Радиоперехват

Элис Мортон была тем редким типом техника, который слышит электричество. Не в прямом смысле, конечно — уши у неё были обычные, магловские, только проколоты в трёх местах и украшены маленькими серебряными звёздочками. Но она чувствовала сигнал. Так, как хороший музыкант чувствует фальшивую ноту за полтакта до того, как она прозвучит.       — Здесь что-то есть, — сказала она. Было половина третьего ночи. Подвал освещался единственной лампой на прищепке, которую Элис прицепила к полке с книгами по магической теории. Свет падал на артефакт, на груду проводов, на её лицо — круглое, веснушчатое, с глазами такого яркого голубого цвета, что казалось, будто в них отражается небо, даже когда неба не видно. Гермиона, которая сидела на раскладушке с кружкой остывшего чая, подняла голову.       — Что именно?       — Эхо, — Элис не отрывала взгляда от осциллографа — самодельного прибора, который она собрала из магловского вольтметра и трёх рунических плат. — Смотри. Она ткнула пальцем в тонкую зелёную линию, которая тянулась по экрану. Линия была почти ровной — почти, но не совсем. В одном месте, ближе к концу записи, она вздрагивала микроскопическим всплеском. Таким маленьким, что обычный человек не заметил бы. Но Элис была не обычным человеком.       — Этот всплеск не был помехой, — сказала она. — Помеха выглядит как шум. А это… это похоже на форму. На слово, сжатое во времени. Гермиона поставила кружку и подошла ближе. Встала за спиной Элис, положив руки ей на плечи. Плечи были тёплые, живые, под тонкой футболкой чувствовались кости — Элис вечно забывала есть.       — Воспроизведи, — попросила Гермиона. Элис нажала кнопку. Из динамика артефакта сначала послышался обычный шум — шипение, треск, далёкий обрывок какой-то пиратской станции, которая вещала из Ирландии. А потом, на самой границе слышимости, почти шёпотом, проступило: «Забыла про контрзаклинание на пятом ходу, Аврора». Гермиона замерла. Впервые за много месяцев она почувствовала холод, который не имел ничего общего с погодой. Это был тот холод, который ползёт по позвоночнику, когда ты понимаешь, что за тобой наблюдают. И не просто наблюдают — смотрят прямо в душу.       — Это ответ, — сказала она. Голос прозвучал ровно, спокойно, почти без эмоций. Это была её старая защита — превращать ужас в анализ. — Кто-то отвечает мне на частоте. Кто-то, кто знает, что такое контрзаклинание на пятом ходу.       — Но это же элементарно, — пожала плечами Элис. — Любой, кто учился в Хогвартсе…       — Любой, кто учился в Хогвартсе, не назовёт это элементарным. Контрзаклинание на пятом ходу — это техника из закрытого курса тёмной магии. Её преподавали только в последний год, и только тем, кто имел допуск. — Гермиона помолчала. — Её преподавал Снейп. По личному распоряжению Дамблдора. Элис обернулась. Её голубые глаза стали больше.       — Ты хочешь сказать, что это кто-то из…       — Из Пожирателей. Или сам… — Гермиона не договорила. Джинни, которая до этого молча сидела на лестнице, поднялась и подошла к ним. Её лицо было бледным, рыжие волосы выбились из пучка.       — Или сам Тёмный Лорд, — закончила она за Гермиону. — Ты это хотела сказать? Тишина. В подвале стало так тихо, что слышно было, как наверху, в квартире мистера Тёрнера, старые половицы скрипят под его тяжёлой походкой.       — Он нас нашёл, — прошептала Элис.       — Нет, — покачала головой Гермиона. — Если бы он нас нашёл, мы были бы уже мертвы. Он не нашёл нас. Он просто… ответил.       — Зачем? Гермиона посмотрела на артефакт. Красные руны тускло пульсировали, словно живое сердце.       — Не знаю, — сказала она честно. — Но я собираюсь выяснить. Джинни схватила её за руку. Сильно, почти до боли.       — Нет. Мы меняем частоту. Мы сворачиваемся и уходим. Это не игра, Гермиона.       — А я и не играю.       — Он может тебя убить! Или хуже — захватить, пытать, превратить в то, от чего ты сама себя не узнаешь. Ты знаешь, что Беллатриса делает с теми, кто ей не нравится. Гермиона мягко, но твёрдо освободила руку.       — Я знаю. Я также знаю, что за последние две недели атаки Пожирателей на восточном направлении сократились на сорок процентов. Знаешь, почему?       — Потому что ты предупреждала людей?       — Потому что кто-то отзывал патрули. Кто-то, кто имеет власть отдавать такие приказы. Кто-то, кто слушает меня каждую ночь. Джинни уставилась на неё так, будто видела в первый раз.       — Ты хочешь сказать, что Тёмный Лорд… прислушивается к тебе?       — Я хочу сказать, — Гермиона говорила медленно, тщательно подбирая слова, — что он заинтересован. Пока он заинтересован, он не станет нас убивать. Это даёт нам время. И даёт нам рычаг.       — Какой рычаг?       — Не знаю пока. Но я его найду. Она подошла к артефакту и провела пальцами по холодной поверхности. Её пальцы дрожали, но никто не заметил — она спрятала руки в карманы джинсов.       — Элис, — сказала она, не оборачиваясь. — Ты можешь усилить запись? Чтобы в следующий раз, когда он ответит, мы могли расшифровать не только слова, но и направление? Элис кивнула. Её лицо было сосредоточенным, почти счастливым — в конце концов, она была техником, а для техника нет ничего лучше новой задачи.       — Нужно будет добавить руну Трассировки и триггер на запись. Я справлюсь за пару дней.       — Хорошо. И, Элис… — Гермиона наконец повернулась. — Ты не должна никому говорить об этом. Никому. Даже если кто-то из Ордена спросит. Это остаётся между нами.       — Даже Кингсли? — уточнила Джинни.       — Особенно Кингсли. Он не поймёт. Никто не поймёт. Элис пожала плечами.       — Мне всё равно, кто поймёт, а кто нет. Мне нравится это радио. И нравится, что я могу помочь. Она вернулась к осциллографу, что-то подкрутила, записывая новые показатели. Её мир был прост: сигнал — шум — сигнал. Ни политики, ни морали, ни страха. Только частота. Гермиона смотрела на неё с нежностью и горечью. Элис было восемнадцать. В её возрасте Гермиона тоже думала, что мир можно разложить на простые уравнения. Что знания защитят. Что добро победит. Теперь она знала, что добро побеждает только тогда, когда у него есть голос. И иногда — когда этот голос говорит с врагом.       — Я введу правила, — сказала она вслух. — Если он будет продолжать отвечать, то пусть делает это на наших условиях. Никаких имён. Никаких попыток выследить. Никаких… никаких личных вещей.       — А он согласится? — спросила Джинни.       — Согласится, — Гермиона почувствовала, как уголки губ сами собой поднимаются в усмешке. — Или потеряет единственного собеседника, который не боится его назвать идиотом в прямом эфире. Джинни хотела что-то сказать, но передумала. Вместо этого она села на раскладушку, взяла кружку Гермионы и сделала глоток остывшего чая.       — Ты изменилась, — сказала она наконец.       — Война меняет всех.       — Война — да. Но это не война. Это что-то другое. Гермиона не ответила. Она смотрела на красные руны и вспоминала голос, который слышала в эфире. Не как в записи, а тот, настоящий — насмешливый, холодный, опасный. Голос, который сказал ей «забыла про контрзаклинание». Она не забыла. Она просто не ожидала, что он ответит. Теперь — ожидала.       — Элис, — позвала она. — Ты сохранила этот лог?       — Конечно.       — В отдельном артефакте?       — Ага. Я на всякий случай делаю копии. Чтобы, если основная память артефакта перегрузится…       — Храни его отдельно, — перебила Гермиона. — Но никому не показывай. И не теряй.              — Не потеряю, — Элис сунула маленький рунический диск в карман своих потрёпанных джинсов. — Он всегда при мне. Гермиона кивнула, чувствуя, как в груди разрастается холодное, жёсткое, почти железное спокойствие. Она знала, что играет с огнём. Знала, что каждый эфир может стать последним. Но внутри неё, глубоко, под слоями усталости и страха, пульсировало что-то ещё. Азарт. Та самая опасная искра, которая заставляет шахматиста делать рокировку, когда король уже почти в мате. Которая заставляет мага использовать неизведанное заклинание. Которая заставляет женщину говорить с врагом и не бояться.       — Завтра в одиннадцать, — сказала она. — Я попробую поймать его снова. Вживую. Джинни вздохнула. Элис улыбнулась, не поднимая головы от прибора. А пыль в подвале медленно оседала на старые книги, на провода, на их плечи, как снег, который никогда не тает. И где-то в Малфой-мэноре Волдеморт открыл глаза и посмотрел на радио. Ему показалось, или частота была другой? Чуть теплее? Чуть живее?       — Завтра, — сказал он тихо. — Продолжим. Нагайна согласно качнула головой.