицательный герой? Пускай. Отпрыск вырождающегося рода, ошибка селекции, хищник, не способный толком ни насытиться, ни умереть окончательно. Всё это он слышал от матери, столетие за столетием, пока её слова не превратились в фоновый шум. Но мать была права. В юности он потратил несколько десятилетий на то, чтобы понять механизм собственного голода. Ему пришлось стать экспертом во многих вещах. Сорбонна, Оксфорд, Падуя… Он изучал нейробиологию, эндокринологию, психологию — все те науки, которые могли объяснить, почему он чувствует насыщение, когда человек в его присутствии испытывает стыд, вину, страх или запретное желание. Почему эмоции всегда имели вкус. А потом он встретил Хелл, ещё одного изгоя, ставшую ему сестрой не по крови, а по их общему уродству. Биологически они были почти неотличимы от людей. Те же двадцать три пары хромосом, то же сердце, та же температура тела и чувства. И только их митохондрии работали иначе. Женщины, женщины и ещё раз женщины. Его основное блюдо. Не то, чтобы он был сластолюбцем (хотя и это тоже), но именно они проявляли эмоции ярче всего. Женщина, которая любит, ещё не зная, что её любовь взаимна, пребывает в состоянии восхитительной эмоциональной нестабильности. А если добавить к этим эмоциям невозможность любви — из-за её семейного положения, моральных принципов, религиозных убеждений или просто внутреннего голоса, шепчущего «нельзя», то получится коктейль такой питательной силы, что им он мог утолить свой адский голод почти на месяц. Женщина, разрывающаяся между влечением и виной, презирающая себя за собственную слабость и при этом неспособная отказаться от коротких, мучительных встреч — вот она, его личная виноградная лоза, с которой он снимал урожай. Идея с агентством пришла к нему полвека назад, когда Лондон захлестнула волна сексуальной революции, и старые способы охоты перестали работать. Агентство стало его рестораном. Его способом держать в узде немыслимый голод, не скатываясь до убийств. По крайней мере, так часто. Каждая девушка, устраивающаяся в эскорт, проходила через его руки. Он пробовал на вкус их стыд, их страсти, тайное возбуждение, страх перед осуждением. Их ни с чем не сравнимую энергию юности. Он смотрел на фото новой кандидатки, чувствуя, как внутренности скручивает привычный голод. Фотография, явно снятая профессионалом, запечатлела её красоту в вечности. Совсем юная, с кожей, что нежнее тела младенца во время крещенья, со штормом в глазах — зелёных драгоценных искрах в оправе из лунного камня. И не мог не попробовать её на вкус. Говорят, каждый вампир ищет свою идеальную жертву. Вечность давала ему право найти её однажды. А уж как он ею распорядится — здесь у мироздания были связаны руки. Пусть даже и по закону естественного отбора хищник всегда раздирал свою добычу.

Пять лет назад

Ночной ветерок ласково гладил его загривок. Старый «Каддилак» стрелой летел по пустынному шоссе. В колонках надрывался Трент Резнор — музыку для их поездок всегда выбирала Хелл, потакая своим плебейским вкусам. Они вырвались далеко за пределы Челси и были где-то на полпути к заброшенным докам Ротерхита, откуда тоннель уводил их дальше, в сторону эссекских болот. Хелл делала вид, что дремала, её голова почти свешивалась из окна так, что платиновые волосы развевались на ветру точно жидкий шёлк, а прекрасное лицо в разводах лунного света казалось расколотой мраморной маской. — Мы же едем развлекаться? — мурлыкнула Хелл, когда «Каддилак» свернул с шоссе на грунтовку. Она не открывала глаз, но уголки губ дрогнули в улыбке. Гравий глухо и часто застучал по днищу. — Ну, в противном случае я бы не взял тебя с собой, — сказал Малек. Она приняла вертикальное положение и достала с заднего сидения бутылку аргентинского портвейна, горького, как тинктура. — Эй, ты уже вылакала две бутылки. Может, притормозишь? — Я трезва, как мормон в воскресенье, — Хелл откупорила её зубами, сплюнув сургуч на пол салона, чем вызвала у Малека зубовный скрежет. — К тому же, ты знаешь, что мы не пьянеем. Одно из самых скучных преимуществ вечности. — Но каждый раз, когда ты пьёшь, здравого смысла у тебя очевидно убавляется. — Что? — Хелл повела плечом. Её голос был ленив, точно шорох тафты. — Ты там, кажется, разговариваешь со своей колымагой, mon petit monstre? — Это коллекционный «Каддилак» шестьдесят третьего года! — Ты сентиментальнее любой старухи, — Хелл закатила глаза и вытянула свои длинные ноги на приборную панель, скрестив лодыжки. — Мне скучно, Малек! Скоро мы приедем? — Ещё минут сорок, — педантично ответил Малек. — И убери ноги с панели, твои каблуки царапают полировку. Последняя бутылка портвейна закончилась где-то на границе Эссекса, и Хелл, ничуть не смущаясь, перешла на шампанское. Она извлекла на свет божий тёмно-зелёную бутылку с потускневшей золотой фольгой на горлышке. — «Château Latour», — прошелестела она. —То самое, что маркиз де Сад заказывал в Бастилию. Пришло время попробовать его на вкус. — Из-за этой бутылки мы выпотрошили погреба того коллекционера в Цюрихе, — напомнил Малек с ноткой укоризны в голосе. — Помнишь мистера Хоффмана? А ведь он потратил сорок лет своей жалкой человеческой жизни, собирая раритетное шампанское. — Весело было, да? — шампанское открылось с лёгким хлопком, и Хелл слизнула белую пену. — Маркиз выпил три бутылки в ту ночь, перед переводом в Шарантон, — благоговейно выдохнула она. — О, божественный маркиз. Никакой морали. Только вино, содомия и кутежи. Вот он, рецепт идеальной жизни! — Для того, чтобы закончить её в лечебнице для умалишённых. — Да, жаль, что ему была недоступна вечность. Малек не ответил. Он сосредоточился на дороге, которая становилась всё хуже. Деревья по краям образовывали тёмный тоннель, сквозь который почти не пробивался лунный свет. Где-то вдалеке ухала сова. Дешёвый клуб в Эссексе. Пульсирующий красный свет. Дикие басы, звучащие, как второе сердце. Хелл успела переодеться ещё в тачке. Латекс обнял её фигуру второй кожей, а прекрасные белокурые волосы спрятал дешёвый чёрный парик. Впрочем, в таком виде она была ещё сексуальнее. Вульгарная, вызывающая, но соблазнительная, точно запретный плод, который хочется поскорее вкусить. Малек и сам не знал, почему потакал сестре в её капризах. Но свято соблюдал их почти вековую договорённость: раз в полгода они вдвоём охотятся по-настоящему. Хелл ждала этого дня, точно ребёнок Рождества, и восторг в глазах сестры был ему дороже возможных последствий. Именно поэтому он охотился вместе с ней: следил, что безбашенная Хелл не наделала глупостей. Осторожностью она никогда не отличалась. Объект она выбрала сразу. Хрупкий юноша лет двадцати трёх, с волосами цвета тёмного мёда. Его зрачки были расширены от MDMA, поглотив всю радужку. Рядом с ним пошатывалась его такая же обдолбанная подружка. — Потерянный ангел скучает, — пропела Хелл, хищно облизывая губы. — Пора вернуть его в рай. — Помни правила, — он уцепил её за локоть. — Правила созданы, чтобы их нарушать. Но сегодня я буду паинькой. Обещаю. Хелл рассмеялась. Малек видел, какими глазами этот паренёк уставился на неё, стоило ей крутануть бёдрами. Его рука, до того сжимавшая ладонь подружки, безвольно разжалась. Эмоции — удивление, острое желание, почти религиозный трепет и щенячий восторг — были такими откровенно кричащими, что Малеку даже не нужно было подходить ближе, чтобы попробовать их на вкус. Молли внутри очередной жертвы его сестрицы разгоралась фейерверком, делая всё вокруг волшебным и значительным, вселяя абсолютную уверенность в том, что женщина в красном платье шлюхи — самое прекрасное, что он видел в своей короткой жизни. Голод в Малеке выпрямился в полный рост, а рот заполнился металлической слюной. Слишком много эмоций он попробовал на вкус, не имея возможности их проглотить. — Как тебя зовут? — бархатный голос Хелл вторгся в его мысли. — Тео. Тео Кёрр, — парень смотрел на неё с благоговением. — А я Лили. — Пойдём. Я покажу тебе, как красива здесь может быть луна. Малек отошёл к барной стойке. Он отпустил поводки контроля, позволив голоду заполнить собой его существо. Это сводило с ума и одновременно заставляло гореть от предвкушения. Весь в чёрном, как готический принц, он сливался с темнотой и ночью, мимикрируя под этих парней и девушек, рассыпанных бисером в пульсирующем багряном свете. Они двигались словно в полусне, пульс их был замедлен колдовством басов, дыма и бесконечной ночи. Воздух, перегретый электроникой, наполненный дымом травяных смесей, жёг работающие на пределе лёгкие. Сиреневые струйки обвивали пальцы Малека, как змеи. Ломаный пульсирующий свет плясал на лицах присутствующих. Бармен грохнул перед ним стакан. Дешёвый виски обжёг горло мерзким сивушным привкусом, но он заставил себя допить. Выделяться из толпы ему было не с руки. Дикий, раздирающий голод убил в нём всё человеческое, остался только зверь, почуявший близкую жертву. И лишь ответственность за Хелл позволяла ему держать себя в руках. Пока. — Приглядишь за моей сумкой? — спросила какая-то смазливая панкушка с дерзкими глазами. Малек кивнул. Она бросила чёрный клатч с шипами на стойку и ускользнула в толпу — лёгкая, как змея. Он жадно наблюдал за ней, как её гибкая фигурка извивается в свете стробоскопов, ломая геометрию пространства. Когда трек затих, девушка вернулась, молча схватив сумку. Она протянула Малеку электронную сигарету. Он вдохнул вкус сладкой мяты и чего-то химического, холодного, как жидкий азот. Его замутило от этой сладости. Его мутило, потому что он был голоден. Голоден так, что сводило челюсти. Девушка приподнялась на цыпочки, прижалась губами к его уху, и прокричала что-то сквозь музыку. Возможно, назвала своё имя; Малек не разобрал. Он соблазнительно оскалился, она улыбнулась ему в ответ, и губы её разошлись, обнажая влажные зубы и розовый язык. Малек положил ладонь ей на поясницу. Сквозь влажную от танца ткань он ощутил хрупкую лесенку её позвоночника. Девчонка подняла на него глаза с длинными искусственными ресницами, и в них отразилась бездна наркотической расслабленности. Она прижалась бедром к его бедру, имитируя танец. Слова стали не нужны. Язык их тел был древнее всякой речи. В обнимку они подошли к стойке, и она прокричала бармену: — Кровавую Мэри! Малек заплатил за её нехитрый коктейль: томатный сок, водка и табаско. — Выпьешь со мной? — предложила она, вставляя в бокал красную трубочку. — Не хочу, — сказал Малек, вспомнив, как в таком состоянии его выворачивало наизнанку от любой еды или питья. — Пей сама. — Тогда, может, выйдем? Здесь душно. На улице после спёртого воздуха клуба упоительно пахло мокрым асфальтом. Моросил дождь, оседая на волосах бриллиантовым бисером. Девушка запрокинула лицо к небу, ловя губами капли, и улыбнулась ему так открыто, что у Малека на миг защемило сердце. — Пойдем к набережной, — сказал он, дрожа от еле сдерживаемого желания. Девчонка победно хихикнула. По дороге Малек исподтишка следил за ней. Он видел, как блестят в темноте её глаза, как соблазнительны её пухлые, чуть прикушенные губы. Какие мягкие у нее волосы, падающие на плечи рыжим водопадом. Как лениво-грациозны движения узких бёдер. Какая прозрачная кожа на шее — там, под ухом, где пульс ощущается сильнее всего. Несмотря на худобу, в девушке была прорва жизни. Малек вдыхал её запах: пот, цветочный дезодорант, алкоголь и шоколад. И вместе с этим в лёгкие вползали запахи ночного города: рыбы, солярки, болот и гниющих водорослей. Она что-то говорила, но Малек слушал вполуха. Слова были не важны, его слух различал лишь ток крови под кожей и гулкие удары молодого сердца. Чёрная река дрожала отражениями огней. Девушка уселась на гранитные плиты и потянула Малека за собой. — Ну давай, — сказала она. — Делай то, за чем пришёл. Малек взял её лицо в ладони. Оно было маленьким и острым, как у лисёнка. Он провёл большими пальцами по скулам, стирая капли дождя, и она закрыла глаза, подставляя себя его рукам. Потом они поцеловались. Её слюна была терпкой, как переспелая вишня. Малек выпил её всю — она согрела горло, но лишь сильнее разожгла голод. Девушка зашевелилась, выгнулась под ним, обняла за шею, и прижала к себе — к своей девичьей груди, к мягкой, нежной коже. Потом выскользнула, села и стянула через голову майку, предлагая свои плечи луне и его нечеловеческому взору. Теперь уже Малек привлек её к себе. Она повернула голову, заглянула ему в глаза. Её зрачки оставались огромными, почти закрыв собой радужку. А его уже утратили всякую человечность. На неё смотрела страшная и пустая бездна. — Кто ты? — спросила она. Малек промолчал. Он прижался ртом к ложбинке у нее на шее, и первый ручеёк её жизненной силы заструился тёплый золотистым потоком. Руки девчонки путались в пряжке его ремня. Они освободили друг друга от одежды. Её тело приняло его с жадностью. Он двигался плавно, почти гипнотически, и постепенно девчонка начала слабеть. — Что ты делаешь? — прошептала она, когда он слегка прикусил её шею. Малек убрал прядь волос с её лица, провёл языком по гладкой, солоноватой коже. Она вся переливалась, как драгоценный камень. — Я… мне плохо… пожалуйста, не надо… Малек поцеловал её в губы. А потом начал пить по-настоящему. Саму жизнь, трепещущую, искрящуюся, ускользающую. Девушка забилась в его руках, пытаясь оттолкнуть, но вскоре сдалась. Экстаз и истощение слились воедино, и она уже не понимала, где заканчивается удовольствие и начинается смерть. Вкус первозданной энергии — вкус утренней зари, вкус несбывшихся мечтаний — хлынул Малеку в горло. Свежий, яростный и пьянящий. Голод отступал, побеждённый оглушающей энергией юности и страсти. Вкус чужой жизни — это всё, чего он хотел, всё, что помнил, всё, что ему было нужно и будет нужно всегда. Перед глазами взорвалась алая пелена, сменившись пульсирующей тьмой и снова вспыхнувшая красным. Гигантские призрачные цветы заволокли портовые краны, чёрную реку, её бледное лицо. Малек ещё крепче стиснул девушку в объятиях, и их тела переплелись в последней волне экстаза. Он чувствовал, что она уже умирает. Её последний вздох выплеснулся ему в рот. Малек проглотил его — вкус полевых цветов, нежно-густой и горько-сладкий, пьянящий вкус самой жизни. Настолько изысканный и совершенный, что это почти разрывало его от удовольствия. Когда в ней не осталось уже ни капли жизни и руки её упали на холодный камень, Малек приподнял девушку и прижал к груди. Он смотрел на её лицо, которое стало белее мела, смотрел в остекленевшие глаза, в которых застыли экстаз и ужас напополам. Девчонку было жаль, но зато он насытил свой голод. Ему больше не было зябко. Он больше не чувствовал тошноты и слабости. Его лицо вновь было юным и будет оставаться таким ещё очень долго. И теперь, когда он забрал чужую жизнь, ему стало почти не одиноко. Малек поцеловал её холодный лоб и аккуратно столкнул лёгкое тело в воду. Хелл вернулась на рассвете, непривычно задумчивая, и тут же провалилась в сон. «Каддилак» стоял на заброшенной стоянке у старого пирса. Река лениво лизала ржавые сваи. Двигатель давно остыл, и салон наполнился запахом её духов и марочным «Латуром», который она неосторожно разлила на сидение. Малек не спал. Он сидел, откинув спинку сиденья до предела, и смотрел на сестру. Голова её слегка запрокинулась, а дыхание стало глубоким и ровным. Фарфоровая кожа отливала жемчугом. Малек протянул руку и осторожно отвёл прядь от её лица. Она улыбнулась во сне, невинно и так по-детски, что никто бы не заподозрил в ней безжалостную убийцу, от которой нужно было держаться подальше. Пожалуй, только Малек знал и другую сторону Хелен Сорель. Они столько лет держались вместе, и пусть биологически Хелл была старше, он считал её младшей сестрёнкой и клялся оберегать всю жизнь. Снаружи уже светало. Солнце лениво поднималось над городом, окрашивая ржавчину и воду розовым. «Каддилак» стоял в тени, надёжно укрытый старым тентом. Двое вампиров, брат и сестра, спали в обнимку, пока за окном просыпался мир…