Принцы окраин

В ухе Антона раздается отвратительный, сверлящий мозг звук будильника. — Отъебись, — стонет он, еще сильнее вжимаясь лицом в шершавый деревянный пол. Через мгновение он начинает отплевываться — за ночь в рот попала какая-то ворсинка от ковра. Мерзость. С трудом разлепив сухие, ноющие глаза, он находит наощупь телефон, вырубает звук и швыряет его обратно на пол. Жизнь может подождать. В голове сейчас не мысли, а извержение вулкана в замедленной съемке. — Ты проснулся, Шаст? — чья-то мягкая рука осторожно трясет его за плечо. Чёрт бы тебя побрал, Серый. — Нет. Уйди. — Хочешь чаю? У меня есть кава. Говорят, если выпить достаточно, можно поймать галлюцинации. — О, звучит как план на остаток моей никчемной жизни... — Я могу заварить целый чайник. — Серый... Заткнись, пожалуйста. Слышится мягкий шлепок босых ног по паркету — Матвиенко побрел на кухню. Наступила блаженная тишина. Ровно на пять секунд. Затем раздается звонок лифта и громогласный крик, от которого череп Антона едва не трескается по швам. — Я дома! — раздается бодрый голос Егора, и Антон невольно стонет в сгиб локтя. «Пожалуйста, не найди меня, — молится он про себя. — Сделай вид, что меня здесь нет. Пожалуйста, пожалуйста...» — Шаст у меня в комнате. На полу. Спит, — докладывает ебучий голос Матвиенко. Предельно информативно. Просто «спасибо», Серый. — Шастик здесь? — в голосе Егора слышится искренняя радость охотника, нашедшего добычу. Звук дорогих кроссовок, летящих на пол, стремительные шаги и — бац! Дверь распахивается. — Шаааст! — Я хочу сдохнуть, — сообщает Антон пустоте. — Шаст, ты чего там разлегся? Неужели всё ещё спишь? — фыркает Егор. В его тоне смешиваются забава, осуждение и самодовольная уверенность короля льва, который только что вернулся с успешной охоты. И прическа, конечно, волосок к волоску. Маленькая сучка. — А как, блять, это выглядит, Булаткин? — у Антона во рту ощущение, будто он жевал вату, смоченную в привокзальном унитазе. — Вы вообще из хаты не вылезали? — Егор звучит почти высокомерно. Каким-то чудом (не иначе как на чистой злости) Антон поднимает голову и выдавливает свой самый ненавидящий взгляд. — А ты как думаешь? Свали отсюда. Мне хреново, а ты только фон создаешь лишний. Оставь меня в покое. Ему нужна вода. И тишина. И, возможно, новая голова. — Уже почти четыре часа дня, ты, вонючий идиот, — в голосе Егора сквозит смешок. — Ты проспал весь день. Неудивительно, что Попов выглядел таким подавленным, когда я его видел. К нему сегодня так и не заглянул его «ежедневный гость». Егор ухмыляется, явно довольный собой. — Думаю, он начинает привязываться, Шаст. Молодец. Я почти горжусь тобой. В этот момент по венам Антона, обгоняя остатки алкоголя, пробегает ледяная дрожь. Сонливость как рукой снимает. Он резко приподнимается на локтях. — Что? Ты видел Арсения? Егор кивает, всё ещё ухмыляясь, и небрежно опирается на заваленный хламом стол Сережи. Его бейсболка чуть съехала набок, вид свежий, холеный — рубашка на пуговицах, джинсы сидят идеально. Типичный придурок, у которого жизнь удалась. — Прошёл мимо него, когда уходил. Выглядел очень угрюмым. Очередной ледяной вздох. Вероятно, это сигнал организма о надвигающейся рвоте. — Он на улице? Где он? — Да, на улице. Не знаю... вроде как. У пруда, что ли. Какая разница? — Егор спрашивает это с ленивой улыбкой, разглядывая свои ногти. Для Антона разница есть. И она огромная. Он, не задумываясь, резко вскакивает. Всё тело содрогается от протеста, голова взрывается тысячей мелких осколков. Вот он — персональный ад. Но Антон не позволяет себе медлить, он просто переходит в режим автопилота. — Блять, мне пора, — хрипло бормочет он, на ходу запихивая ноги в ботинки. Где куртка? Ах да, он всё ещё в ней. Идеально. Улыбка Егора мгновенно гаснет, брови ползут к переносице. — Подожди… Ты в школу собрался? Прямо сейчас? В таком виде? — Ну да. — Только из-за Попова? — Конечно, — Антон пытается зашнуровать ботинки, но пальцы онемели, они дрожат и живут своей жизнью. Похмелье бьет наотмашь. Наступает тяжелая пауза. Егор наблюдает за лихорадочными сборами Антона, плотно сжав губы. Когда Шастун наконец выпрямляется, Егор кладет ему на плечо тяжелую руку. Его потемневшие глаза впиваются в глаза Антона. — Тебе не обязательно идти. Мне плевать, если ты пропустишь день — ты и так делаешь успехи, Шаст. К тому же, сомневаюсь, что ты его застанешь. Он выглядел так, будто уже собирался сваливать. Блять. Наверное, он этого не переживет. — Мне всё равно, — бросает Антон. Он резко вырывается из хватки Булаткина и несется к лифту с такой скоростью, что мозг внутри черепа грозит превратиться в кашу. — А как насчет чая?! — доносится голос Матвиенко как раз в тот момент, когда створки лифта с металлическим лязгом смыкаются. — Я вернусь через час! — кричит Антон в закрытую дверь. Его кожа становится восковой и холодной от пота, а в груди ворочается что-то тяжелое. Страх? Вина? Или просто тотальное обезвоживание? В любом случае, он слышит этот назойливый звон с каждым неровным ударом сердца, и перед глазами стоит только одно: лицо Арсения. Одинокого, ждущего, считающего минуты до появления Антона.

***

Пот стекает по спине Антона, подушечки ног горят от каждого удара о цемент, а дыхание становится резким и колючим, словно он глотает шипы. Но вот наконец появляется Арсений. Он бредет по тротуару, опустив голову; в ушах наушники, сумка перекинута через плечо. Пряди волос взлетают при каждом шаге, падая на глаза, но он даже не поправляет их, лишь крепче сжимает ремень сумки. Он выглядит таким мягким и потерянным, как одинокое облако в пустом небе. На нем толстовка на молнии поверх светлого поло. Она выглядит такой теплой, уютной и, кажется, пахнет кондиционером для белья и свежестью. У Антона на мгновение возникает дикое желание просто зарыться в эту ткань лицом. Но он тут же отмахивается от этой мысли — списывает всё на похмельный бред и нестабильную психику. Вокруг снуют студенты с тыквенными фраппучино и холодным чаем в руках. Приближается осень. Радость-то какая. Антон пробегает остаток дистанции, стараясь не издавать предсмертных хрипов, и пристраивается рядом. Арсений вздрагивает так сильно, что едва не вылетает на газон. — Боже мой! — восклицает он громче, чем Антон когда-либо от него слышал. Он хватается за грудь, едва не путаясь в собственных ногах, похожих на банановую лодку, а потом медленно выдыхает и вытаскивает наушники, стремительно краснея. Он реально крикнул «Боже мой!». Это... мило. Антон ухмыляется, многозначительно вскидывая брови и молясь, чтобы пот на его лице не выглядел слишком липким. От него наверняка за версту несет вчерашним баром. Он точно опухший. Надо было хоть умыться, придурок. — Привет, — бодро выдает он, несмотря на то что в висках молотит отбойный молоток (боже, он хоть каплю воды сегодня пил?). Он проводит рукой по волосам — вроде не торчат, но и на прическу это мало похоже. — Застукал тебя за попыткой к бегству, да? Он улыбается сквозь головную боль и привычно толкает Арсения локтем. Сердце колотится где-то в горле — он совершенно не в форме. Уф-уф-уф. Но Арсений, кажется, вообще не замечает его неряшливого вида. Улыбка медленно расцветает на его лице, пока он разглядывает Антона. Это как наблюдать за восходом: золотистое сияние, заполняющее мир дюйм за дюймом. Антону в поэты надо, честное слово. Врать он умеет красиво. — Не думал, что увижу тебя сегодня, — тихо говорит Арсений, поправляя провода наушников. Каждое слово кажется пропитано искренней радостью. Искренней. — Знаю. Прости, — Антон тут же извиняется и сам удивляется себе. С каких пор он извиняется за такие мелочи? — Проблемы со сном в последнее время, ну и вчера с парнями засиделись, перебрали... Короче, только глаза продрал. Я самый никчемный человек из всех, кого ты встретишь, — он смеется, пытаясь перевести всё в шутку. — Надо было тебе написать. Арсений замедляет шаг, переходя на черепашью скорость. Он смотрит на Антона с той же мягкой улыбкой, но в его васильковых глазах на секунду пробегает тень. — Ты не никчемный. Вовсе нет. Тем более что ты не смог бы мне написать, даже если бы очень захотел — у тебя ведь нет моего номера, глупыш. Ах. Точно. Но подождите! Дин-дин-дин! Джекпот! — Ты прав, — медленно произносит Антон. Кусочки его мозга наконец-то встают на места, как фигурки в тетрисе. Темп речи замедляется, пульс в ушах затихает. В желудке происходит какой-то спазм — чистый азарт от того, что цель близка. — Но мы ведь можем это исправить? Если, конечно, это не самая ужасная идея на свете. В противном случае я могу начать перечислять свои четыре любимых блюда по временам года, чтобы ловко сменить тему и избавить тебя от неловкости. Вот и всё. Приманка заброшена. Егор будет гордиться. Арсений смеется без тени сомнения, и эта улыбка, кажется, занимает собой всё небо. Солнце взошло. Наверняка есть песня об этом — что-то вроде «Here Comes the Sun» группы The Beatles, — и она идеально ложится фоном под этот момент. — Как бы мне ни хотелось узнать, какие у тебя любимые сезонные блюда, — начинает Арсений, и его глаза сверкают чем-то совершенно запредельным, — я бы предпочел просто дать тебе свой номер. Он заканчивает фразу с какой-то натянутой, но светлой улыбкой, замирая на месте и поворачиваясь к Антону. Одной рукой он всё так же сжимает ремень сумки, а вторую прячет в карман джинсов, будто ища там опору. Он выглядит застенчивым, немного нервным, но в то же время… уверенным. Словно он долго это обдумывал и наконец решился. У Антона в голове пульсирует — то ли от похмелья, то ли от осознания того, что лед, черт возьми, тронулся. Арсений сам предложил номер. Это сейчас на вес золота. Егор не просто сойдет с ума — он, возможно, начнет срать золотыми слитками от радости. — Ладно, — говорит Антон, немного озадаченный, его улыбка сменяется чем-то более ошеломленным, менее обиженным. Потому что, знаете, блять... Разве не вчера вечером у него был экзистенциальный кризис, потому что он должен был играть на теле Позова, как на скрипке, всего через три дня, а за месяц знакомства с Арсением он даже не смог раздобыть номер телефона? А теперь что? Они здесь? Боги любят Антона? Пиздец. — Э-э, да. Да! — запинается он. Соберись, Шаст! — Это было бы отлично, Арс. Замечательно! Круто, приятель. Да! Эмм... Он ведет себя как последний придурок. Заикается, краснеет... Неужели это жар от похмелья? Или он просто в край отчаялся? Нужно срочно включать режим «очаровательного мерзавца», пока всё не превратилось в комедию. — Кто бы мог подумать, — продолжает он, возвращая на лицо привычную маску, — что обычный парень с улицы, у которого за душой только шмотки на нем, будет стоять здесь рядом с самим Арсением Поповым и получать его номер? Я сам с трудом верю в это счастье! Хочу поблагодарить академию, фанатов, Бога… К счастью, этот жалкий панический юмор срабатывает. Арсений снова смеется, и его щеки пылают в десять раз ярче, чем у Антона. Неловкость испаряется, уступая место чему-то… обычному. Теплому. — Ты такой глупый, — бормочет Арсений с мягким смешком, качая головой. Антон замечает, что тот перестал закрываться. Тепло его взгляда буквально просачивается сквозь грязную джинсовку Антона, сквозь мешки под глазами, сглаживая все шероховатости его помятого вида. Арсений складывает руки за спиной и скрещивает ноги в лодыжках. Он весь такой скрученный и милый, как Золушка, Спящая красавица или маленький ребёнок, и это более женственно, чем Антон когда-либо видел его, но это ему подходит, это мило, и это кажется естественным. Это кажется запретным плодом. Антон будто заглянул в ту часть Арсения, которая всегда была под замком. В ту сторону, которую показывают только «своим». Боги точно его пожалели за вчерашние муки на полу. Но это всё слишком банально и приторно. Антону нужно перестать рефлексировать, иначе он сам поверит в эту сказку. Ему нужна вода, еда и четкий план на вечер. — Меня обычно не называют «глупым», — бормочет Антон, едва сдерживая улыбку и выуживая телефон из кармана. — Но спасибо, приму за комплимент. — А меня обычно не называют «дерзким», но ты умудряешься клеить на меня этот ярлык каждый божий день. Так что мы квиты. Арсений наклоняет голову, и эта его спокойная улыбка… В нем есть что-то от классического греческого образа — сдержанность, чистота линий, но при этом какая-то невыносимая мягкость. — Посмотри на нас, — усмехается Антон, чувствуя, как внутри ворочается что-то странное. — Просто мастерски вытягиваем друг из друга худшие качества, да? Он протягивает телефон, не отрывая взгляда от глаз Арсения. Когда их пальцы соприкасаются, по коже пробегает ток, а аппарат в руке Арсения вибрирует. По теории Антона, любое касание — это победа, шаг к цели, но Арсений даже не вздрагивает. Он просто берет телефон в свою ладонь — пальцы у него длинные, теплые и удивительно приятные на ощупь. — Не самый плохой сценарий, — тихо отзывается он, сосредотачиваясь на экране. Антон замолкает, наблюдая, как Арсений набирает цифры. — Вот, — наконец говорит он, возвращая телефон. Улыбка снова озаряет его лицо. — Теперь ты сможешь предупредить меня, если вдруг решишь меня кинуть. У Антона внутри всё делает кувырок. Или это просто желудок напоминает о вчерашней водке? — Кинуть? — он вскидывает бровь, пытаясь вернуть диалог в русло привычного стеба. Кажется, они зашли на территорию, к которой он не готовился. — Ну, это было бы жестоко. Я вообще-то с пола ради тебя поднялся, если ты не заметил. — Ради меня? — Арсений удивленно вскидывает брови и смеется — звонко, по-настоящему. Антон кивает, хотя внутри всё так и зудит от неловкости. Черт, надо фильтровать базар. — Ну, не только из-за тебя, конечно. Пол был жесткий, спина затекла. Плюс мне в туалет хотелось. А потом Егор пришел, начал орать... Арсений понимающе кивает, и его улыбка чуть меркнет. Он стоит, засунув руку в карман и прижимая к себе тяжелую сумку с книгами. Антон замечает, как он чуть напрягся, как плечи стали чуть более скованными, будто Арсений на мгновение закрылся внутри своего кокона. — Но давай будем честными, — добавляет Антон прежде, чем успевает прикусить язык. Слова просто вылетают сами собой, как прорвавшая плотину вода. — По большому счету, я здесь только из-за тебя. Как бы я ни пытался строить из себя невозмутимого типа. Ебать. Что он только что нес про «наблюдение за собой»? Испытывая жгучее чувство стыда за эту внезапную исповедь (это что, блять, признание было?!), он резко отворачивается. Он боится увидеть реакцию Арсения — страх, жалость или, что еще хуже, торжество. Это на него не похоже. Антон Шастун никогда не стеснялся фактов, но сейчас факты жгут ему горло. — В любом случае, — бросает он, отчаянно нуждаясь в смене темы, — вряд ли тебя кто-то «кинет», когда у тебя столько друзей. Арсений снова смеется, но на этот раз как-то сухо, без искорки. — Если честно, у меня их почти нет. И Антон понимает: это правда. Он ведь наблюдал за ним. Арсений никогда не зависает в компаниях дольше десяти минут. Всегда вежлив, всегда улыбается, но именно он первым обрывает разговор и уходит, оставляя собеседника с легким чувством недосказанности. К нему тянутся все, но он сам… он никого не выбирает. — Почему так? — в лоб спрашивает Антон. — Ты почти ни с кем не общаешься. Хотя кажется, что все хотят быть в твоем кругу. Ты им нравишься, Арс. Почему ты сам не хочешь быть рядом с ними? Арсений не показывает дискомфорта. Он просто ускоряет шаг, время от времени задевая Антона плечом. Волосы скрывают его профиль, делая его лицо почти непроницаемым. — Не знаю. Наверное, мне просто нечего им сказать. Антон хмурится. Какая чушь. — Да ладно! — возражает он и намеренно толкает Арсения плечом в ответ, пытаясь поймать его взгляд. — Ты же мне постоянно что-то рассказываешь! — Да, — тихо замечает Арсений, — но только когда ты начинаешь первым. Правда ли это? Антон пытается прокрутить их встречи в голове. Кажется, Арсений постоянно болтает. Он говорит странные, глубокие, смешные вещи. А ведь Антон ненавидит людей в массе своей, и если уж он одобряет чье-то присутствие, значит, этот человек — высший сорт. Но он не знает, как это облечь в слова. И, честно говоря, не уверен, что Арсению стоит это знать. Или что он сам готов к такой близости. — Ну и что? Чем ты интересуешься? — спрашивает Антон, стараясь придать голосу максимально спокойный тон. — С людьми легче общаться, когда речь идёт о том, что тебе небезразлично. — Э-э... не знаю, — Арсений пожимает плечами и на мгновение прикусывает ноготь мизинца — жест такой детский, что у Антона на секунду перехватывает дыхание. — У меня их немного. Интересов. Антон шумно вздыхает. — Хорошо. Тогда чем ты хочешь заниматься в жизни? Помимо разговоров о работе врачом, — предупреждает он, как только Арсений открывает рот. Тот послушно закрывает его, выглядя немного смущенным. Антон с трудом сдерживает улыбку. — Каковы твои личные цели? Что Арс хочет сделать для Арса? Наступает пауза. Арсений, кажется, действительно уходит в себя, перебирая варианты. А потом выдает: — Не знаю? — Ну и ну, Арсений, — Антон смеется, вскидывая руки. Этот парень иногда просто выводит из себя своей непрошибаемостью. — Если ты пытаешься быть самым скучным человеком на планете, то должен сказать, у тебя это отлично получается. И Попов снова краснеет, его кожа буквально горит от этих слов. Но это не тот румянец, который приятно краснеет. Не тот, который расплывается по его коже, и за которым следили глаза Антона. Скорее… он резкий. Мгновенный и острый. И это сопровождается тем, что Арсений хмурится, опускает голову, отрывая взгляд от Антона, унося с собой улыбку и восход солнца, и его шаги становятся немного медленнее, ботинки царапают тротуар. Арсений явно обижен. Это неожиданно сильно повлияло на Антона. Это его пугает. По-настоящему пугает, встревоживает, слегка шлепает по щекам и рту, заставляет пожалеть о сказанных словах. Это стыд? Возможно, да, может быть. В любом случае, он — кусок дерьма, не так ли? Это была отвратительная фраза. Его кожа горит от извинений. Это непривычно и болезненно, и от этого джинсовая куртка неприятно натирает шею. Арсений смотрит вниз, губы сжаты в хмуром выражении, кожа все еще обожжена. Честно говоря, это ужасно. — Прости, —тут же выпаливает Антон, замирая на месте. Арсений, однако, не останавливается, поэтому Антон протягивает руку и легонько тянет его за локоть. Этого хватает, чтобы Арсений замер, хотя он по-прежнему не поднимает глаз. Волосы скрывают его лицо, а шнурки на толстовке едва заметно дрожат. — Это было ужасно сказано. Прости меня. Я... я не должен был. И я совсем не это имел в виду. Антон заикается, путается в словах, делает всё то, что презирал в других, но что стало его постоянным спутником рядом с Поповым. Ему жизненно необходимо, чтобы Арсений снова на него посмотрел. Он такой милый. Он такой милый, а Антон его обидел, и Антон немного ненавидит себя за это, потому что Арсений , блядь, этого не заслуживает. — Я кусок дерьма, — быстро, почти шепотом говорит он. — Я придурок. Горгулья, серьезно. Прости, Арсений. Искренне. Я не хотел тебя задеть. Арсений едва заметно качает головой. — Нет, всё в порядке, Антон, — тихо произносит он, но взгляд всё еще прикован к шнуркам ботинок. И это «в порядке» убивает Антона на месте. Пока Арсений не посмотрит на него, это болезненное чувство в груди не пройдет. Это ебать как странно. — Нет, правда. Послушай. Серьезно. Он не знает, как доказать свою искренность. Но рот, кажется, решает всё за него. Слова льются сплошным, бесконтрольным потоком. — Я... я на самом деле думаю, что самые интересные люди — это те, кто всё держит в себе. Понимаешь? Люди, которые не вываливают всё сразу, — они по-настоящему ценные. А такие шумные засранцы, как я, которые треплются без умолку... вот мы — скучные. Антон сам не понимает, откуда это берется. Он просто говорит то, что чувствует где-то на подкорке. Это так странно; то, что он сейчас чувствует внутри, очень странно . — Понимаешь, у нас внутри пусто, поэтому мы стараемся раздать всё поскорее, лишь бы кто-то забрал то единственное, что у нас есть. У меня вот ничего нет. Совсем. Я просто показушник. А ты... у тебя внутри шкатулка с сокровищами. И ты открываешь её только тем, кто действительно важен. Это как в классике, про таких, как ты, песни пишут. Ты в миллион раз интереснее, чем кто-то вроде меня когда-либо сможет стать. Антон замолкает, чувствуя, как горят уши. Арсений наконец-то поднимает взгляд. Рука Антона всё еще сжимает его локоть — бережно, нежно. И это действительно всё, что имеет значение. — Я придурок. Прости, — неуверенно заканчивает он, ощущая себя максимально нелепо. Он столько всего сказал. Но ему даже лень сожалеть. Ему просто жарко. Ему просто стыдно. Он что-то чувствует . И это странно. Но Арсений лишь прищурился, глядя на него. Теперь обе его руки были глубоко засунуты в карманы джинсов. Он покачал головой, изучая Антона сквозь прищуренные от солнца глаза. На мгновение воцарилась тишина — слова складывались и перестраивались в его синем взгляде. — Ты всё время говоришь мне, кто ты такой, Антон, — медленно произносит он, и эти слова впитываются в покалывающую спину Антона, чудесным образом склеивая все трещины внутри. Арсений сжимает губы в тонкую линию, и его голос звучит почти укоризненно: — Хотел бы я, чтобы ты просто позволил мне самому это решить. Ещё одна минута оглушительного молчания. Антон не знает, что сказать. Его привычный арсенал шуток и защитных реакций пуст. Но голос всё равно звучит — тихий, неожиданно сдавшийся. — Хорошо, тогда, — объявляет он. Его поза расслабляется. Он стоит перед Арсением, позволяя себе роскошь полной потери самообладания. Он смотрит Арсению прямо в глаза, опустив руки вдоль тела. В этот момент Антон чувствует себя максимально уязвимым, хотя он не сделал ничего особенного. Просто стоит здесь, на тротуаре, под прохладным осенним небом. — Судя по всему, что произошло между нами… каким человеком ты меня видишь? — Он делает шаг назад и слегка разводит руки в стороны, подставляясь под оценку, как под расстрел. — Что ты видишь, когда смотришь на меня? Наступает короткий момент, когда Арсений медленно и расчетливо оглядывает Антона. От растрепанных волос до пыльных ботинок. — Придурок, — наконец выдает он. Совершенно неожиданная улыбка, расцветшая на розовых губах Арсения, заставляет Антона издать удивленный возглас — что-то среднее между выдохом облегчения и смешком. Арсений в ответ заливается тихим смехом, который похож на шелест ромашек на ветру. И вот так, в одну секунду, вся эта давящая, липкая тяжесть ситуации просто рассыпается в прах. Он такой непредсказуемый. Всегда бьет туда, где Антон не выставил блок. Всегда удивляет. — На самом деле ты не придурок, — мягко поправляет Арсений, когда их смех затихает, оставляя после себя лишь уютное послевкусие. Его взгляд становится задумчивым и бесконечно добрым. — Ты можешь совершать придурочные поступки, но ты не плохой человек, Антон. Совсем нет. То, что ты извинился и признал, что был неправ... поверь, это случается гораздо реже, чем ты думаешь. Ты хороший человек. Мне нравится, какой ты есть. И я ценю твои извинения, даже если ты считаешь, что в них нет ничего особенного. Антон замирает, чувствуя странное, почти забытое покалывание где-то в районе солнечного сплетения. Это… блять. Это чертовски приятно. Он никогда не смотрел на себя с такой стороны, и услышать это от Арсения — человека, который сам кажется воплощением всего правильного и чистого — это как получить пластырь на рану, о которой ты даже не подозревал. — Я не это имел в виду, — выдавливает Шастун, отчаянно пытаясь справиться с комом в горле. — Ну, про то, что ты скучный. Чтобы мы друг друга поняли: я так не считаю. Совсем наоборот. Просто... чтобы ты знал. Арсений расплывается в улыбке — сладкой, как кубик тростникового сахара, тающий в горячем чае. И это окончательно снимает всё напряжение. Мир вокруг снова обретает краски, звуки и запахи. Но вот Попов бросает взгляд на часы, и магия момента дает трещину. Антон невольно откашливается, возвращаясь из этого странного зазеркалья на шумную улицу. Внутри всё еще тепло, но к этому теплу примешивается легкая растерянность. Наверное, так чувствует себя человек, которого внезапно вывели из темной комнаты на яркий свет. — Боже, Антон, прости! — Арсений с досадой смотрит на него. — Мне пора бежать, иначе я безнадежно опоздаю на работу. — Ох. Работа. Точно, — отзывается Антон, стараясь, чтобы голос не звучал слишком разочарованно. Хотя, казалось бы, радоваться надо: у него адское похмелье, ему жизненно необходим литр воды и еще часов пять сна. Идеальный момент, чтобы разойтись. Но ноги почему-то не хотят двигаться в противоположную сторону. — Ну, давай. Трудись там, спасай жизни и всё такое. Вперёд! — Он энергично, хоть и немного карикатурно, вскидывает кулак вверх. Хмурость Арсения тут же сменяется весельем. Вот так просто. Одной дурацкой гримасой Антон вернул ему настроение. — Спасибо, — улыбается Арсений и начинает пятиться назад, не сводя с него глаз. Удивительно, как он при этом умудряется не пересчитать все бордюры. — Я, эм-м... Увидимся завтра? — Да. Я напишу тебе, — Антон хлопает по карману, где лежит телефон с заветными цифрами.— Прямо с утра. Готовься к бодрым сообщениям в духе «проснись и пой» и пачке максимально неудачных селфи. А, и еще жди подробный фотоотчет о каждом моем приеме пищи. Минимум с трех ракурсов и через пять фильтров, как в лучшие времена Инстаграма. Он растягивает губы в самой широкой и фальшивой улыбке, на которую способен, маскируя за ней то, как сильно на самом деле бьется сердце. В ответ Арсений просто взрывается смехом. Это именно взрыв — громкий, искренний, заполняющий всё пространство вокруг. Пожалуй, это самый красивый звук, который Антон слышал за последнее время. Ужасно, запредельно мило. — Если тебя не смущают видео с котятами и младенцами, то наше общее будущее в переписке будет просто легендарным. И фотографии сыра. Я обожаю фотографировать сыр, — выдает Антон, даже не задумываясь о том, насколько это тупо звучит. В любой другой компании за «фотографии сыра» его бы подняли на смех и еще месяц припоминали бы эту странную девиацию (потому что кто, блять, вообще фотографирует сыр в свободное время?!). Но сейчас Антону плевать. Он слишком занят изучением того, как блестят глаза Арсения. Это какое-то сверхъестественное, мерцающее явление, будто на них наложили фильтр из компьютерной графики. Он ведь говорил, что любит блестки — он что, реально втирает их себе в роговицу? — С нетерпением жду твоего сообщения, Антон, — заключает Арсений после того, как Шастун на несколько секунд зависает в неловком молчании (блять, соберись!). Тон Арсения такой теплый, что остатки утренней резкости окончательно испаряются. Это приятно. Пиздецки приятно. — Взаимно. До связи, щеночек, — Антон машет рукой, посылая напоследок самую обаятельную из своих улыбок, и разворачивается. Последнее, что он успевает заметить боковым зрением, — это как Арсений машет ему в ответ. Широко, размашисто, словно какая-то освободившаяся пружина. Он выглядит куда более живым и воодушевленным, чем обычно. И это внушает дикий оптимизм. Но пора двигать. Нужно вернуться к Егору и Сереже. Сегодня бара нет, так что, может, удастся завалиться спать на весь день? По крайней мере, пока не вернутся их родители. А потом надо будет набрать Илью, узнать, какие у него планы на вечер. Антон шумно выдыхает, уже настраиваясь на дорогу, как вдруг: — Эй, Тош? Он тут же тормозит, неуклюже разворачиваясь на пятках. Плавная и соблазнительная поза не выходит — он чуть не запутался в собственных длинных ногах. Господи, как он вообще надеется кого-то покорить, если ведет себя как неряшливая развалина? Ужасно. Просто позор. — Да, щеночек? — спрашивает он, обнаружив, что Арсений почти не сдвинулся с того места, где они разошлись. Он выглядит немного неуверенно: губы прикушены и чуть припухли, веки прикрыты с выражением явной нерешительности. Медленное моргание. Пауза. Он назвал его Тоша. Это имя застывает в воздухе, и кажется, будто молекулы кислорода сами удерживают его, не позволяя ускользнуть. — Ты занят? Прямо сейчас? Ничего страшного, если занят, — Арсений стоит достаточно далеко, так что ему приходится немного повысить голос. Брови нахмурены, он все еще покусывает губу. Рукава толстовки натянуты на ладони, а ноги расставлены под странным углом, будто указывая два направления сразу, чтобы Антон мог пройти между ними. Антон чуть не спотыкается в спешке, пытаясь преодолеть это расстояние по тропе, которую Арсений для него открыл. Это внушает надежду. Это важно. В голове на секунду всплывает мысль: написать Егору. Записать их разговор или что-то в этом роде. Возможно, это оно — начало конца. Но эта идея неожиданно кажется Антону какой-то пустой. Он даже не думает о ней всерьез. Даже не прикасается. Что есть, то есть. Здесь нет места сентиментальности. — Нет, я не занят. Вообще нет. А что? — он пытается говорить безразлично, но чувствует, как краснеет шея. Твою мать, Шаст. — Не знаю, — Арсений пожимает плечами, но на его лице постепенно появляется улыбка. Снова этот восход солнца. — Наверное, я просто… не возражал бы, если бы сегодня случайно встретил бездомную собаку. По дороге на работу. Он улыбается так, будто его слова действительно имеют смысл. Бродячая собака? Что за хрень? — О чем ты вообще говоришь? — резко спрашивает Антон, приподнимая одну бровь. В ответ он получает лишь закатывание глаз. Арсений подходит к нему и тянет за руку, таща за собой, словно непослушного ребенка. В конечном итоге это выглядит максимально резко и совершенно не в его характере. У Антона едва челюсть не отвисает от неожиданности — он слишком отчетливо понимает, что его ладонь сейчас плотно прижата к ладони Арсения. Это определенно другая сторона Попова. Обычно он не бывает таким прямолинейным. — Ну же, Тотошка, — раздраженно бормочет Арсений, но Антон замечает ямочку на его щеке, за которой прячется уверенная улыбка. И тут до Антона доходит. — Подожди, — он мгновенно оживляется, и в крови начинает искрить электрический ток. — Ты говоришь то, о чем я думаю? Мне можно быть твоей бездомной собакой? — Не говори так. Это звучит жутко, — улыбается Арсений, отпуская руку Антона (да блять!) и неспешно идет вперед. — Но да. Я покажу тебе, где я работаю. Они переходят улицу. Арсений, как и положено, внимательно смотрит в обе стороны. Антон лишь уставился на Арсения и, не колеблясь, последовал за ним. — Твой номер телефона и место работы в один день? Ну-ну, щеночек. Мы на пути к тому, чтобы стать настоящими лучшими друзьями, — ухмыляется Антон. Он поддразнивает его, но собственное волнение скрыть не удается. Впрочем, его это совсем не смущает — ведь его слова заставляют Арсения опустить голову, сиять от какого-то тихого счастья и смотреть на Антона с неприкрытой нежностью. Это важный момент. Вашу мать. — Могу я спросить, что вызвало это внезапное доверие? — продолжает он, украдкой поглядывая на профиль Арсения. На губах Попова играет улыбка. Интересно, он всегда такой? — Осмелюсь предположить, что ты скучал по мне сегодня, когда думал, что я не приду? Антон улыбается еще шире, но собственные слова бьют по пульсу, и в горле необычно пересыхает. Впрочем, у него всё ещё похмелье. Важная деталь, на которую можно списать любую слабость. Арсений пожимает плечами, его улыбка слегка дергается, становясь мягче. — Мне нравится быть рядом с тобой, — объясняет он искренне, встречаясь взглядом с Антоном прямо на ходу. Прямолинейно. Просто говорит то, что чувствует, даже не моргнув глазом. Антон не может представить себя в такой ситуации. Он никогда не смог бы быть настолько открытым. И именно поэтому момент кажется еще более значимым. — Большинство людей так и делают, — Антон подмигивает с притворной бравадой, но его улыбка выходит странно мягкой, почти настоящей. Он легонько щелкает пальцем по боку Арсения, отчего тот вздрагивает и фыркает, пытаясь сдержать смех. У него очень приглушенный смех. Весь его смех звучит как шелест воздушных шариков, задевающих друг друга. — Ну что ж, Арсений Попов, — тихо говорит Антон. Его улыбка успокаивается, когда он наблюдает за парнем рядом с собой, чьи шаги гораздо быстрее и неуклюжее, чем у него самого. Их руки время от времени соприкасаются, и Антон замечает, как взгляд Арсения на мгновение опускается к точке контакта. Почти невероятно быстро, но Антон видит. Видит и не отстраняется. — Конечно. Впусти меня в свой мир. Арсений улыбается ему в ответ, качает головой, а затем позволяет себе тихонько рассмеяться. На фоне серого города, среди мусора и облезлых стен, его лицо сейчас сияет, словно маяк.