Принцы окраин

Макулатура - в огне

— Угадай, кто? Слышится тяжелый, полный долготерпения вздох. А затем: — Кто? Антон фыркает. Попов даже голову от книги не отрывает. Он снова на улице, но уже под другим деревом — отсюда открывается вид на небольшую поляну, где группа парней гоняет в футбол. У него определенно дергается левая щека. Непонятно, раздражение это или он так улыбку подавляет, но Антон предпочитает мыслить оптимистично. Так что это стопудово улыбка. — Знаешь, ты очень смешной. Это заставляет Арсения поднять голову. Антон замечает, что сегодня тот без наушников. Редкое явление. — Ты сказал мне угадать «кто». Поэтому я и спросил «кто». Ого. Антон снова фыркает, забавляясь. — Спасибо за подробный пересказ хода твоих мыслей, — бесстрастно роняет он, и этого хватает, чтобы Попов слегка улыбнулся и пожал плечами. — Без проблем, — бросает он и переворачивает страницу. Так аккуратно, будто это не учебник, а реликвия какая-то. Покачав головой (этот парень — просто чудо, реально), Антон жестом указывает на землю рядом: — Приземлиться можно? — Конечно, — бормочет Попов, скользя взглядом по строчкам. Он выглядит каким-то рассеянным, явно больше сосредоточен на тексте, чем на Антоне. А это вообще не на руку. — Ну, как дела? — спрашивает Антон, пытаясь перетянуть внимание на себя. Вот бы сейчас выхватить у него эту книгу и зашвырнуть в пруд... Егору бы такая сцена зашла на ура. Он уже прямо представляет: «Слышь, Егор, я сегодня книгу Попова в пруду утопил. Шикарно его отвлек ради тебя. Может, займемся сексом? Дашь бабла? Можно я тебя попользую?» «О да, конечно, Шаст, давай прямо сейчас потрахаемся». При этой мысли Антон едва сдерживает смешок. Попов снова пожимает плечами. — Полагаю, всё хорошо. — Пауза. — На улице приятно. Лучше, чем в классах. — Вот поэтому я вечно нахожу тебя тут, а не в твоем засиженном углу в библиотеке? Я уже начал думать, что ты просто пытаешься от меня шкериться, — улыбается Антон, прищурившись и опираясь локтями на колени. Сегодня он нацепил свои лучшие джинсы — единственные, в которых нет дыр на коленях или на заднице. И они, между прочим, относительно чистые. В сочетании с футболкой с Джимом Моррисоном и верной джинсовкой, Антон официально претендует на звание самого сексуального бродяги в своей возрастной категории. А может, и во всех категориях сразу. Суть в том, что Антон знает — сегодня он выглядит на все сто. И он собирается выжать из этого максимум. Он даже уложил волосы в ту самую прическу, которую Серёжа ласково прозвал «коричным вихрем», когда лениво ткнул пальцем в его макушку и выдал: «Ты выглядишь так, будто у тебя там на башке пирожное застряло». Ох уж этот Матвиенко. — А я и не говорил, что не пытался от тебя шкериться, — парировал Попов. Его губы при этом забавно искривились от веселья, пока он неуклюже выговаривал эти слоги, так что Антон даже не напрягся. Наоборот, устроился поудобнее. Арсений выглядел почти так же, как всегда: белая футболка, узкие джинсы и девственно-чистые белые конверсы. Волосы были слегка растрепаны (что для него уже прогресс), но вид он имел вполне отдохнувший. И очень прилежный. В руке он держал маркер, которым периодически проводил по тексту плавные ярко-желтые линии. Время от времени его взгляд соскальзывал на поле, где пацаны гоняли мяч. Антон внимательно следил за каждым его движением. Слова Егора всё еще звенели в ушах: «...ходят слухи, что он метит в футбольную команду. Люди думают, он в капитаны захочет...» — Нравится игра? — спросил Антон, слегка приподняв уголок губ. Попов встретился с ним взглядом и с любопытством вскинул бровь. — Мне нравится футбол, — кивнул Арсений. — Но играю я просто отстойно. «Скромничает, поди», — подумал Антон. То, что Попов передвигается как новорожденный жираф, еще не значит, что он не может бегать и пинать мяч круче всех. Скорее всего, это просто тактика. Наверняка он какой-нибудь мастер манипуляций. — Значит, на отбор в команду ты всё-таки пойдешь? — небрежно бросил Антон и поднял руку, делая вид, что крайне заинтересован состоянием своих ногтей. Типа ему вообще плевать. Максимально расслабленный вид. Попов моргнул. — На отбор? — переспросил он, и в голосе прорезалось... веселье? Антон скосил на него взгляд, продолжая изучать ногти. — Что, чтобы меня с позором выставили? Нет уж, на хер надо. Я лучше на трибунах посижу. Мне и на скамейке запасных отлично, — Арсений фыркнул, качнул головой и снова уткнулся в книгу. Легкий ветерок растрепал его волосы, принося отчетливый запах свежей земли и мокрой травы. Антон обожал этот запах. Но куда больше ему хотелось бы понять, что за херню только что прогнал Попов. Он что, реально хочет остаться в стороне? В смысле? Но Егор же ясно сказал... — Чего? Ты даже... даже не попытаешься? — спросил Антон, уже искренне опешив. Его рука соскользнула на траву, он развернулся к Арсению, изредка поглядывая на пацанов на поле. Те сейчас, потные и раскрасневшиеся, сгрудились вокруг мяча. — Разве ты не хочешь стать капитаном команды или типа того? — выпалил он. Ой. Твою мать. Палево. Ты знаешь слишком много, Шастун. — Капитаном?! — на это Попов просто заржал, искренне и весело, будто сама мысль об этом была верхом абсурда. — Это на какой планете я — капитан? И-и... Оу. Ну, это было... крайне интересно. Антон не замер на месте, как вкопанный, но взгляд отвести не мог. Он смотрел на открытый смех Арсения, на то, как рука с маркером машинально убирает прядь волос с глаз за ухо. Но те тут же возвращались на место. — К тому же, я здесь новенький, — продолжил Попов, чуть помолчав. Улыбка всё еще блуждала на его лице — спокойная, мирная. Казалось, чужие ожидания на него вообще не давят. — В той команде есть люди, которые годами пахали ради этого титула… — например, Егор. — Я не чувствую, что имею право просто прийти и на что-то там претендовать. Даже если бы я хоть немного умел играть или обладал хоть какой-то координацией. Антон невольно усмехнулся. Координация, ага. Мило. Но нет. Он резко отвел взгляд, давя в себе это неуместное веселье и стирая улыбку. Сейчас смотреть в эти проницательные, честные глаза было невыносимо. Внутри всё как-то потяжелело — зря он вчера столько лакал. И завтрак сегодня явно был лишним. Вместо этого он уставился на книгу, лежащую на коленях у Арсения. Тот бережно держал её своими красивыми руками. Если не считать ярко-желтого маркера, за книгой следили фанатично: ни одной царапины, ни одного загнутого уголка. — Ты такой милый, Арсений, — тихо произнес Антон. Слова вылетели прежде, чем он успел их прикусить. Сука. Он же умеет фильтровать базар. Умеет. Просто нужно... чуть больше концентрации. Арсений нахмурился, и Антон почувствовал его взгляд. — Вообще-то, я, кажется, просто нормальный, — удивленно отозвался он. — Разве нет? — Нет, — тут же парировал Антон, качая головой. Он уставился на свои колени, чувствуя, как совесть начинает терзать что-то липкое, темное и мерзкое. Он вспомнил Егора, его тяжелый взгляд и скользкие фразочки. Вспомнил всех тех ушлепков, которые никогда в жизни не давали ему спуску — если только он не сосал им или не подгонял нормальную наркоту с дешёвым пойлом. Он вспомнил себя. — На самом деле, это нихрена не нормально, — деликатно поправил он. Это было абсолютно ненормально. С невинными всегда сложнее всего. Всегда. С хорошими людьми — просто вешалка. А Попов, судя по всему, рисковал оказаться лучшим из всех, кого Антон когда-либо встречал. Фу, блять. Чувствуя какую-то непонятную пустоту и привкус грязи во рту, Антон полез в нагрудный карман джинсовки. Сигарету. А лучше сразу десять. У него сегодня нет времени на всю эту сентиментальную херню. Он максимально быстро запихнул первую попавшуюся сигарету в рот, игнорируя встревоженный взгляд Арсения. Кстати, сегодня его глаза отливали каким-то нефритовым цветом. Из-за облачности они стали мутными. Антон уже официально закрепил за собой теорию, что глаза Попова — голубые, но они, как маленькие синоптики, подстраиваются под небо. Впрочем, какая к хуям разница. Зажав сигарету в зубах, Антон начинает лихорадочно хлопать по карманам в поисках зажигалки. Или спичек. Да хоть лупы, блять, если дела совсем пойдут хреново. Наверное, со стороны он выглядит как дерганый псих, но ему максимально похбарабану. Паранойя зашкаливает, похмелье долбит в виски, и кажется, что организм просто рассыплется на атомы, если он сейчас же не получит дозу никотина. Сигарету мне. Зажигалку, сука, зажигалку! Он хлопает себя по заднице и — о, аллилуйя. Вот она. — Ты куришь? — наконец подает голос Попов. — С каждым вдохом всё чаще, — тихо замечает Антон, выуживая зажигалку и чуть приподнимаясь на бедрах. — Мерзость какая. Антон фыркает и с усмешкой качает головой, пока пальцы наконец не сжимают холодный металл. Победа. Он вытаскивает зажигалку, чиркает, прикрывая ладонями слабый огонек. Ветер, хоть и легкий, делает это занятие невыносимо нудным. Долбаная природа. Бесит. — И зачем ? — с любопытством спрашивает Попов. — Не вижу в этом вообще ничего привлекательного. Он морщит нос, как какой-то мелкий зверек. Реально похож на котенка из тех видосов на YouTube, которые смотрят в три ночи. — А я вижу. Я чертовски хорош, когда курю, — усмехается Антон. Сигарета наконец занялась. Он затянулся почти маниакально, чувствуя, как никотин бьет в голову, принося мгновенный штиль. Спрятав зажигалку, он посмотрел на Арсения прищуренными, самодовольными глазами, медленно и тягуче выпуская облако дыма через плотно сжатые губы. Правда, пафос быстро испарился — Антон не выдержал и заржал, увидев на лице Арсения максимально ироничное и равнодушное выражение. — Ты просто невероятный персонаж, — качает головой Арсений. — Как у тебя вообще язык поворачивается такое нести? — Что? Это же правда, разве нет? Арсений хмурится: — Ну, явно не для всех. Это только твое мнение. Как можно быть настолько... слепо самоуверенным? — Потому что меня так воспитали, — усмехается Антон, не раздумывая ни секунды, и подмигивает, прежде чем сделать еще одну долгую, размеренную затяжку. Попов ничего не отвечает, только качает головой и возвращается к книге. Глаза прищурены — то ли от солнца, то ли от того, что он едва сдерживает смех. Шастун всем сердцем ненавидит эту книгу. — Ты реально слишком много учишься, — бормочет он, выпуская дым. Огонек на кончике сигареты ярко вспыхивает и затухает под слоем пепла. — А ты слишком много куришь, — следует мгновенный ответ. Опа. Смелеем на глазах. Антон даже давится удивленным смешком. — Ты меня первый раз с сигаретой видишь! — протестует он, выпрямляясь и толкая Арсения носком грязного ботинка в лодыжку. — И этого уже достаточно. — Попов не поднимает глаз, но улыбается во весь рот. Антон тоже не может сдержать улыбку. — Какой дерзкий, — бормочет он, но в голосе слышится скорее одобрение. Арсений забавный. И умный. Вообще не такой зануда, каким казался в первый день. Если эта миссия обещает быть долгой и утомительной, то Антон хотя бы постарается получить удовольствие от процесса. Затем Попов смеется — коротко и легко, и этот смех, сука, почти заразителен. Каждый такой смешок ощущается как очередной толчок к успеху. Как маленький шаг вперед. — Но мне реально нужно учиться, — наконец пробормотал он, виновато улыбнувшись. Ах, бедняга. — Я же тебе говорил: мне нужно пахать в два раза больше. Помнишь? Антон фыркнул. Ну да, вспомнил он. — Да помню я. Но на хрена? — Если я хочу чего-то добиться, мне нужно вкалывать. Мы же это обсуждали! — вздыхает Попов с видом человека, который разжевывает очевидные вещи. Но улыбка всё ещё держится на его лице — едва заметная, достаточно близкая, чтобы Антон мог до неё дотянуться, если бы захотел. — И чего ты хочешь «добиться»? — настаивает Антон. Он стряхивает пепел, навострив уши и готовясь подшивать каждое слово Арсения в аккуратную папку с надписью «На потом» у себя в голове. Сейчас каждое слово на счету. — Хороших оценок, — спокойно и уверенно отвечает Попов. Он немного елозит, роняет маркер, поднимает его. — Ну, для начала. Всё как обычно. — Но зачем? — скучающе продолжает допытываться Шастун. Весь этот мир образования и академической дрочки никогда не казался ему чем-то стоящим. Сплошная чушь, зубрежка и подлизывание учителям. — Зачем так изнурять себя ради цифр в журнале? При этих словах Попов, кажется, искренне задумывается, отрывая взгляд от страницы и глядя в никуда. Он прикусывает уголок губы, его пальцы нежно скользят по бумаге, кончики пальцев касаются плотного текста. — Не знаю, — медленно и как-то глубоко наконец произносит он. — Наверное, потому что это не просто оценка? Это для моей семьи. Он почесывает затылок, подбирая слова. Антон снова стряхивает пепел, хмурясь и пытаясь сосредоточиться на этом тихом голосе. — Я просто стараюсь не распыляться, усердно работать и сделать так, чтобы семья мной гордилась. Это всё, что для меня важно. Наверное. — И их реально гордит то, что ты отлично сдаешь контрольные и строчишь сочинения? — спрашивает Антон слишком прямолинейно, с долей иронии. Ну придурок он, что тут скажешь? Но Попов, похоже, не обиделся. Просто задумался. Он повернулся к Антону: — Ну да. Мама учительница, она ценит образование. Она ценит меня. Конечно, она никогда не стала бы на меня давить или типа того... — тут же поспешно добавил Арсений, и Антон поджал губы. — Просто... ну. У моей сестры сильная тревожность. Ей иногда сложно совмещать работу и учебу. А денег у нас и так не густо. Поэтому мне просто нравится думать, что в итоге я буду о них заботиться. Боже мой. Ну конечно. Конечно, этот мальчик — ходячая икона. Настоящий святой. Антон затягивается сильнее, пытаясь забить дымом все пустые уголки внутри себя. Всё больше и больше дыма, чтобы заглушить нарастающую смесь раздражения и... зависти. Маленький мученик. Любит помогать людям. Тьфу. Наступает тишина. Попов продолжает читать. Шастун продолжает курить. — На кого ты вообще учишься? — наконец спрашивает Антон, и голос звучит хрипло. Слишком много дыма. Даже для него. Попов мгновенно улыбается, отрываясь от книги, и его глаза проясняются. — Я хочу стать врачом, — уверенно говорит он. — Поэтому я собираюсь поступить на медицинский. Маме эта идея очень нравится. — Допустим. А ты? Что ты сам об этом думаешь? — подталкивает Антон, вскинув бровь. Между пальцев зажата влажная сигарета, которая уже почти дотлела до фильтра. И тут взгляд Арсения гаснет. Совсем чуть-чуть, но Антон ловит это мимолетное изменение. Наконец, Попов отвечает, но уверенность в его голосе приглушена. Он говорит тише, чем прежде: — Как я уже сказал, Антон... я просто хочу о них позаботиться. «Позаботиться». По телу Шастуна пробегает неприятная, жаркая и тревожная волна. Он больше не хочет курить. Резким движением он тушит окурок, с силой вминая его в влажную землю и переплетенные травинки. Запах, витающий в воздухе — смесь сигаретного пепла и сырого грунта, столкновение огня и живой природы — внезапно вызывает у Антона тошноту. Это отвратительный запах. — И тебя это не бесит? — резко спрашивает он. — Что именно тебе приходится их тащить? Что всё это лежит на твоих плечах? И только на твоих? При том, что ты молодой и вообще об этом не просил? Почему он так заведен? Какого хрена его так бомбит? Но Попов только пожимает плечами, абсолютно невозмутимый. Его рубашка белоснежная, как в диснеевском мультфильме, идеально чистая. — Не особо. Карина это моя сестра — вообще без понятия, чего хочет от жизни. И... я полагаю, раз уж мне повезло иметь такие взгляды на жизнь и возможности, я просто хочу делать то, что могу. Его руки опускаются на траву, он лениво сжимает пальцами стебли. Взгляд становится отстраненным, когда он провожает глазами самолет, чертящий полосу в небе. — Мне нравится сама мысль — быть врачом, помогать людям. Особенно если это хоть немного осчастливит сестру и маму. Я люблю их, понимаешь? Они — всё, что у меня есть. «Всё, что у меня есть». — Но приносит ли это счастье тебе? — спрашивает Антон. Голос звучит агрессивно. Он не хотел, но это раздражение... оно лезет наружу. Арсений переводит взгляд на Антона. Его васильково-синие глаза задерживаются на лице Шастуна. Весь Попов сейчас — это мягкие губы и безупречно гладкая кожа. Золотистый пушок на щеках сияет на солнце. — Их счастье делает меня счастливым, — просто отвечает он. — А делает ли твое счастье тебя счастливым? Попов хмурится: — Они и есть мое счастье. Они почти сверлят друг друга взглядами. Вызывающий, прищуренный взгляд Шастуна встречается с таким же вызывающим, но спокойным взглядом Арсения. Антон сжимает челюсть так, что зубы скрипят. — Да, окей. Но ты должен найти и своё собственное счастье. Такое, которое будет отдельно от всех. Тебе нужно оставить хоть что-то для себя, щенок. Ты совершаешь ни хуевую ошибку, если думаешь, что твоё счастье может полностью зависеть от других. И, блять... Антону пора заткнуться. Это вообще не входит в его планы. Проповеди и нравоучения — это не то, что способствует соблазнению и втирке в доверие. Дело в том, что... Арсений — полная его противоположность. Этот Попов настолько не похож на Антона, что это почти завораживает. Почти бесит. Почти пугает. Антон не уверен, нравится ли ему то, что он сейчас чувствует. Ему хочется либо ударить его, либо... что-то еще. Несмотря на резкость Антона, Попов не выглядит обиженным. Наоборот, его брови расслабляются, губы теплеют. Он откладывает маркер на траву, но взгляда не отводит — изучает лицо Шастуна так, словно это один из его чертовых учебников. Антону это внимание жжет кожу. — Я никогда не думал об этом с такой стороны, — наконец пробормотал Арсений, всё еще не разрывая зрительный контакт. — Никогда по-настоящему... не складывал это в одну картинку. Антон кашляет, с трудом заставляя себя отвернуться. Смотреть на Попова иногда — как на открытое солнце: глаза режет. — Да, ну... В общем, я так считаю. — В чём же тогда смысл твоего счастья? — очень тихо и мягко спрашивает Арсений. И Антон, прежде чем успевает выставить фильтры, коротко фыркает: — Ой, не глупи, щенок. Такие ушлепки, как я, счастья не заслуживают! — он выдавливает смешок. — Зато у меня красивая улыбка. Она делает меня счастливым. Как тебе такой расклад? — он скалится в ухмылке. Попов не улыбается в ответ. В груди у Антона снова ворочается что-то скверное, но он привычно заталкивает это чувство поглубже. Нужно вернуть контроль над ситуацией. Профессионализм, Шастун, помни о деле. — В любом случае, — небрежно бросает он, хотя в горле пересохло, — хорошо, что ты не злишься на них. На семью. За то, что они выпихнули тебя на дорогу, по которой ты не просил идти. Эти слова вызывают в голове вспышку. Образ. Воспоминание, которое должно быть заперто на семь замков. Антон делает глубокий вдох, вытесняя его. Арсений вдруг слегка улыбается: — Мне нравится, как ты сказал, — тихо произносит он, на мгновение глядя куда-то сквозь пространство. — «Дорога, по которой ты не просил идти»... Тишина, которая повисла следом, кажется Антону слишком громкой — он почти слышит собственный учащенный пульс. — Не знаю, — наконец продолжает Попов. — Это не идеальный вариант, нет. Но я вижу это так: либо я вкалываю ради людей, которых реально люблю, либо трачу силы на всё то, что в этом мире не имеет значения. На то, с чем я не согласен. И вот это задевает Антона по-настоящему. Может, потому что Арсений говорит это так просто. Может, потому что он, сука, действительно так чувствует. Эти слова когтями скребут по горлу, пробираются под кожу головы, вгрызаются в мозг. Смутные, темные воспоминания той самой ночи начинают ломиться сквозь баррикады в его черепе. Ночь, когда Антон ушел, не оглядываясь. Оставил спящую сестру, котов, мать. Он никогда не прощался, потому что не хотел нести это гребаное бремя. Потому что считал, что оно того не стоит. Потому что предпочел тратить энергию на вещи, которые не имеют значения. Потому что он хотел жить. Но, глядя на Арсения, он внезапно понимает: возможно, он просто существует. Антон снова сглатывает, но на этот раз ком в горле стоит намертво. Попов смотрит на него. Он даже не догадывается, какая лавина сейчас накрыла Антона с головой. Он сидит такой наивный, невинный и пугающе симпатичный в своей белой футболке; эти тонкие руки с гладкой кожей, идеальные темные волосы и слишком правильная улыбка. И глаза — теперь в них больше любопытства, чем усталости. Антон открывает рот. Нужно что-то выдать. Ему до зуда в пальцах хочется коснуться Попова — хотя бы руки, плеча, чего угодно, — просто чтобы убедиться, что он настоящий. Чтобы проверить, не сошел ли Шастун окончательно с ума, не выдумал ли его разум «Анти-Антона». Галлюцинацию, которая явилась только для того, чтобы насмехаться над ним и выставлять напоказ все его гребаные ошибки. Он не знает, что именно хочет сказать, но тишина давит, а собственное состояние пугает всё сильнее. И тут в кармане вибрирует телефон. Это Егор. «На сегодняшний день Попов — первый человек за одиннадцать лет, получивший высший балл на экзамене по математике в питерской школе "Крылья". Напоминаем». Ах. Вот оно что. Антон замолкает и резко откашливается, запихивая телефон обратно в карман. Нужно срочно брать себя в руки. Это просто абсурд. С каких это пор он стал таким мягкотелым? — Эй, а может, сходим прогуляемся? — предлагает он, не утруждая себя объяснениями. Голос звучит как-то чересчур легковесно. Он растягивает губы в широкой улыбке. — А то ноги затекли. Да и на улице чудесно, грех сидеть. Попов удивленно моргает. Он берет небольшую паузу, обдумывая предложение, но затем качает головой: — Нет, спасибо. Мне реально нужно учиться. Разве мы только что не об этом говорили? Он улыбается, явно недоумевая, как у Антона в голове так быстро переключаются тумблеры. Антон закатывает глаза, не чувствуя ни капли вины. Он виртуозно подавляет всё, что только что всколыхнулось внутри. Контроль возвращен. Он — ас, он ахуенно хорош, он умен и, главное, он никогда не проигрывает. — Ой, да ладно тебе. Я помогу тебе учиться прямо на ходу. Будем использовать карточки — или что там сейчас у детей модно? Или вы все теперь в айпады уткнулись? К счастью, Попов усмехается, и липкое напряжение между ними окончательно рассеивается. — Я предпочитаю настоящие книги. Не люблю читать с экрана. Мне нравится чувствовать текст в руках, понимаешь? — Мне тоже нравится держать вещи в руках, — похотливо ухмыляется Антон, невинно хлопая ресницами. Вот это уже привычная территория. Так гораздо лучше. Арсений мгновенно вспыхивает румянцем и одновременно прыскает от смеха — двойной взрыв эмоций. — Боже мой, — это всё, что он может из себя выдавить. Антон видит, как его ухмылка превращается в искреннее веселье. — Да что с тобой не так? — Арсений буквально давится хихиканьем. Очаровательно. — Я — кусок дерьма, — усмехается Антон. — Чистокровный, первостатейный кусок дерьма. Почему-то Попова это пробивает на еще более сильный смех, хотя шутка так себе. Антон чувствует легкий укол гордости — ему всегда нравились люди, которые ценят его юмор. Хочется продолжать в том же духе, просто чтобы этот парень смеялся еще громче. Но Попов вдруг затихает. — Я не думаю, что ты кусок дерьма, — говорит он, и смех окончательно утихает, оставляя только мягкую улыбку. — Если тебе от этого легче. Антон замирает на секунду. — Это действительно помогает. Спасибо. — Он делает паузу, и тут его осеняет. — Подожди-ка! Ты что, только что сделал мне комплимент? Мне?! — он изображает крайнюю степень шока. Арсений закатывает глаза, но улыбка не сходит с его лица. Он откидывается назад, опираясь на ладони, согретый солнцем и пятнистыми тенями от листвы. — Я ничего не скажу, — бормочет он сквозь свою кривую, довольную улыбку. Это успех. Чистейший успех. Антон мысленно празднует победу, прежде чем снова пойти в атаку. — Но если серьезно — нам реально надо прогуляться. Попов снова смеется. Антон никогда не видел, чтобы тот так много и открыто смеялся. За всё то время, что он шпионил за ним... «Шпионаж». Эта мысль заставляет Антона на мгновение нахмуриться. Он знает, зачем он здесь, знает, как всё началось, но сейчас это знание почему-то вызывает глухое беспокойство. Он старательно отгоняет его. — Учиться это скучно, — настаивает Антон, наблюдая, как Попов снова берет маркер. Но маркер закрыт — Антон это подмечает. — А ходить весело. К тому же, это полезно для мозга. Доказанный факт: девять из десяти человек сдают экзамены лучше, если регулярно гуляют. — Нет, это не так, — улыбается Арсений, но шутку принимает. Он сейчас абсолютно открыт, расслаблен и беззащитен. Идеально. — Ну ладно. Не ходи со мной. А как насчет кофе? Или чая? Всем известно, что чай это топливо для извилин. Попов смеется — громче и ярче. — Ты просто не сдаешься, да? — Нет! — весело чеканит Антон. — Давай же. Я угощаю. Я о тебе позабочусь. Брови Арсения взлетают вверх. — Не в этом смысле! — Антон вздыхает. Да блять. — Я имею в виду — просто по-дружески. Чисто дружеская атмосфера. Я больше не пытаюсь тебя соблазнить, расслабься. Я же вижу, когда человеку неинтересно. Он говорит это легко, но внутри всё равно сидит крошечный страх всё испортить. Нужно смотреть на ситуацию шире: сначала дружба, полное доверие, а потом... Однако, что вызывает беспокойство, Попов не отвечает. Антон нахмурился. — Слишком агрессивно? — спросил он, чувствуя, как внутри всё сжимается. Попов больше не смотрит на него. Он снова уткнулся в учебник на коленях, кусает губу и качает головой. — Нет, дело не в этом, — тихо говорит он, выдавливая из себя полуулыбку. Он бросает короткий взгляд на Антона и тут же отводит его. Затем — тишина. Ну ладно. Отлично. И снова, мать его, Антон в полной растерянности. Продаются ли где-нибудь инструкции по эксплуатации Арсения Попова? — Вообще-то, — наконец говорит Арсений, и теперь он смотрит на часы. Его брови нахмурены слишком сильно, что Антону совсем не нравится — он понятия не имеет, что сделал не так. — Мне скоро на работу. Мы заговорились дольше, чем я предполагал. — Ой. — Ага. — Прости, — говорит Антон, чувствуя себя немного смущенным. Что странно. Для него это абсолютно нетипичное чувство. — Нет, всё в порядке. Это моя вина так же, как и твоя. — Арсений по-прежнему не смотрит на Антона. Ошибка. Точно ошибка. — Итак... — протяжно произносит Антон, пытаясь помочь ему собрать разбросанные по траве вещи. Он протягивает ему карандаши, блокнот, клочок бумаги. Арсений забирает каждый предмет с легкой улыбкой, его васильковые глаза быстро мелькают по рукам Антона. — Работа, да? Это то самое таинственное место, куда ты ходишь? Чем бы оно ни было? Вот и всё. На лице Попова расплывается искренняя улыбка. Она едва заметна, и он пытается её скрыть, но она есть. — Ты всё ещё хочешь знать? — с улыбкой спрашивает Попов. Он застёгивает сумку, встаёт и перекидывает её через широкое плечо. Он немного морщится, но продолжает улыбаться. — Ну, я люблю наши ежедневные беседы о природе, не пойми меня неправильно, — улыбается Антон, поднимаясь на ноги. — Но я думаю, пора сменить обстановку, не так ли? Попов качает головой. — Мне нужно работать, Антон. Извини. Ну блять. — А если я пойду с тобой? Мило, правда? Буду как твоя маленькая бездомная собачка! Попов снова рассмеялся. Слава богу. — Ну, я, конечно, не могу от тебя избавиться, так что, полагаю, это вполне уместно. — Я восприму это как лесть, — фыркает Антон. Прежде чем увидеть улыбку Арсения, он её чувствует — в ней и нежное веселье, и капля раздражения. Всё как Антон и предсказывал. — Знаешь, это может быть весело. Ты можешь дать мне имя и всё такое! Я весь твой. С этими словами, подкрепив их дьявольской ухмылкой, Антон делает шаг назад и широко разводит руки, предлагая себя на серебряном блюде. Он игриво вскидывает брови, делая полуоборот. Попов наблюдает за ним: сумка на плече, бедро чуть выпячено, и он тихо смеётся — заинтригованный и немного стеснительный. Затем он, не сказав больше ни слова, начинает идти. Осмеливается ли Антон надеяться? Да. Тем более что Арсений не включает режим «мастера маскировки» и явно не пытается его потерять. Успех. — Так как ты меня назовешь? — спрашивает Антон, хлопая ресницами и подбегая, чтобы не отставать. — А? На кого я похож? — Не знаю, — Арсений пожимает плечами. — Шаст-дай? Боже, как гениально. Антон закатывает глаза. — Это не считается, зануда. Ты говоришь это только потому, что это моё имя. Попов снова пожимает плечами, но, идя вперед, становится задумчивее. — Не знаю... Тотошка? Что? — Тотошка, — безэмоционально повторяет Антон, прищурив глаза. — Ты пытаешься меня оскорбить или как? Попов смеется, наконец глядя ему в лицо. — Нет! Ты действительно похож на Тотошку. Немного. Вроде того. Антон останавливается на полшага. — Тотошка? — когда приходит понимание с ужасом уточняет он. — Тот, который из «Изумрудного города»? — Да, — кивает Арсений, сдерживая улыбку и замедляя шаг. Он поворачивается к Антону, который застыл в полном шоке. — Арсений, — тихо произносит Антон. Он уверен, что его взгляд сейчас просто испепеляет. — Он собака. — Ну да, примерно так. Но он важный персонаж и благороден! — То же самое можно сказать и о Железном Дровосеке. Хочешь попробовать сказать, что я на него похож? Арсений так сильно смеется, что буквально хватается за грудь. Антон чувствует, как у него дергаются щеки, готовые расплыться в ответной улыбке, но он ни за что не улыбнется после того, как его сравнили с кем-то, кто вообще собака, блять. Спасибо большое. — Нет, ты не Дровосек. У тебя нет столько сил, — усмехнулся Арсений. Его глаза, прищурившись на свету, вспыхнули морской водой; всё его лицо лучилось весельем и озорством. — …Пока что. — И всё же?! — рявкает Антон. Любое подобие сдержанности исчезает с его лица, оставляя лишь… ну, то, что он сам считает выражением «ошеломлённости». — На что ты намекаешь, щенок?! — Ну, ты же куришь! — смеется Попов. У Антона от удивления отвисла челюсть. Какой. Мелкий. Гаденыш. Он разрывается между желанием рассмеяться в голос и желанием хорошенько съездить парню по ушам. Поэтому он ограничивается тем, что закрывает рот и качает головой, немного шире расставив ноги и уперев руки в бока. Ладно. Нужно взять себя в руки. Нужно сохранять самообладание. И всё же он слегка ухмыляется. Какой же он мелкий засранец. — Нечасто меня удается лишить дара речи, Арсений Попов, — говорит он с улыбкой, пристально глядя на Арсения, который опускает голову, одаривая его самой гордой улыбкой на свете. — Но ты лишил меня его своими оскорблениями, своей дерзостью и своими весьма симпатичными волосами. — Симпатичные волосы? — О да, — согласно кивает Антон и снова начинает идти. Он подходит к Попову и слегка наклоняется, чтобы поправить выбившиеся пряди на его макушке. — Твои волосы мне очень нравятся. Он почти ожидает, что его сейчас оттолкнут, но Попов лишь краснеет, улыбается и с любопытством наклоняет голову, не сводя с Антона глаз. — Это всего лишь волосы, — пробормотал он удивленно. — О, мой дорогой мальчик, дело не только в волосах, — драматично цокает языком Антон. Снова румянец, снова прилив успеха. У Антона всё получится. У него обязательно всё получится. Но затем... — Я пойду на работу, — тихо бормочет Попов. И он просто поворачивается и уходит. Подождите. Что? Разве Антон не собирался пойти с ним…? — Никакой бродячей собаки?! — удивленно кричит он ему вслед. Его рука всё еще висит в воздухе после того, как он лапой трогал волосы Попова. — Не сегодня, — отвечает мальчик, даже не оборачиваясь. Антон наблюдает, как тот с пугающей скоростью удаляется. — Увидимся завтра, Попов! — кричит он спустя мгновение, чувствуя себя немного растерянным. В ответ он получает лишь короткий приветственный взмах рукой. Хм. «Не сегодня». Ну, по крайней мере, в этом есть какое-то обещание. Где-то там, в подтексте. Антон вздыхает и разворачивается, чувствуя, что пальцы всё еще хранят тепло от мягких волос Арсения.

***

Уже поздно. Пиздец как поздно. И Антон устал, пиздец как устал, а до закрытия бара еще целых три часа. Он почти уверен, что именно так ощущается ад: бесконечное ожидание в липкой полутьме. Он вздыхает, и горячее дыхание обжигает ладонь, пока он вонзает карманный нож в деревянную столешницу. Первое, что сделал Антон, когда его сюда пристроили, — вырезал свою маленькую мантру: «Жить — самая редкая вещь в мире. Большинство людей просто существуют, и это всё». Тогда он переживал «определенный этап» и пихал эту цитату Оскара Уайльда повсюду. Баллончиком — на заброшках, ножом — на дереве, маркером и ручкой — на любой гладкой поверхности. В то время это казалось поэтичным и дико бунтарским. В наши дни Антон слишком ленив для новых манифестов, поэтому он просто подправляет свои прошлые страстные признания. Он ковыряется ножом в дереве, наблюдая, как буквы становятся острее и ярче, а грязная щепа отслаивается, обнажая светлую плоть столешницы. Время от времени кто-то подходит и просит бокал отвратного пива или что-нибудь со льдом. Это легко и смертельно скучно. Антону определенно нужна новая работа. Сегодня даже оркестр не играет. На экранах крутят какой-то футбольный матч, на который ему сейчас абсолютно плевать. Ему бы хотелось, чтобы его кто-нибудь отвлёк. Кто угодно. Чёрт, он бы отдал всё, чтобы здесь работал хотя бы ещё один человек. Но нет. Илье приспичило свалить пораньше — ужин с девушкой и её родителями, или типа того. Так что остался только Антон. Один. Скучно. Устал. И он мечтает, чтобы эта смена просто стерлась из реальности. Было бы забавно, если бы Арсений навестил его на работе? Он слегка ухмыляется при этой мысли, сильнее впиваясь лезвием в букву «л». Разве это не было бы… ну, это было бы очень удобно. И весело. Попов забавный, Антон может это признать. Он может быть кротким, трудночитаемым, необъяснимо притягательным и умным, но в то же время его так сложно раскусить. Трудно объяснить словами. Кажется, он так много скрывает. Но что такой, как он, может скрывать? Он ведь кажется достаточно простым. Живет свою обычную, правильную жизнь. Он симпатичный, правда. Очень красивый. С ним точно было бы нескучно. Было бы забавно, если бы он реально припёрся сюда. Антон же даже сказал ему, где работает. Серьезно, что ему мешает? Он делает вид, что просто терпит Антона, но явно же симпатизирует ему, пусть и капельку. Да блять, скорее даже сильно, если быть честными. К тому же, если бы он действительно появился, Антон мог бы заняться делом, а не кромсать убогую столешницу. Он мог бы продвинуть их отношения. Возможно, даже достаточно далеко, чтобы закрыть этот вопрос к следующей неделе. Пфф. Если бы только. Из угла доносится оглушительный рев — это кучка местных пьянчуг, сбившись в кучу, уставилась в телевизор, словно суслики на горизонт. Они вскидывают кружки, разбрызгивая пиво во все стороны, хрюкают от восторга и хлопают друг друга по спинам. Видимо, забили. Хороший счет, шикарная игра. Антон закатывает глаза. Было бы чертовски забавно, если бы сейчас вошел Арсений. Правда ведь? Просто идеальный тайминг. И тут дверь распахивается. В этот момент Антон чуть не роняет сердце в пятки. Карманный нож выскальзывает из пальцев, едва не воткнувшись в ногу, но он даже не замечает этого — резко вскидывает голову, впиваясь взглядом в дверной проем… И… ну да. Это Сережа. И Егор. Что, в общем-то, почти так же странно, как если бы Попов действительно решил сюда заглянуть. — Ну надо же, посмотрите, кто пришел! — удивленно восклицает Антон, пока они неторопливо пересекают зал. Сережа выглядит так, будто застрял где-то между приступом паранойи и искренним восхищением. Руки по локоть в карманах безразмерных черных джинсов, на ногах — сандалии, которыми он неуверенно шаркает по полу. Он с опаской косится на орущую толпу у телевизора. На нем черная рубашка с принтом всех фаз луны. Крутая шмотка. У Матвиенко всегда самые крутые рубашки. Егор же выглядит просто убийственно. Темные глаза мечут молнии, прическа в полном беспорядке, а на губах застыла злобная усмешка. Вид такой, будто он только что вывалился из постели: огромная футбольная джерси, спортивные шорты и расшнурованные «найки». Кто-то сегодня явно не в духе. — Рад вас видеть, ребят? — спрашивает Антон, вскидывая бровь и переводя взгляд с одного на другого. Егор скрещивает руки на груди и демонстративно отворачивается. Дуется. Как маленький ребенок, честное слово. — Он в ярости, — поясняет Сережа, тыкая большим пальцем в сторону Булаткина. Он тихо моргает, глядя на Антона. — Нальешь чего-нибудь? Антон усмехается и уже тянется к крану. Самое прекрасное в Матвиенко — это то, что после полутора кружек он искренне верит, что напился в хлам. Именно тогда он начинает задвигать про альтернативные реальности, вибрации вселенной и доказывать, что треугольник — самая духовно просвещенная фигура в геометрии. Спаивать Сережу — одно из любимых развлечений Антона. — Держи, дружище, — ухмыляется он, подвигая к нему почти полный бокал. — Пей. Сережа сияет, как ребенок в магазине сладостей. Он вцепляется в кружку обеими руками, плюхается на барный стул и благодарно кивает Антону. — Спасибо, парень, — улыбается он, щурясь на мигающие лампочки в баре. — Егору тоже лучше налей, — добавляет он после внушительного глотка. Пивная пена забавно прилипает к его губам, но он ее даже не замечает. — Он дико расстроен. Ангелина Позова решила подмять под себя благотворительный вечер его матери. Ну, тот самый, ежегодный, который мы всегда организуем. Антон кивает. Ага, слышали, знаем. — В общем, я так понял, её сын собирается переехать к ней пожить или типа того. И она хочет закатить вечеринку, чтобы пропихнуть его во все круги. — Скорее, чтобы выставить его напоказ, как породистую шавку! — выплевывает Егор, стоя в паре шагов позади. Он всё так же сжимает себя руками и сверлит взглядом стену. — Она просто конченая сука. Это семейное мероприятие. Я должен был его вести. Впервые, блять, в жизни! Нахуй её, серьезно. Он издает звук, похожий на утробное рычание, и резко разворачивается к ним спиной. Очень драматично. Высший пилотаж. — Да-а, — равнодушно тянет Антон. Он наблюдает, как Матвиенко с пугающей скоростью приканчивает бокал. Скоро его накроет, это точно. — Ну... это... досадно. Благотворительность — это же так здорово. Егор бросает на него сердитый взгляд, но Антон лишь лукаво улыбается, пододвигая стакан. — Виски со льдом? Егору не потребовалось много времени, чтобы сдаться. — Да ладно, — вздыхает он, закатывая глаза, и приземляется на соседний стул рядом с Серёжей, который уже начал едва заметно покачиваться. Булаткин выхватывает стакан из рук Антона, как только тот наполняется, и осушает его залпом под их внимательными взглядами. — Всё в порядке, Егор, — максимально серьёзно утешает его Матвиенко, похлопывая друга по предплечью. — Ты бы всё равно был лучшим ведущим. У неё странные зубы. А у тебя — красивые. Антон не может сдержать улыбку, потому что Серёжа говорит это с таким лицом, будто вещает о судьбах мира. В его густых, как патока, глазах — ни капли юмора. — Я всё равно буду ведущим! — настаивает Егор, и в его голосе проскальзывает почти паническое отчаяние. До чего же избалованный. Совершенно не привык к тому, что что-то идет не по его указке. — Она ещё ни разу не побеждала. И не победит, если мама вмешается. — Или мой отец, — задумчиво соглашается Сергей, громко похрустывая кубиком льда. Его взгляд уже немного затуманен, он поднимает пустой бокал, внимательно его изучая. — Он не позволит ей устроить эту вечеринку. Он бывает довольно пугающим. — О да, это точно, — тихо присвистывает Шастун. В памяти тут же всплывает ночь, когда он приперся к ним в квартиру в три часа ночи, обкуренный до невменяемости. У лифта его встретил отец Матвиенко — это было похоже на встречу с самим Аидом у врат Подземного мира. Антон никогда в жизни не нажимал кнопку вызова так быстро, как в ту ночь, когда двери захлопнулись и он сломя голову драпал оттуда. — Значит, говоришь, её сын переезжает? — продолжает Антон, передернув плечами от воспоминания. — Весело будет. Еще один конкурент в твоей драгоценной школе, а? Он ухмыляется, многозначительно поигрывая бровями, отчего Егор бледнеет еще сильнее. В этот момент Серёжа, тяжело навалившись локтями на стойку, бросает на Антона гневный взгляд. Сейчас он похож на черный ирис — весь такой увядший, красивый и поникший. Цветок без сада. — Эй, — тихо и коротко роняет он. В голосе — сплошное разочарование. Определенно, цветок. — Не будь таким злым. Это не круто. Егор сейчас уязвим. — Я не уязвим! — резко огрызается Егор. Его челка еще больше поникает. Может, он тоже цветок? Какая-нибудь венерина мухоловка? Но Сережа не слышит. Вместо этого он, не моргнув глазом, нежно переплетает свою расслабленную карамельную руку с рукой Егора. Видимо, пиво наконец-то дало в голову, обеспечив тот самый прилив адреналина и любви ко всему сущему. И вот они: два парня, открыто держащиеся за руки на стойке в паршивом баре, набитом старыми злыми мужиками. Не самая здравая идея, честно говоря. Но это же Сережа. — Ты что, чёрт возьми, творишь? Зачем ты меня держишь? — шипит Егор, пытаясь вырваться. Но Матвиенко, видимо, вцепился намертво, потому что их руки остаются переплетенными. Сережа лишь невозмутимо моргает своими огромными глазами, изучая трещины на потолке. — Да, — просто отвечает он. Каждое слово тягучее, медленное, а на губах играет ленивая улыбка. — Ты мой брат. В этом нет ничего странного. — Уверяю вас, вы оба очень странные, — смеется Антон. Он берет тряпку и начинает яростно вытирать липкие пятна пролитого алкоголя. Фу, мерзость. Осознав тщетность своих попыток, Егор надувается еще сильнее, уныло оставляя свою ладонь в руке Сережи. Однако щеки его полыхают густым румянцем, а взгляд то и дело настороженно рыщет по сторонам. У Егора своя история. Что-то связанное с ориентацией? Определенно. Может, виной тому его ужасные родители. Может, статус «золотого мальчика» в школе или наличие постоянной девушки — Антон не вникал в детали. Но факт остается фактом: Егор скрывает свою сущность. И скрывает жестко. Это еще одна тема из разряда тех, о которых в их компании не принято говорить вслух. — Меня вообще не колышет её мерзкий сыночек, — наконец бормочет Егор, пока Матвиенко продолжает гипнотизировать потолок без всякой видимой причины. Ну и идиот. — Мои источники говорят, что он безобиден. Просто назойливый. И тупой. — Твои источники? — насмешливо переспрашивает Антон и швыряет грязную тряпку Егору прямо в лицо. — Пошёл ты нахуй! — выплевывает тот. Кожа Егора становится пунцовой, он злобно смотрит на тряпку и сбрасывает её на пол. Это совсем не тот нежный румянец, которым заливается Попов, верно? — В общем, меня не волнует он сам. Меня бесит только то, как поведет себя его мать-корова и как она будет выставлять его напоказ… — Егор внезапно замолкает, словно наткнувшись на невидимую стену. Хорошо. Антон приподнимает бровь, ожидая продолжения. В конце концов даже Сережа отрывается от созерцания потолка и поворачивается к Егору с неподдельным недоумением. Сегодня он гладко выбрит. Антон до сих пор не решил, идет ему это или нет, но Матвиенко из тех людей, которые умудряются выглядеть привлекательно в любом виде. — Ты в порядке, Егорыч? — спрашивает Матвиенко, легонько дергая его за руку. — Ты что, в другое измерение провалился? Для Сережи это вполне закономерный вопрос. Но Булаткин выглядит так, будто только что открыл Америку. Настоящий Магеллан, не иначе. — Подождите. Подождите, нахуй, блять! — выдает он, и его ухмылка становится почти маниакальной. Он вскидывает свободную руку, активно жестикулируя. — Ну, подождем, — нетерпеливо бросает Антон. Сережа просто смотрит. Егор же застыл, глядя куда-то вдаль, словно на него снизошло озарение. А затем... его взгляд медленно перемещается и останавливается на Антоне. Взгляд, которым он его одарил, мягко говоря, пугает. Словно у Антона внезапно нашлись ответы на все вопросы бытия. Словно он — универсальный ключ, способный вскрыть любую дверь во Вселенной. Егор смотрит на него с какой-то пугающей жадностью. Антон ерзает под его взглядом. Он не чувствует себя неловко — совсем нет. Его нелегко, если вообще возможно, запугать. Но в глазах Егора вспыхивает какая-то первобытная грубость, с которой даже Антон не очень-то знаком, и результат оказывается более чем неприятным. — Э-э, — начинает он, не зная, что сказать. Или сделать, если уж на то пошло. — Чем могу помочь? — Да, можешь, — медленно, злобно и ядовито ухмыляется Егор. О, отлично. Это никогда не к добру. Сережа выдергивает руку из руки Булаткина и с любопытством поворачивается к нему. — Егор? — спрашивает он, осторожно тыкая пальцем ему в плечо. Егор полностью это игнорирует. — Дима Позов — идиот, это факт, — говорит он едва слышным шепотом, и его глаза буквально светятся азартом. — Но хочешь знать, кто он еще? По словам всех, кто мне о нем доносил? — Э-э... русский? — уточняет Антон. Егор так воодушевлен, что даже не успевает закатить глаза. — Нет, — он улыбается, почти мурлыча от удовольствия. — Он гей. — О. Ну и молодец он? — недоуменно замечает Антон. К чему, блять, это всё ведёт? — Тоже скрытый. — Разве здесь не все такие? — усмехнулся Антон, встречаясь взглядом с Егором. Они на мгновение замирают, прежде чем Булаткин продолжает: — Ангелина не знает. Она очень религиозная. Ей ненавистна сама мысль о том, что ее сын может быть кем-то, кроме «идеального и честного» человека. Он ухмыляется, сверкая зубами. Что за херня? — Какое отношение это имеет ко мне? — медленно спрашивает Антон, нахмурив брови. В голове начинает вырисовываться картинка, и она ему совсем не нравится. Сережа тоже выглядит немного расстроенным. Он отодвигает свой стул еще на сантиметр дальше от Егора и защитно обхватывает руками свой живот. Егора это вообще не колышет. — Ну, Шаст. Посмотрим, — холодно начинает Егор, и в его улыбке появляется нотка абсолютной уверенности, приправленная дозой снисходительности. — Я ненавижу эту тварь. Ее сын приезжает к ней жить. Ангелина Позова не хочет скандала в своей семье, тем более скандала, связанного с ее драгоценным, любимым единственным ребенком, которого она пытается выставить напоказ как свою гордость. Она будет просто уничтожена, если узнает, что ее сын на самом деле гомосексуалист. Антон стискивает челюсти так, что зубы скрипят, чувствуя, как вздуваются вены на шее. Нет. — Егор… — Она бы в обморок упала от ужаса, узнав, что её сын спит с другим парнем. Не говоря уже о таком, как ты. Ну что ж. Антон поджимает губы, чувствуя, как тело заливает липкий, неприятный жар. Он делает паузу, прежде чем резко бросить: — Естественно. — И самое главное, — продолжает Егор, ничуть не смущаясь, — если у тебя получится, всё пройдёт тихо. Она никому, чёрт возьми, не расскажет всё замнут. Кто знает, может, тебе даже заплатят, Шастунишка. А наша другая маленькая добыча даже и шёпота не услышит. — Арсений, — поправляет Антон, даже не осознавая этого. Что… максимально глупо в этой ситуации. — Что? — Арсений, — повторяет Антон, чувствуя себя идиотом. Он слегка пожимает плечами и равнодушно отводит взгляд. — Арсений никогда об этом не узнает. Егор хмурится. — Э-э... Ладно? Неважно. Суть в том — сделай это, Шаст. Сделай это, и ты получишь меня навсегда, окей? Обещаю. Я весь твой. И всё, что у меня есть, — твоё. Это сказано так прямолинейно и так… буднично, что даже брови Сережи взлетают к линии роста волос. Не говоря уже об Антоне. Егор буквально отдаёт себя в обмен на деловую услугу. Он говорит об этом без всякой серьёзности, раздумий или колебаний. Тяжёлые, прямые слова, брошенные на липкую стойку. Но почему-то они кажутся абсолютно пустыми. Странно. Когда Арсений был откровенен с Антоном под тем деревом, это звучало искренне. Но из уст Егора это предложение кажется мрачным и бездонным, как пропасть. Спустя секунду Антон откашливается, опираясь руками о край барной стойки. — Разве не так всё было изначально? — легкомысленно спрашивает он. — Я никогда не обещал, что именно это будет означать, — усмехается Егор. — Я просто обещал тебе трахнуться. Подождите, что? Антон хмурится. — Я не собираюсь преследовать Попова просто так, Егор. Это не входило в наши договоренности. — Тогда и этого Позова тоже трахни. И я весь твой, — Егор говорит это так просто, почти со скукой в голосе. Сережа молчит, низко опустив голову. Он теребит край своей футболки с лунными фазами; его колени плотно прижаты друг к другу, а ступни запутались в ножках барного стула. Ему явно не по себе. — Я не могу делать и то, и другое, — сухо отрезает Антон, решительно качая головой. Он хватает чистую тряпку, перекидывает её через плечо и выпрямляется во весь рост, нависая над стойкой. — Ни за что. Попову и так достаточно тяжело. — Думаю, проблема в том, что он просто недостаточно эрегирован, — легкомысленно замечает Егор, но в его глазах читается напряжение. При этих словах Антона охватывает ярость. Он сверлит Егора взглядом. — Отвали. Да ладно тебе. Я не потяну двоих. Арсений только-только начал открываться, понимаешь? Это сложно… — Ты боишься? Не справляешься? Ты что, ослабел, Шаст? — Егор… — наконец подает голос Сережа, оборачиваясь к Булаткину. Он выглядит по-настоящему расстроенным, словно его подвели или глубоко обидели, но Егор грубо отталкивает его руку. — Это всё, что у тебя есть, Шаст, — чеканит Егор жестким голосом, от которого у Антона начинает ныть где-то под ложечкой. — Это единственное, на что ты способен, приятель. Извини, что веду себя как придурок, но это правда. Так что делай выбор. Если ты даже не можешь преуспеть дважды в единственном деле, в котором ты реально хорош… тогда что в тебе вообще осталось? Сережа нахмурился так сильно, будто кто-то нарисовал ему морщины несмываемым маркером. Антон чувствует то же самое, но глубоко внутри. Снаружи он — камень. Он ни хрена не покажет Егору. Но он слышит эти слова. И он чувствует их. Он знает, как устроен этот мир, и понимает: Егор пиздец как прав. Ебать. Как, нахуй, он собирается с этим справляться? — Да, — наконец выдыхает он. Лицо становится жестким, кожа словно натягивается и сохнет. — Хорошо. Я сделаю это. Они пожимают друг другу руки над изрезанной столешницей, и Егор расплывается в улыбке, будто весь мир наконец-то встал на свои места. Антон не улыбается в ответ.