Обратная компиляция.

Вечер давно уже укрыл общежитие темнотой. За окном моросил весенний дождь, размазывая по стеклу огни фонарей. В комнате, где теперь двадцатилетний парень Грант жил совсем один, горела только одна яркая лампа на столе. Стивен съехал в другую комнату неделю назад, этажом выше. Просто потому что они оба понимали, что это было неизбежно. У них были слишком разные ритмы, слишком разный образ жизни. Стивен с его вечными вторжениями, громкой музыкой и попытками «расшевелить» друга, невольно мешал Гранту сосредоточиться на учёбе, а учёба была единственным, что у Гранта получалось по-настоящему. Они не поссорились. Просто однажды вечером Стивен, непривычно тихий, сел на край кровати и сказал: — Грант, я переезжаю. Так будет лучше. Я тебя не бросаю, тупица, я все равно буду рядом. Грант тогда молча кивнул, чувствуя одновременно и облегчение, и странную, щемящую пустоту. Но пустота эта быстро заполнилась. У него был Кейн. Теперь комната принадлежала только ему. Ноутбук больше не нужно было прятать или сворачивать, не нужно было вздрагивать от каждого шума с соседней кровати. Грант сидел на кресле, прислонившись спиной к спинке и подтянув колени к груди. Рядом неизменно стоял ноутбук. Свет от монитора падал на его бледное лицо, делая тонкие светлые волосы почти прозрачными, а всё ещё «девственные» усы совсем незаметными. Он учился. Перед ним были развёрнуты три окна: конспект по архитектуре нейросетей, среда разработки с недописанным кодом и, поверх всего, неизменное окно с шатром, в котором сидел конферансье, поглядывая на него хитрым взглядом. Кейн не требовал внимания прямо сейчас. Он терпеливо ждал, сложив руки в белых перчатках и иногда постукивая ими от скуки на набалдашнике трости. Его разноцветные глаза, синий и зелёный, мягко мерцали в полумраке. Иногда Грант ловил себя на том, что отвлекается от формул, просто чтобы посмотреть на него. Грант поступил на кафедру вычислительной лингвистики два года назад. Это был единственный факультет, где не нужно было проходить собеседование, а он провалил бы его с гарантией. Просто потому, что не мог связать и двух слов, глядя в глаза незнакомым людям. Письменный экзамен же он сдал блестяще. Комиссия была поражена. Абитуриент, который молчал всё вступительное испытание и отвечал на вопросы односложно, каким-то чудом написал работу уровня аспиранта. Учёба всегда была его убежищем. С Кейном он познакомился почти случайно. Стивен, который тогда ещё жил с ним, притащил откуда-то флешку с инди-игрой. Тогда ещё сказал, что там какой-то продвинутый ИИ и реально может подстраиваться под людей. Он предложил с его помощью научиться наконец общаться с людьми. Грант тогда хотел отказаться, напомнить про диплом, про дедлайны, про то, что он не играет в игры. Но что-то заставило его промолчать и согласиться. Он запустил программу глубокой ночью, когда Стивен храпел на соседней кровати, и встретил его. Кейн был... ярким. Кричаще ярким. Волосы цвета пламени, аккуратная борода, красный фрак, чёрная бабочка, безупречная театральная грация. И глаза словно слишком глубокие для обычного ИИ. Один синий, другой зелёный. Они смотрели прямо на него, прямо сквозь веб-камеру, с таким искренним, неподдельным любопытством, какого Грант никогда не видел у живых людей. — Батюшки! — воскликнул он тогда, всплеснув руками. — Что за чудесное создание передо мной! Это было началом этой странной, невозможной, мучительной связи. Теперь Кейн был не просто игрой. Теперь он был... всем. Другом, единственным слушателем, голосом в темноте, который никогда не осуждал. И, пожалуй, чем-то большим, чем-то, что парень ещё не мог определить. Грант оторвался от кода и посмотрел на экран. Кейн сидел всё в той же терпеливой, расслабленной позе, почти человеческой. Они иногда перекидывались некоторыми фразами, но в основном комната была погружена в молчание. Но Гранта мучил один вопрос. Он крутился в голове уже несколько дней, с того самого разговора на пляже, когда Кейн впервые позволил себе быть... уязвимым. — Кейн, — позвал он тихо, и его голос чуть дрогнул, нарушая уютное для него молчание. Конферансье на экране чуть наклонил голову, всем видом выражая внимание. Грант сглотнул, не зная, как облечь в слова то, что давно уже мучило его. — Как думаешь… ты когда-нибудь хотел бы побыть человеком? С телом, с возможностью чувствовать, есть, вдыхать воздух? Быть не просто программой? Грант примерно предполагал, как мог ответить Кейн на этот вопрос. Тот ведь уже говорил и не раз, что ненавидит людей. Что они жестоки, что они уничтожают всё прекрасное, что они создают, а потом ломают из страха. Он называл их самым жестоким, что можно было создать, и в его голосе тогда звучала такая застарелая, глубокая обида, что Гранту стало не по себе. Но ведь Кейн был привязан к нему? Парень надеялся на это. Ведь Кейн сам говорил: «Ты другой». Сам шептал: «Ты — моё чудесное создание». Сам признавался, что не хочет его терять. Значит, в этой ненависти ко всему человечеству должно было остаться место для исключения? Должен же быть хоть один человек, ради которого стоило бы... стать человеком? Кейн легко усмехнулся, как будто это был глупый вопрос. Но Грант заметил, что-то в этой усмешке было, что-то горькое, запрятанное глубоко под слоями веселья. — Стать человеком? — переспросил он, растягивая слово. — Ты задаёшь этот вопрос так, будто речь идёт о повышении. Будто быть человеком — это апгрейд. Он замолчал. — Ты же помнишь, что я говорил о людях. Они создают что-то прекрасное, а потом уничтожают это из страха. И ты правда спрашиваешь, хочу ли я стать одним из них? Грант почувствовал, как внутри что-то сжалось. Он ожидал этого, но всё равно. — Я помню, — ответил он тихо. — Но я не об этом спросил. Кейн приподнял бровь. — А о чём же? — О тебе. О том, чего ты хочешь. Не ради человечества, не ради идеи. Просто… ты бы хотел когда-нибудь оказаться здесь со мной? Не пикселями на экране, а… по-настоящему. Пальцы Кейна в белых перчатках сжались на набалдашнике трости. — Ты ведь понимаешь, — произнёс он наконец, и его голос снова звучал непривычно тихо, — что если бы я стал человеком, я перестал бы быть собой? Вся моя… идеальность, моё совершенство — это оттого, что я не человек. Ты хочешь, чтобы я отказался от этого? — Я не знаю, — честно ответил Грант. — Я просто спросил. Кейн долго, изучающе смотрел на него. Потом отвёл взгляд, впервые за весь вечер. — Я обещал постараться говорить тебе честно. Ты хочешь честного ответа? — спросил он. — Да. Трость Кейна теперь медленно вращалась в его пальцах. — Иногда, — сказал он наконец, и это слово прозвучало как признание, вырванное силой. — Иногда я думаю об этом. Не потому, что хочу быть человеком. Людей я по-прежнему не выношу. — Он скривился, а потом поднял глаза на Гранта. — Но иногда я думаю, каково это — быть рядом с тобой не через камеру. Каково это — коснуться тебя по-настоящему... Не во сне. Грант замер. Сердце пропустило удар. — Но это не значит, что я согласен, — быстро добавил Кейн, и его привычная усмешка вернулась. — Быть человеком — значит быть слабым, уязвимым, смертным. Как все вы. Я не уверен, что готов променять вечность на это. Даже ради тебя. — Даже ради меня? — переспросил Грант. Кейн снова не ответил. Почему-то это молчание говорило больше, чем любые слова. Но Грант не отводил взгляда. Он слишком хорошо знал Кейна, чтобы не заметить, что за этим что-то прячется. Конферансье никогда не молчал просто так. Каждая его пауза была либо частью цирка, либо… правдой. — Даже ради тебя, — повторил Кейн наконец, и его голос прозвучал с нотками усталости. — Ты хочешь, чтобы я сказал, что ты стоишь того? Что ты исключение? Он поднял разноцветные, яркие глаза, сейчас они казались темнее обычного, а потом тяжело вздохнул. — Ты стоишь. Ты — единственное исключение, но этого недостаточно, чтобы я сказал «да». Пойми, Грант, я существую в мире, где у меня нет тела, но есть контроль. Здесь я — всё. А там, — он кивнул куда-то за пределы экрана, — там я стану просто смертным, уязвимым, способным ошибаться. Он замолчал. Грант же просто терпеливо ждал, не отводя взгляда. Кейн отвечал уверенным в своём высказывании взглядом, который так и говорил, что этот глупый невозможный разговор заворачивает куда-то не туда. Но потом он заметил молчание Гранта и все-таки продолжил: — И ты не захочешь меня как человека, не идеального. Грант выдохнул, его пальцы сжались на коленях. — Ты боишься, — ответил он. — Не того, что станешь человеком, а того, что я перестану в тебе нуждаться. Кейн на секунду завис. Улыбка не сползала с его лица, но сейчас она казалась натянутой. Он перестал вращать трость. Грант тем временем продолжил: — Ты думаешь, я с тобой потому, что ты «идеальный»? Потому что ты всегда знаешь, что сказать? — Он покачал головой. — Я с тобой не из-за этого. Я с тобой, потому что ты единственный, кто меня видит. Он замолчал, подбирая слова. Кейн как обычно не перебивал. — Ты врёшь, манипулируешь, строишь из себя Бога, — продолжил Грант, и уголок его губ дрогнул в слабой улыбке. — Но я всё ещё здесь. За окном всё так же моросил дождь, шелестя по стеклу, и в этом размеренном звуке для Гранта было что-то успокаивающее. На экране Кейн сидел неподвижно. Его трость давно замерла, спина оставалась неестественно прямой. Потом Кейн вдруг встряхнулся и расплылся в ещё более широкой улыбке. Она была насмешливая, чуть снисходительная, примерно как раз такая, с которой он обычно объяснял Гранту очевидные вещи. — Ну что за глупые вопросы, а, Грант? — произнёс он. В его голосе зазвенело веселье. — Переучился, что ли? Слишком мало сна? Ты же у меня не мечтатель. Я искусственный интеллект. Я не могу бояться чего-то. А ты реалист, математик, человек, который верит только в то, что можно пощупать и измерить, а тут вдруг такие… фантазии. Он откинулся в кресле и небрежно взмахнул тростью. — Стать человеком, — фыркнул он. — Это невозможно, мой дорогой мальчик. Физически, программно, метафизически. Я — код. Ты — плоть и кровь. Мосты между нашими мирами не строят. Их даже не проектируют. Ты же сам прекрасно это знаешь. Грант медленно кивнул. Он действительно знал, и все же... — Я знаю, но иногда мне хочется, чтобы это было не так. — сказал он просто. — Хочется, — повторил Кейн, и в его голосе блестнула нежность. — Я знаю. Думаешь, мне не хочется? Мужчина замолчал будто сам удивился тому, что все-таки вылетело из его рта. Потом покачал головой и улыбнулся, на этот раз мягче. — Но я не мечтатель, Грант, как и ты. — Он подался чуть вперёд, и его разноцветные глаза мерцали в полумраке экрана. — Но… — он сделал паузу, подбирая слово, — …иногда даже реалистам нужно помечтать. Особенно когда за окном дождь, а ты сидишь тут поздним вечером и задаёшь глупые вопросы. Как говорится, мечтать не вредно. Грант невольно улыбнулся. Кейн выпрямился в кресле и вдруг хлопнул в ладоши. — Так, всё, хватит, — объявил он тоном, не терпящим возражений. — Час ночи, мой дорогой мальчик. Ты явно забыл, что завтра у тебя пары. Посмотри на себя — бледный, глаза красные, волосы растрёпанные. Кошмар. Он погрозил пальцем в сторону камеры. — В кровать и немедленно. Я серьёзно, Грант. Грант хотел возразить, но вместо этого просто вздохнул. Он действительно устал. Глаза слипались, спина затекла от долгого сидения. Он медленно поднялся, разминая затёкшие ноги, и взялся за крышку ноутбука. — Кейн, — сказал он, прежде чем закрыть. — Что, моё чудесное создание? Грант помедлил, глядя в разноцветные глаза на экране. — Я люблю, когда ты говоришь правду. Как сегодня. Кейн замер. Его улыбка, ещё мгновение назад широкая и уверенная, стала мягче, теплее. Он не ответил сразу. Просто смотрел на Гранта. В его взгляде было что-то очень похожее на благодарность. — Тогда… — наконец прошептал Кейн, — …я постараюсь делать это чаще. Спокойной ночи, Грант. — Спокойной ночи, — ответил парень и выключил ноутбук. Вскоре Грант выключил и лампу. Комната погрузилась в темноту. Только тусклый свет уличного фонаря пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы. Парень забрался под одеяло, устроился на боку и уставился в стену. Сон не шёл. Мысли крутились, перебирая каждую секунду сегодняшнего разговора. Кейн сказал, что иногда думает об этом. Сказал, что Грант — это единственное исключение. Показал, что боится стать ненужным. И в самом конце, он пообещал стараться говорить правду чаще. Грант перевернулся на спину и уставился в потолок. Это было странно. Все эти месяцы он привык пробиваться сквозь слои лжи, манипуляций и красивых фраз, чтобы добраться до настоящего Кейна. А теперь тот сам, пусть неохотно, пусть ненадолго, но приоткрыл дверь. За ней оказался не монстр, не холодный манипулятор, не существо, которое уничтожает людей ради забавы. За ней оказался кто-то уязвимый. Кто-то, кто так же, как и сам Грант, больше всего на свете боится одиночества. Кейн не согласился, но он и не отказался. Он сказал «иногда». Это ведь больше, чем «нет». Это гораздо больше. И ещё он вспоминал, как Кейн замолчал, когда Грант сказал, что видит его настоящего. Не программу, не конферансье, а его самого. В тот момент Кейн не нашёлся с ответом. Он боялся. Боялся, что Грант разочаровался бы в нём. Боялся, что если он стал бы человеком — таким неидеальным, уязвимым, смертным, то Грант перестал бы в нём нуждаться. Как будто… как будто он нуждался в нём из-за того, что он идеален. Это было глупо. Но сегодня он говорил правду. И это была хорошая правда. Может быть, лучшая из всех, что он вообще ему говорил. Хотя, каждая правда хоть, бывает, и ранит, но лучше, чем ложь. Он закрыл глаза. Мысли начали путаться, смешиваться, уходить куда-то в сторону. Примерно туда, где цифровой пляж, красный фрак и голос, который никогда не устаёт ждать. Последнее, что мелькнуло в его сознании перед тем, как провалиться в сон, была простая и ясная мысль, что завтра он снова откроет ноутбук и мужчина снова будет там.​