Тень внутри

Третий урок — биология. Коридорный кошмар ещё не успел улечься, и Рома с его дружками всё так же не сводят с меня глаз. Каждый раз, когда я встречаю взгляд Ромы, холодный страх и напряжение пробегают по позвоночнику, а сердце начинает биться быстрее, будто предупреждает о грядущей буре. Он стоит в стороне, наблюдает, хищно сканируя меня взглядом, словно выслеживая добычу. Вероятно, ждёт конца уроков, чтобы загнать меня в тихий угол и излить всю свою ярость. И этот взгляд буквально давит, не даёт сосредоточиться. Я стараюсь сосредоточиться на словах учительницы, но внутри снова клокочет Нор — его голос резкий, дерзкий, будто нож скользит по коже: «Смотри на него! Он ждёт твоей слабости. Скажи что-нибудь, поставь на место…» Я сжимаю пальцы на парте, стараясь игнорировать оба источника давления: взгляд Ромы и шёпот Ноэриса. — На следующем уроке мы проведём контрольную работу по строению сердца и кровообращению, — слышу голос Натальи Петровны. — Готовьтесь. Оценки всё-таки исправлять надо. Я поднимаю взгляд и наконец вижу её целиком. Наталья Петровна стоит у доски, опершись на край стола, её фигура кажется спокойной и уверенной, несмотря на годы. Ей около пятидесяти семи, но она словно не стареет, скорее становится только выразительнее. Короткие тёмные волосы аккуратно уложены, открывая зелёные глаза, которые немного сужены, как у кошки, внимательные и пронзительные, с лёгким корейским оттенком в разрезе век. В очках с тонкой металлической оправой её взгляд кажется ещё более сосредоточенным, а лёгкая пухлость щёк придаёт мягкость чертам лица. Чёрная футболка обтягивает плечи, а чёрные штаны подчёркивают рост — 167 сантиметров стройной уверенности. Каждый её жест — спокойно выверенный, даже когда она поворачивается к доске, видно, что характер у неё твёрдый и устойчивый: кажется, будто никакой шум или драма вокруг не могут её выбить из колеи. Я пытаюсь сосредоточиться на словах, но взгляд Ромы снова цепляется за меня, а Нор шипит с внутренним нетерпением. Я стараюсь запомнить строение сердца: малый и большой круги кровообращения… но мысли всё время отвлекаются на приближающуюся бурю. Каждое движение Натальи Петровны — лёгкий наклон к доске, аккуратная поправка очков на переносице — притягивает внимание, словно якорь среди этого хаоса. В её взгляде есть и строгость, и мягкость одновременно: она видит всё, что происходит, но не вмешивается, пока не настало время. И даже эта её спокойная строгость будто обжигает, заставляя замереть, почувствовать ответственность за себя. После урока мы поднимаемся на третий этаж, к кабинету химии — 23-й. Лестница кажется длиннее обычного, а шаги Ромы и его дружков — особенно громкими. И тут один из них ставит мне подножку. Я падаю, болезненно ударяясь о холодный бетон. В груди рвётся гнев и боль одновременно. Слышится хохот Ромкиных дружков. Их смех режет слух, как скрежет металла. Рома стоит в стороне, холодно наблюдает за падением, будто я вовсе не человек, а марионетка для его забавы. Его взгляд пронзает насквозь, и внутри меня шипит Ноэрис: — Вот суки… я им покажу, где раки зимуют! Девчонки подбегают ко мне, помогая подняться. Их руки лёгкие, уверенные, как будто дают опору не только телу, но и разбитой душе. Я с яростью провожаю взглядом Рому, ощущая, как сердце дрожит от смеси злости и унижения. — Сильно больно? — осторожно спрашивает одна из девушек. Это Светлана. Она альбинос Её кожа бела, как фарфор, а волосы — почти прозрачная серебристая коса, спадающая до пояса. Белые ресницы оттеняют голубые глаза, в которых видна тихая забота и мягкость, почти свет. Она стройная, аккуратная, и у неё маленький рост — 160 см — но он её даже делает, как-то милее.Светлана всегда кажется ангелом среди хаоса нашего класса, тихой и доброй, но с внутренней стойкостью. — Ромка мудак, — добавляет другая. Полина. Её каштановые волосы струятся по плечам, мягко играя на свету, а зелёные глаза сверкают живым огнём. Лицо у неё мягкое, но взгляд способен стать ледяным, если решит — черта характера, которая делает её непредсказуемой. Полина выше Светланы — 164 см, и в ней есть ощущение силы, которая скрыта под тёплой внешностью. Я сжимаю руки, пытаясь унять боль. Сердце гудит, кровь стучит в висках. Внутри меня шипит Ноэрис: «Скажи им хоть что-нибудь, покажи, что мы не просто кукла». Но я не тороплюсь, ощущая, как горячая смесь боли и гнева переплетается с внезапным теплом от того, что эти две девочки рядом. — Я в порядке, — произношу я, поднимаясь, стараясь выровнять дыхание. Слова кажутся слабее, чем внутреннее «да, это было больно», но в них есть что-то твёрдое — первый крошечный мостик между страхом и сопротивлением. Светлана улыбается тихо, почти незаметно, а Полина скосила глаза на Рому, и в них играет ледяной огонь, словно она уже мысленно прикидывает, как отомстить за меня, если будет возможность. Их присутствие кажется щитом, и вдруг мир вокруг меня становится чуть легче, несмотря на боль, несмотря на ярость, всё ещё сжимающую грудь. — Это правда, что ты сегодня утром чуть не прикончил Ромку? — спрашивает Полина, её зелёные глаза с хитринкой и заботой одновременно сверкают в коридоре, словно пытаясь одновременно понять и предостеречь. Мы продолжаем подниматься по лестнице, каждый шаг отдаётся в груди как тяжёлый барабан. Сердце всё ещё колотится, а внутри Ноэрис шепчет: «Вот видишь, мы сделали то, чего они не ожидали, никто не мог избить того мудака, а мы смогли…». Я выдыхаю, словно выдавливая из себя остатки адреналина: — Я… правда. Светлана осторожно кладёт ладонь на моё плечо. Её кожа словно фарфор, холодная и мягкая одновременно, а прикосновение передаёт тихую поддержку — знак, что я не один. Её белоснежные волосы слегка колышутся при каждом движении, голубые глаза сияют спокойной уверенностью, будто она хочет передать мне внутреннюю стойкость. — Думаю, у нас тут многие хотят прикончить этого мудака, — выдыхает Полина. Её зелёные глаза сверкают весёлым, но слегка опасным огнём. Я замечаю, как её каштановые волосы блестят на свету, а мягкая линия губ чуть приподнята в насмешке. Её сила и решимость ощущаются физически — словно она невидимым щитом защищает меня от всего мира. Мы останавливаемся у кабинета химии. Коридор кажется длиннее обычного, стены серые, но рядом с ними есть «островки света» — девушки, поддерживающие меня невидимым присутствием. — Мораэль, пожалуйста, не дай ему разгневать тебя, — тихо говорит Светлана, её голос мягкий, ровный, как струна арфы, что нежно вибрирует в груди. — Он ведь только и ждёт, чтобы ты злился. — И ты не бойся, мы с Светланой будем болеть за тебя, — добавляет Полина с лёгкой улыбкой. Её взгляд одновременно поддерживающий и игривый, словно она готова дать мне уверенность и вызов одновременно. — Болеть? — переспросил я, не сразу понимая. Внутри что-то щёлкнуло: смесь недоверия и лёгкой надежды. — Ну, типо Ромка ведь назначил тебе стрелку после школы, за магазином, — объясняет Полина, её глаза искрятся, а голос приобретает оттенок азартного предостережения. — Артём уже всем об этом рассказал, — добавляет Светлана, её белые ресницы слегка дрожат, когда она моргает, а тон голоса мягко передаёт озабоченность и участие. — Ясно… — тихо отвечаю я, ощущая, как ком в горле немного ослабевает. И тут, внезапно, шипение внутри меня: — Опачки… ну вот Рома и назначил себе смертный приговор, — хищно произносит Ноэрис. Его голос словно тёмная тень, танцующая по стенам коридора, заставляя кровь застывать в жилах. Я ощущаю его восторг, и в этот момент сердце бьётся быстрее не только от страха, но и от того, что теперь есть шанс, пусть даже маленький, повернуть игру в свою пользу. Внутри меня возникает странное смешение ощущений: страх, азарт, гнев, и тихая благодарность к этим двум девушкам, которые стали тихим оплотом. Их присутствие делает мир чуть более предсказуемым, а бой с Ромой — не совсем одиноким.

***

После уроков. В классе звонок уже давно прозвенел, но шум перемен не утихал, когда я оказался на улице. На часах было 15:15. Артём и Игорь — два громыхающих кулаками дружка Ромы — толкли меня по плечу, ведя к назначенному месту. Там собралась почти вся наша параллель, все наши одноклассники и парочка младшеклассников, любопытно тянувших шею из-за спин старших. В воздухе стояла тяжёлая, почти электрическая напряжённость — запах пота, пыли и предвкушения конфликта смешался в единую вязкую массу. — Сейчас, я возьму твой разум и твоё тело под свой контроль, и… Ромочка после этого боя либо сдохнет, как последняя мразь, либо будет плакать, как маленький ребёнок — прошипел Нор, и его голос впился в мозг, словно игла. Я почувствовал, как внутри что-то щёлкнуло. Сердце стучало в груди бешено, кровь стыла и снова закипала одновременно. Я знал, что позволяю ему управлять мной, но в глубине души понимал: иначе я снова окажусь тряпкой, словно никто, словно я — ничто. — Пожалуйста… только не убивай его — выдохнул я едва слышно, шёпот дрожал, как полотно, на которое налетела буря. Артём услышал и хохотнул, низкий и зловещий: «Не убивай? Ты — тряпка. То, что ты въебал Ромке утром, ничего не значит». Слова жгли, как раскалённое железо. Жара крови расползалась по телу, заставляя руки дрожать. Рома сделал шаг вперёд, его хищная улыбка скривила губы, глаза блестели яростью. —Убить меня решил, щенок? Ну сейчас мы посмотрим — прогремел он, и воздух будто замер. Каждое его слово дрожало, как натянутая струна, готовая рвануться. — Ну что же, начнём, — произнёс Игорь, и движение Ромы стало стремительным, словно хищник бросается на добычу. Его кулак врезался в живот, дыхание вырвалось с коротким хрипом, а мир вокруг потемнел, словно я проваливался в бездонную яму. Звуки отдалялись, смешиваясь в гулкое эхо. И тут… как вспышка в темноте — Нор вырвался наружу. Его присутствие обволокло меня, сжимая каждый нерв, каждую мышцу. Я чувствовал, как моё тело подчиняется ему, как разум растворяется в его холодной, дерзкой уверенности. Внутри не было страха — была только острая, животная злость, готовая вырваться наружу, как дым из раскалённого котла. Каждое движение было отчётливым, точным, даже красивым в своей звериной жестокости. Рома, который раньше казался непоколебимым и уверенным, теперь — всего лишь цель. Его взгляд метался, пытался поймать хоть малейшую слабость, но Нор не давал ей шанса. Я ощущал каждую каплю адреналина, каждый удар сердца, что бился в груди как гонг. Темнота постепенно отступала, но в ней осталась тревога, дрожь в руках и внутреннее дрожание, предвкушение того, что ещё не конец. Ещё не конец этой игры, ещё не конец встречи двух зверей, один из которых теперь управлял мной.

***

POV: Ноэрис Взяв тело под контроль, я сразу же выплеснул всю ярость наружу. Нога ударила Ромку в живот, и он заорал, сжимая зубы. В моих глазах, почти полностью погружённых в чёрную тьму, сверкало чистое, безудержное наслаждение — наслаждение властью, ощущением силы, которой никогда не обладала первая личность, Мораэль. Он труслив, осторожен всегда на шаг позади — а я… я здесь и сейчас, и никто не сможет остановить зверя, которого он выпустил. Пусть Мораэль — тряпка, но в глубине своей грешной души я люблю его. Люблю эту слабость, этот страх за него, который обжигает меня снаружи сильнее любого огня. И я хочу защитить его, хочу показать этому мудаку, что Мораэль больше не один. - Je pense qu'il est temps pour toi de mourir, — шепчу я на французском, и мои слова разрезают воздух, словно лезвие. Затем кулаки идут в ход: удары по лицу, быстрые, жесткие, без пощады. На моём лице — безумная улыбка, холод и ярость, сплавленные в одно целое. Рома отбивается. Или пытается. Но он слаб. Он никогда не был готов ко мне. Каждое его движение кажется неуверенным, скованным. Я — зверь во плоти, чистое воплощение агрессии и силы, и он это ощущает. - Давай, Мораэль!— кричат две девчонки, которые сегодня помогли ему. Их голоса звенят в ушах, смешиваясь с глухими ударами и свистом ветра от размахов моего тела. Я снова бью Ромку в живот. Он сгибается, хрипя, и в этот момент достаёт складной нож из кармана штанов. Сердце сжалось, кровь закипела — и адреналин ударил в каждую клетку. — Ну всё, Мораэль, тебе конец, — прорычал он. - Эй! Так не честно! — заорал кто-то сбоку. Полина пытается прорваться, но кто-то держит её за руки. Я слышу её сердитый, но испуганный голос — он резонирует в моём сознании и подталкивает меня к ещё большей ярости. Я хищно улыбаюсь, словно предчувствуя каждую его слабость, каждую дрожь в руках и ногах. — Oh, la petite Roma a décidé de me tuer, c'est incroyable— смеюсь я, и смех мой режет воздух, громкий, холодный, дикий. Я вижу страх в его глазах, вижу, как нервно дрожат пальцы у ножа, как кровь стынет в венах. Каждое его движение — попытка сопротивления, но сопротивление бессмысленно. Я не просто защищаю Мораэля. Я хочу показать этому мирку, что никто не смеет трогать того, кого я люблю. Каждый удар, каждый шаг, каждый взгляд — смесь жестокости и страсти, контроля и безумия. И в этом хаосе я знаю одно: сегодня никто не уйдёт целым, кроме меня и Мораэля. — Ton sang décorera mes mains comme une œuvre d’art… — хищно улыбаюсь я, каждый звук скользит по воздуху, как лезвие бритвы. Толпа реагирует — кто-то ахает, кто-то прыскает от нервного смеха, а кто-то просто отводит глаза. Они чувствуют, что это уже не обычная школьная драка. — Мораэль, или идиот, или самоубийца! — выкрикивает кто-то из толпы, но эти слова лишь обжигают мне слух. Жалко, бедняги даже не подозревают, что перед ними сейчас не Мораэль. Перед ними — я. Ноэрис. Его тень, его хищник, его спасение. Мои глаза горят безумием, чёрные, как омут, и в их глубине блестит властный, звериный блеск. Я чувствую, как кровь бурлит в венах, как сердце бьётся в бешеном ритме — не от страха, а от восторга. Рома разъярённо идёт ко мне, сжимая нож так, будто это его последняя надежда. Он пылает гневом, и я вижу в его взгляде ненависть, смешанную с паникой. — На русском сказать ничего не можешь? Боишься, что я пойму? — рычит он, бросаясь на меня. — Боишься, что я разнесу тебя в клочья? Лезвие проскальзывает у самого моего лица, оставляя в воздухе холодный след. Я резко перехватываю его руку, с силой выворачиваю её. Хруст суставов звучит, как музыка для моих ушей. — Ах ты, ублюдок! — орёт Рома, вырываясь, его голос срывается на хрип. Я наклоняюсь ближе, позволяя моему безумному смеху разорвать напряжение. — Ta mère aurait dû t’avorter, bâtard! — насмешливо произношу я, растягивая слова так, чтобы они вонзились ему прямо в уши. — Для тебя это значит: твоя мать должна была сделать аборт, ублюдок. И с этими словами я резко отталкиваю его, врезав ногой прямо в живот. Его тело складывается пополам, он отлетает назад, почти падая. В толпе раздаётся резкий, нервный гул — одни кричат, другие смеются, третьи застыли в молчании. Я чувствую, как адреналин переполняет меня, и вместе с ним в глубине головы звучит слабый голос Мораэля — испуганный, умоляющий. Но я отталкиваю его. Сейчас это моя сцена. Моя игра. Моё безумие. Рома кашляет, держась за живот, его глаза полны ярости и ненависти. Но за этой маской я вижу то, чего он не может скрыть: страх. Он впервые сталкивается не со школьной «жертвой». Он столкнулся с чудовищем. И это чудовище — я. — Прекратите! Иначе я вызову полицию! — кричит Полина, её голос пронзает шум толпы, как звонкий колокол тревоги. Я слышу её, но игнорирую, потому что сейчас на кону не чьи-то законы, а моя ярость. Я подхожу ближе к Роме, каждый шаг ощущается словно раскалённая плита под ногами. Он тяжело дышит, его грудь подскакивает в бешеном ритме, глаза сверкают паникой и злостью одновременно. И вдруг он бросается на меня с ножом. Лезвие врезается в мою руку. Я шиплю, боль пронзает, словно тысяча игл одновременно, но она лишь подливает масла в мой огонь. В глазах Ромы читается смесь страха и ярости — и это подпитывает меня, делает моё безумие ещё глубже. — Ты заплатишь за свои слова, сучёнок! — рычит он, стиснув зубы, голос дрожит. Толпа начинает вмешиваться. Руки хватают меня, кто-то пытается разнять нас, а вдалеке слышен звонок телефона — Полина звонит в полицию. Её голос дрожит, но решимость очевидна: она не позволит этой сцене выйти из-под контроля. Я чувствую, как хватка парней сжимает меня, но моё тело рвётся, каждая клетка хочет свободы, хочет разорвать его. — Ferme ta gueule, enculé! — кричу Роме, французский рык рвётся наружу, как звериная угроза. Я снова шиплю, вырываюсь, ногами отталкивая руку, пытающуюся меня сдержать: — Viens, que je t’arrache la gorge, enfoiré! — голос звучит безумным Но в какой-то момент я чувствую, как азарт и ярость начинают уступать место холодной, трезвой реальности. Веселья больше нет. Толпа вокруг, крики, звонки в полицию — всё это напоминает мне, что я лишь часть Мораэля. Я осознаю, что моё тело больше не принадлежит мне. С трудом, сквозь шум и хаос, я отпускаю контроль. Тело медленно возвращается к Мораэлю, его разум снова пробивается сквозь бурю. И в этом мгновении — коротком, но бесконечном — я понимаю, что хищник внутри меня умеет защищать, но он не вечен. А Мораэль... Мораэль теперь должен снова стать хозяином собственного страха.