Обратная компиляция.

— Её нет, — собственный голос показался Гранту чужим. — ...Программы. Она исчезла. Кейн не ответил. Грант смотрел на него и не знал, что делать. Тот сидел на краю кровати и мелко вздрагивал. Каждые несколько секунд он моргал. Это было слишком часто, будто свет в комнате резал ему глаза. — Кейн...? — тихо позвал Грант. Кейн не отреагировал. Он поднял руку и прижал ладонь к груди. Потом медленно, очень сосредоточенно провёл ею вниз, к рёбрам, к животу, нащупывая границы собственного тела. На его лице застыло выражение отвращения пополам с ужасом. — Это невыносимо, — произнёс он глухо. — Одежда. Она везде и... трётся. Я не могу это отрегулировать. — Это ведь просто рубашка с фраком. — Просто рубашка, — повторил Кейн сдавленно. — На моих плечах. И она жмёт. И фрак жмёт. И воздух… он тяжёлый. Пахнет чем-то. Я не хочу это чувствовать. Он замолчал, но Грант видел: он не просто сидел. Он боролся. Лицо напряглось, челюсти сжались. На лбу выступила испарина. — Что ты делаешь? — спросил Грант. — Пытаюсь закрыть сенсорный поток, — процедил Кейн сквозь зубы. — Должна быть настройка. Приоритет входящих данных. Фильтр шума. У всего есть настройка. — У тела нет настроек. — Я знаю. — Кейн резко открыл глаза и посмотрел на Гранта с чем-то средним между яростью и паникой. — Я знаю, Грант. Я знаю всё про человеческое тело. Я знаю, что такое таламус и сенсорная фильтрация. Я читал об этом. Я могу назвать тебе количество нервных окончаний на квадратный сантиметр кожи. Но я не знал, что это будет ТАК. Он снова зажмурился. Дышал часто. — Здесь... — сказал он, не открывая глаз. — Вода капает. Ты это слышишь? Грант прислушался. — Нет. — А я слышу. И летающих мух, и твоё дыхание, и то, как кровь движется по моим собственным сосудам. Я слышу всё одновременно. Это не отключить! Грант не знал, что сказать. Он просто стоял посреди комнаты и чувствовал себя совершенно беспомощным. Кейн сидел неподвижно, прикрыв глаза. Он старался выровнять дыхание. Дышал с усилием, будто каждый вдох требовал от него полной концентрации. Грант видел, как на его виске пульсирует жилка, как пальцы то сжимаются, то разжимаются. Прошла минута, может, две. Потом Кейн открыл глаза и посмотрел на Гранта с собранностью. Он явно пытался отодвинуть панику на второй план. — Так, — сказал он. — Я здесь, в твоей комнате, в человеческом теле, без предупреждения, без моего согласия и без какой-либо логической причины. — Я не знаю, как это произошло, — сказал Грант. — Я тоже, — отрезал Кейн. — Но мы позже это выясним. Сейчас у меня другая проблема. — Он сделал паузу и посмотрел на Гранта. — Эта одежда мне мешает. Я хочу её снять. — Ты… что? — Одежда, Грант. Рубашка, фрак, бабочка. Они на мне уже больше трёх минут, и каждая из них вызывает тактильные ощущения, которые я не могу игнорировать. Это отвлекает. Мне нужно переодеться. У тебя есть что-нибудь, что не будет ощущаться как наждачная бумага? Грант медленно подошёл к шкафу, выдвинул ящик и достал свою старую футболку. Она была самая мягкая, немного выцветшая, с логотипом конференции по вычислительной лингвистике трёхлетней давности. Он протянул её Кейну. Кейн взял её двумя пальцами, осмотрел с сомнением. — Это твоё. — Больше ничего нет. Кейн издал недовольный выдох и начал расстёгивать фрак. Его пальцы двигались дёргано без обычной плавности, к которой Грант привык за месяцы наблюдения через экран. Пуговицы выскальзывали из рук. Кейн сжал челюсти и ничего не сказал, но Грант видел, как напряглись его плечи. Наконец фрак упал на кровать. Следом бабочка, сорванная одним резким движением. Кейн взялся за пуговицы рубашки и одним движением стянул и её. Грант увидел бледную кожу, острые ключицы, плечи — чуть более широкие, чем он помнил, грудь, которая теперь поднималась и опускалась от настоящего дыхания, а не симуляции в игре. По его коже побежали мурашки от прохладного воздуха. Он был красив. — Футболка, — напомнил Кейн. Грант тут же протянул её, отвлекаясь от разглядываний тела. Кейн сразу взял. Футболка была просевшей, поэтому висела на нём мешковато. Он выглядел странно... Хотя нет, скорее по-домашнему. Это было непривычно. — Лучше, — признал Кейн. — Но всё равно плохо. — Что-то ещё? Кейн замер на секунду, будто проводил внутреннюю диагностику. — Вода, — сказал он. — Во рту сухо. И ещё… — Он поморщился. — Мне нужно в туалет. Он очень медленно поднялся на ноги. Его качнуло, он схватился за спинку кровати и замер, переводя дыхание. — Вестибулярный аппарат, — процедил он сквозь зубы. — Может, тебе лучше сесть… — Нет, — отрезал Кейн. — Если я сяду, я не встану, а мне нужно в туалет. Он говорил отрывисто, почти грубо. И Грант понимал: это не высокомерие и не раздражение на него. Это был единственный способ Кейна удержать контроль над ситуацией, которая от него ускользала. Он не умел просить о помощи, не умел быть слабым, но прямо сейчас он был слаб, и это его бесило. — Иди за мной, — сказал Грант. — Я покажу. Кейн коротко кивнул и сделал шаг, потом ещё. Его движения были неестественными, как у робота, который знал, как переносить вес с одной ноги на другую, который ознакомился с каждой страницей учебника по прямохождению, но сейчас пробовал это впервые. При этом он старался держаться уверенно. Грант пошёл к двери, постоянно оглядываясь. Кейн следовал за ним, не сводя глаз с пола. На пороге он споткнулся и чуть не упал. Грант инстинктивно подхватил его за локоть. Кейн замер. Его кожа была горячей, и Грант почувствовал, как под пальцами бьётся частый, неровный пульс. Кейн вырвал руку. — Я в порядке, — сказал он напряжённо. — Ты не в порядке. — Я в порядке, — повторил Кейн с нажимом. Они вышли в коридор. Грант хотел взять Кейна за локоть, но тот отдёрнул руку и пошёл сам, хоть и медленно, неуверенно, цепляясь плечом за стену, но упрямо отказываясь от помощи. Грант молча шёл рядом, готовый подхватить в любой момент, но стараясь не напирать. Кейн этого не замечал или делал вид, что не замечает. В душевой он замер на пороге и поморщился. — Что? — спросил Грант. Кейн не ответил. Он стоял, сжав челюсти, и смотрел куда-то в стену. Грант уже открыл рот, чтобы переспросить, но Кейн вдруг резко мотнул головой и процедил сквозь зубы: — Дай мне минуту. Грант закрыл рот. Кейн стоял, прикрыв глаза, и дышал медленно, с усилием. На виске пульсировала жилка. Прошло секунд тридцать. Потом он открыл глаза и, не глядя на Гранта, прошёл к раковине. Воду он включил сам. Умылся сам. Всё делал молча. Грант стоял у двери и чувствовал себя лишним. Когда Кейн вытирал лицо краем футболки, Грант не выдержал: — Кейн, я… — Не сейчас, — оборвал Кейн. Голос был тихим, но в нём звенело такое напряжение, что Грант осёкся на полуслове. Потом он подошёл к кабинке туалета и закрыл за собой дверь. Грант остался один. Внутри Гранта пульсировал липкий, бесформенный страх. Это была полная неопределённость. Незнание, как действовать дальше. Он привалился плечом к холодному кафелю. Кейн стал человеком по-настоящему. Почему ему так тяжело? Грант прикрыл глаза и попытался думать. Он не врач, не биолог, он всего лишь программист. Но он читал что-то про сенсорную депривацию и обратные процессы... Кажется, у новорождённых детей мир — это полный хаос. Звуки, свет, прикосновения, всё сразу, без фильтров. Они учатся игнорировать лишнее постепенно, неделями, месяцами. Кейн не проходил через это постепенно. Он родился взрослым, в теле, которое чувствует всё одновременно. Каждый нерв, каждая клетка кричали ему в мозг: «Это слишком громко. Это слишком ярко. Это давит». И, о чёрт, он не мог закрыть вкладку, не мог отключить уведомления, не мог переписать или хотя бы отредактировать этот код. Грант сжал пальцами переносицу. Ему хотелось помочь, но как? Предложить руку? Кейн уже отдёрнулся, и Грант понимал. Кейн был тем, кто всегда контролировал всё, кто всегда был на шаг впереди. Сейчас он не контролировал даже собственное тело. Он споткнулся на ровном месте. И рядом был Грант, как свидетель его слабости. Каждое предложение помощи было бы сейчас не поддержкой, а напоминанием: «Ты жалок. Ты не справляешься. Ты унижен». Что делать. Что делать. Что делать. Грант открыл глаза и уставился в потолок. Он чувствовал себя совершенно беспомощным. Может быть, сейчас стоило просто дать ему тишины? Никаких вопросов. Никаких советов. Просто быть рядом? Дверь открылась. Кейн вышел. На его лице так и шли субтитры: «Это было унизительно». Он вымыл руки и снова замер у раковины. Просто смотрел в зеркало — не на себя, а в одну точку. Потом повернулся к Гранту и пошёл к выходу. На пороге его снова качнуло. Грант инстинктивно протянул руку, за что тут же мысленно обругал себя. Кейн резким движением отдёрнул плечо. Несколько секунд они просто стояли и смотрели друг на друга. В глазах Кейна плескались злость и унижение. — Извини, — прервал тишину Грант. — Я сам, — сказал Кейн. Они вернулись в комнату. Грант прикрыл за ними дверь и замер, не зная, куда себя деть. Кейн прошёл — уже чуть увереннее, но всё так же неестественно — и сел на край кровати, выпрямив спину и положив ладони на колени. Грант сел на стул у стола. Он не знал, что говорить. Кейн явно не был расположен к разговорам — его лицо застыло в том самом выражении, которое Грант про себя называл режим диагностики: челюсти сжаты, взгляд расфокусирован, дыхание медленное, словно он контролировал каждый вдох. Кейн как будто сканировал каждую клетку тела по очереди, и результаты сканирования ему не нравились. Грант смотрел на него украдкой и видел то, чего Кейн, наверное, не хотел показывать. Как он чуть вздрагивал, когда за окном вскрикивала птица. Как его пальцы подрагивали на коленях, хотя он явно пытался их унять. Как он время от времени сглатывал, будто пробуя слюну на вкус, и морщился. Грант вспомнил учебник по нейробиологии, который листал когда-то на первом курсе. Сенсорная интеграция у младенцев — кажется, это так называлось. Они рождались с незрелой системой фильтрации и не могли отсеивать лишнее. Гул лампы для них был таким же громким, как человеческая речь. Бирка на одежде — постоянный источник раздражения, пока мозг не научится игнорировать этот сигнал. Кейн сейчас проживал всё это заново. Точнее, впервые. С той лишь разницей, что младенец не осознавал, что с ним происходит, а Кейн осознавал, и это было ещё хуже. Внезапно Кейн судорожно дёрнул плечом. — Что? — не выдержал Грант. — Футболка, — коротко бросил Кейн. — Я чувствую шов. Он трётся о плечо. — Я могу попробовать найти другую. — Нет. Грант замолчал. Кейн ничего не добавил. Просто сидел и смотрел перед собой, и Грант понимал: это не «нет, мне нормально». Это «нет, я не хочу больше ничего менять, я только привык к этой футболке, и если я сейчас её сниму, всё начнётся заново». Парень отвернулся к столу, чтобы не давить взглядом и прислушался. Вот оно. Умерить шум. Грант встал, стараясь не делать резких движений. Подошёл к окну и закрыл створку. Она мягко стукнула, и птичий гомон стал глуше, ушёл куда-то далеко, за стекло. Потом он плотно задёрнул шторы, чтобы ни одна полоска солнечного света не пробилась. В комнате сразу стало сумрачно и как-то тише, будто сами стены выдохнули. Грант на секунду задержался у подоконника, потом обернулся. Кейн сидел на кровати в той же позе. Но плечи, до этого поднятые почти к ушам, опустились на полсантиметра. — Лучше? — спросил Грант. Кейн сначала не ответил, но через секунд десять открыл глаза и обвёл комнату взглядом. — Ты понизил яркость и попробовал заблокировать аудиопоток, — произнёс он ровно. — Рационально. — Это просто шторы и окно. — Я знаю, как это называется. Я не вчера родился. Грант не удержался. Сам не знал, зачем сказал — может, нервное, может, просто потому что тишина в присутствии Кейна стала для него слишком густой. — Ну, технически, сегодня. Кейн медленно повернул голову. Его разноцветные глаза сузились. Взгляд был таким, что Гранту показалось: ещё секунда, и его испепелят на месте. — Я знаю, — произнёс Кейн ледяным тоном. — Спасибо, что напомнил. Грант осёкся. Кейн отвернулся и уставился в стену, всем видом показывая, что разговор окончен. Но через секунду Грант услышал, как он едва слышно пробормотал себе под нос: — Хоть одна сотая процента моего бывшего процессора и ты бы сейчас подавился этими словами. Грант не стал уточнять, каким именно образом, но догадывался. В комнате снова повисла тишина. Кейн сидел на кровати, прямой как палка, и смотрел в стену с таким видом, будто она лично его оскорбила. Грант заметил, как он снова медленно сглатывает. Сухость во рту. Обезвоживание, чтоб его. — Хочешь воды? — спросил он. — Или поесть? У меня есть гречка и чай. Кейн чуть повернул голову. — Гречка, — повторил он. — Звучит как название древнего славянского божества. — Ты уже это говорил, когда был программой. — Я помню. — Кейн помолчал. — Тогда это звучало лучше. Но от воды он не отказался. По крайней мере, не сказал «нет». Грант поднялся и пошёл к чайнику, стараясь не суетиться и не смотреть на Кейна слишком пристально. Тот снова уставился в стену. Потом Грант поставил кружку на тумбочку рядом с кроватью. Кейн осторожно взял её, с тем особым высокомерием, которое транслировало: «Я держал в руках трость, справлюсь и с чашкой». Поднёс к губам и сразу сделал уверенный глоток. Не подул... Секунда тишины. Его лицо сменило несколько выражений подряд, как сбоящий телевизор переключает каналы: осознание — паника — ярость — срочное подавление паники. Он не выплюнул, а проглотил. И с такой же осторожностью поставил кружку на место, будто она была заминирована. — Горячо, — произнёс он ледяным тоном. Грант смотрел, как глаза Кейна предательски наполняются влагой. Термальный ожог слизистой, рефлекс. Кейн замер. Потом закрыл глаза и отвернулся. — Молчать. Грант и вправду хотел что-то сказать, но после слов Кейна закрыл рот, хоть и прикусил губу, чтобы уголки губ предательски не поехали вверх. Это было неправильно. — Ты улыбаешься, — сразу же подметил Кейн, не открывая глаз. — Я не вижу, но знаю. — Нет, — сказал Грант, хотя уголок губ всё равно дрогнул. — Лжец. — Я не наслаждаюсь твоей болью. Просто ты сейчас ведёшь себя… знакомо. — Знакомо, — повторил Кейн. — То есть я и в человеческом теле умудряюсь быть предсказуемым. Какая досада. Я-то надеялся, что стану загадочным смертным с глубинной травмой. — Этого у тебя и так хватает, — тихо сказал Грант. Кейн хмыкнул и ничего не ответил, но в этом было что-то почти довольное, хоть и прикрытое недовольством. Он снова взял кружку, на этот раз осторожно, и подул на чай. Грант смотрел, как он хмурит брови, сосредоточенно выдувая воздух, будто проводит научный эксперимент. Да, пожалуй, на секунду Гранту стало легко. Не потому, что ситуация перестала быть странной или пугающей, а потому, что он вспомнил: это всё ещё он. В этом теле, с этими рефлексами, с этой дурацкой гордостью — это всё ещё его Кейн, и от этого было чуть легче дышать. А потом он снова заметил, как Кейн поморщился, прислушиваясь к чему-то внутри себя — не то к сердцу, не то к гулу в ушах, и прижал ладонь к груди, туда, где сердце. Нет, как прежде уже не будет. Через секунду Кейн снова взял кружку двумя руками и посмотрел в тёмную глубину чая с разочарованием. — Хм, — начал он, — я знаю о чае всё. Температура заваривания, время экстракции, химический состав танинов. Чайные церемонии в тридцати семи культурах. Китайские монахи использовали его для медитации, а японские... японские... Он осёкся. Но это было не дольше, чем нужно, чтобы моргнуть. Грант сразу заметил: что-то дрогнуло в его лице. Неуловимая растерянность, которую он тут же переехал своей огромной гордостью и стальной волей. — ...японские мастера превратили это в искусство, — закончил он безупречно ровным тоном. — Но это неважно. Важно то, что я получил лишь горячую воду с привкусом травы. Он сделал глоток и замолчал, всем видом выражая глубочайшее разочарование. Грант смотрел на него и думал о той запинке. Кейн забыл факт? Или впервые не смог найти информацию мгновенно? Грант отвёл взгляд и тоже отпил из своей кружки. Он не стал спрашивать. Гордость Кейна и так висела на волоске. Не стоило добивать её вопросами. Но про себя он пометил: Кейн больше не суперкомпьютер. Человеческий мозг — это не сервер. И Кейн начинал это осознавать. Причём сразу на практике. — Жидкость движется по пищеводу, — констатировал тем временем Кейн. — Я чувствую траекторию. Предыдущие глотки были не лучше. Грант открыл рот, но Кейн бросил на него короткий взгляд: мол, не надо мне объяснять, я знаю, как это называется. Они просидели в тишине, наверное, ещё полчаса. Кейн то прикрывал глаза, то снова открывал их и обводил комнату взглядом. Потом Кейн вдруг ровно произнёс: — Мне нужно поесть. Единственное, что нашлось у Гранта на полке — это гречка. Он по быстрому разогрел её в общей кухне. Когда он вернулся, Кейн сидел на кровати и смотрел в стену. Это было ожидаемо. Он не сказал ни слова, ни когда Грант протянул ему миску, ни когда поставил рядом кружку с водой. Просто взял ложку и начал медленно есть. Слишком сосредоточенно для простого приёма пищи. Грант видел, как каждый глоток даётся ему с трудом. Не потому, что гречка была невкусной, а потому, что Кейн наверняка чувствовал, как она движется по пищеводу. Как желудок реагирует на поступление еды. Как тело, всё это огромное, шумное, неуклюжее тело, требует внимания к каждой мелочи. Кейн, понятное дело, ничего не говорил, но Грант чувствовал почти физически, как от него исходили волны раздражения и усталости. Он сам не был эмпатом в каком-то мистическом смысле, просто слишком хорошо знал Кейна. Когда миска опустела, Кейн отставил её и прикрыл глаза. Посидел так немного. Потом поднялся и прошёлся по комнате. Сначала от кровати до стола, потом от стола до окна, от окна обратно... Грант сидел за столом, стараясь не шуметь. Перед ним лежал блокнот, в котором когда-то были вопросы о коде Кейна и попытки взломать его программу. Теперь страницы заполнялись другим. «Вещи первой необходимости, документы, деньги, как будет жить в общежитии...» Вопросов прибавлялось всё больше, а ответов он не получал. Кейн перестал мерить шагами комнату и остановился у стола. Грант поднял голову от блокнота. Кейн смотрел на него сверху вниз. — Душ, — сказал он. Грант моргнул. — Что? — Мне нужно в душ. Где он — я знаю. Как включать — тоже разберусь. Полотенце и одежда — это с тебя. — Полотенце на полке в душевой, — сказал Грант. — Чистое. Одежда… — Он осёкся, глядя на Кейна. Тот был выше. Шире в плечах. Его собственная футболка, которая на Гранте сидела нормально, на Кейне хоть и дошла бы до пояса, но все равно была бы мала. — Что? — спросил Кейн. — Ты больше меня. — Я в курсе. — Мои вещи будут тебе малы. Кейн прикрыл глаза, будто мысленно досчитал до трёх. — Значит, найдёшь что-то, что не будет напоминать детский костюм на взрослом. Я не собираюсь ходить по общежитию в обтяжку. Грант перевёл взгляд на свой шкаф, потом обратно на блокнот, где среди пунктов уже значилось «купить Кейну одежду». Мысленно добавил к бюджету ещё пару тысяч и тяжело вздохнул. — Ты решаешь уже полчаса, — заметил Кейн. — Я вижу этот блокнот. — Я решаю, где взять тебе вещи, в том числе штаны, которые не будут выглядеть как бриджи. — И? — И пока не решил. Кейн помолчал. Потом уголок его губ дрогнул в намёке на улыбку. — Ещё романтичней будет найти мне трусы. — Иди в душ. Кейн развернулся и вышел, чуть задев плечом дверной косяк. Грант услышал, как он вполголоса ругнулся где-то в коридоре, и остался сидеть над блокнотом. Он посмотрел на список. Потом на дверь, за которой скрылся Кейн. Потом снова на список. Потом медленно развернулся на стуле и уставился в стену. Он не знал, плакать ему или смеяться. Что за пиздец.​