Щель.

      Воспоминания довольно часто могут сводить с ума своим интересным свойством появляться именно тогда, когда об этом никто не просил. Во рту ощущался привкус железа, смесь рвоты и, боже помилуй, словно кошки излиться мочой вздумали. Лёша помнит некоторые вещи, что ощутимо повлияли на его общую психологическую структуру. Какие они? Всё до глупости просто: избиения. Как уточнялось ранее, он познакомился с Сашей ещё в далеком детстве. И с брюнетом мог легко делать всё, что только взбредёт в голову. Хоть одноклассников избивать и деньги отбирать, хоть в преподавателей бросаться оскорбительными нецензурными репликами. Другой крайностью становились те дни, когда лучший друг уходил на больничный или куда-то уезжал вместе с родными. Временами это были не просто дни, а целые недели. В одиночку постоять за себя никогда толком не получалось. Если в компании друга он спокойно затягивался сигаретой в уже пятом классе, то без него, наоборот, был брошен в этот же самый кафель, ведь: «такому жиробасу курить опасно, иначе может лопнуть». Сейчас даже удивительно от самого того факта, что в детстве синеволоска был пухлым, особенно прослеживая то, как сильно на данный момент торчат ключицы или тазовые костяшки. Но, собственно, да. За лишний вес Лёшка получал всегда. И попрыгать нужно было, дабы показать, как же смешно двигается жир, и ежедневные обзывательства, манипуляции, давление. Скот, жировая складка, свинота. Отдаваться в воспоминания о тех временах нет ни времени, ни желания. Только телефон взял, увидел в нём уведомление от, кажется, Вани. Так мило. Пожелание доброго утра.       Стоять. Ничего не мило. Чё это он вовсе написать-то решил? Ну и хер с ним, наверное. В ответ только, сугубо из уважения к дружеским связям, отправил идентичное пожелание. Синие волосы растрепались за ночь и легли на подушку пятном своеобразного цвета, и зачем, думается, решил покраситься? Если в итоге этим лишь испортил качество своих родных и излюбленных локонов. Как говорится, пусть лучше выпадет сотый волос на голове, чем прямая кишка. Странное сравнение, но, увы и ах, сам Лёша у нас не менее странный человек. Он лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок, будто там могла появиться подсказка, такая необходимо важная сейчас: идти сегодня или нет. Встреча, друг.. или как его вовсе стоило бы называть? Сомнительные мысли.       Он не хотел его видеть, слышать, дышать с Ваней одним воздухом. И хотел. Это было самое раздражающее, очередные американские горки у настроения.       Анфимов медленно сел на край кровати. Пол под ногами оказался холодным, ведь под одеялом намного более тепло, нежели вот так. В зеркале шкафа отразился худой силуэт с россыпью проколов. Почему-то именно после не самых приятных снов появляются идентичные, не столь вдохновляющие мысли. Второй подбородок начал смущать пуще прежнего, акне в зоне плеч… Да всё выводит из себя ужасно. Он провёл ладонью по волосам, хоть что-то спасает больше. Синий цвет успокаивал в какой-то степени, металл на лице мог дисциплинировать и позволять окунуться в те воспоминания, когда мучился не от бушующих эмоций, а от проблемного заживления, ну, проколы мигрировали, приходилось снова и снова прокалывать, обезболивающими закидываться. Возвращаясь к основной тематике сегодняшнего утра, можно прийти к выводу, что, однозначно, всё было более-менее нормально, а вот мысли, с наибольшей вероятностью, нет.       В ванной пахло мятной пастой и средством для умывания полости рта, никому ведь не нужен герпес на дёснах. Лёшка включил холодную воду и долго смотрел, как она стекает по раковине. Потом умылся. Конечно же, тщательно, почти ритуально, словно смывал не сон, а сомнения в виде привычной опухлости в зоне лица. Пена скользнула по щекам, обошла проколы, и он аккуратно промокнул лицо испорченным жизнью полотенцем, не растирая. Почему же испорченное? Да потому что им пользовались абсолютно все: Сашка, Пашка, Ваня и, о господи, задницу тоже кто-нибудь да вытирал.       Алексей достал физраствор и ватные палочки. Септум обработал осторожно, без резких движений. Лёгкое покалывание, знакомое, почти родное. Щёки тыкал внимательнее, там кожа иногда капризничала. Антибровь.. вот тут намного сложнее, аж задержал дыхание, аккуратно убирая засохшие следы лимфы, даже сматериться под нос умудрился пару-тройку раз. Язык — совсем отдельная история, поскольку на него парнишка забивал огромный и жирный хер. В этих действиях было что-то успокаивающее, ну, в форме эдакого контроля над ситуацией, и, к удивлению, если в обработке присутствовала конкретика, то в предстоящей встрече этого спокойствия нет совсем. Встал под душ, тёплая вода стекала по плечам, смывала остатки сонливости и немного тревоги. В голове прокручивались фразы, возможные интонации, взгляды. Почему рядом с Иваном Самойловым всё внутри становится неровным? И губы всё ещё вспоминают тот поцелуй, шёпот на ухо. И, ё-моё, сны некоторого неприличного характера пару недель назад, о которых, наверное, Лёша расскажет чуточку позже. После душа кожа стала чувствительной, чистой и, самое главное, побритой. Подмышки, руки, ноги и.. пятая точка. Ну да, тревожники тревожны по всем аспектам, потому.. почему бы и не бриться каждый день? Так ведь удобнее, сразу готов ко всем возможным ситуациям.       В плане одежды сегодня выбрал чёрную свободную футболку, поверх натянул рубашку, чуть оверсайз, такого же чёрного оттенка. Немного неподходящие ко всему образу брюки, да, снова ЧЁРНОГО цвета. Чёрный, чёрный, чёрный. Перед выходом синеволоска ещё раз посмотрел в зеркало, старался выглядеть собранным, уверенным и, надоело уже повторяться, привлекательным, что-ли? Возможно. А вот внутри всё ещё нет ни уверенности, ни собранности. Под конец уже взял телефон, ключи и, прежде чем передумать, вышел из квартиры.

***

      Ваня своим привычкам изменять не привык, если утро начиналось не с сигареты, то, значит, оно не имеет ровным счётом никакого смысла в своей природе. Затягивался медленно, получая настоящее наслаждение от каждого вдоха и выдоха. То ощущение, во время которого голова приятно кружится, в горле остаётся осадок и слегка першит. Быстрый метаболизм считается неким раем? С этим черныш готов напрямую поспорить, особенно если в уборную тянет каждую неудобную минуту. С утра, разумеется, тоже. Есть такая интересная фраза, что звучит примерно таким образом: никотин говно толкает. Грубо, конечно, но неоспоримо верно. После каждой белой полосы идёт логичная чёрная, и так по длительному кругу. Наслаждаясь сигаретой от начала до конца, стоит осознавать, что потом не будет ничего особо привлекательного. Сам фильтр стал потушен весьма интригующим образом. Тыльная сторона ладони. Резкая волна боли, приносящая неимоверное душевное спокойствие, с которым не смогло бы сравниться ничто другое. Мазохизм является удобным инструментом, из раза в раз спасающим от тех размышлений, что принесли бы далеко не наслаждение духовное, а истинное разочарование. В себе, родителях, брате, окружающем мире как таковом.       Самойлов постоял там дольше, чем собирался. На балконе, понятное дело. Почему? Потому что боялся возвращаться в совсем иную реальность, здесь намного спокойнее, особенно с пачкой в кармане. Он облокотился на перила, смотрел вниз, на редкие машины и людей, и пытался выровнять дыхание. Сердце билось быстро, но не болезненно. Больше взволнованно, как перед прыжком в воду. Странные сравнения, но себя Ваня считает не менее странным человеком. Люди спешили на работу, учёбу, какие-то личные внезапные дела. Вернулся в комнату, прикрыл за собой балконную дверь и на секунду прислонился к стеклу лбом. Осталась пара часов. Всё будет через какие-то жалкие сто с лишним минут. Эта мысль одновременно успокаивала и пугала: в светлое время дня сложнее прятаться с эмоциональной точки зрения, сложнее скрывать те или иные физические изъяны. Днём видно всё, в особенности неловкость и кожу.       Прошёл к зеркалу почти рефлекторно, на подкорке самого подсознания. Как неосознанное желание быть лучше, красивее, идеальнее.       Чёрные волосы теперь спадали до плеч. Густые, чуть волнистые, в хорошем смысле слова мягко очерчивали лицо. Ванька пропустил их сквозь пальцы, аккуратно расчёсывая, расправляя. Коричневые глаза казались темнее обычного… Мерещились расширенные зрачки, которые выдавали напряжение. Веснушки рассыпались по переносице и щекам, как будто кто-то нарочно решился откуда-то свыше дать ему подобный смущающий изъян. Ненавидел он веснушки эти. Что за наказание такое, боже? Смотрел на себя долго и внимательно. В груди было странное ощущение, что-то между смесью нежности к самому себе и почти болезненного желания выглядеть лучше, чем есть. Хотелось быть снова же увереннее, выше, смелее. Хотелось, чтобы Лёша увидел не тревожного девятнадцатилетнего неформала, а кого-то цельного. Надёжного.       Лёша… Одно имя — и внутри что-то мягко сжимается. Для Ивана это было не просто увлечение. Не просто симпатия, которую можно стряхнуть, как лишний фантик в горе фантиков. Лёша стал для него образом спасения — якорем, спасательным кругом, который не даёт утонуть. В мыслях брюнет часто наделял его почти невозможной идеальностью: забавный, понимающий, сильный. Тот, кто сможет выдержать абсолютно всё, что только решит предоставить матушка земля. Одно лишь жаль, что никогда не станет это обоюдным. И от этого больно со всех сторон. Нечто мучительное, сводящее с ума. Хочется резать себя снова и снова, думать снова и снова, размышлять тихими ночами. Иногда он понимал, что эта гиперфиксация пугающе сильна, что он будто держится за синеволоску, как за свет в конце длинного коридора, но отпустить этот свет он не мог.       Подошёл к стулу с одеждой. Провёл ладонью по ткани рубашки. Надел её, застегнул пуговицы медленно, сосредоточенно. Всё никак не мог освободиться от мыслительных процессов, ё-моё. Тёмный цвет подчёркивал глаза, делал их теплее. Рукава доставали примерно до запястий, крепко застёгнуты на пуговицы.       Запястья. Взгляд задержался. Длинные, глубокие розоватые линии, заметные, но не исчезнувшие полностью никогда. На своё тело в этом плане смотреть было тошно: руки, ноги, некрупная зона порезов на ключицах. Следы времени, когда всё вокруг казалось невыносимым и требовало выхода наружу. Чего уж врать? Сейчас малое измениться могло. Тогда он был другим.. более резким к себе, ругал за каждый малый проступок. Сейчас, спустя пару лет, эти шрамы не вызывали прежнего стыда и неловкости, нравились скорее. Это можно назвать своеобразным искусством.       В ванной снова почистил зубы, так тщательно, дольше обычного. Да, купил мятную пасту вместо клубничной, теперь страдает от того, что вкус холодил язык, щёки, нёбо. Ему хотелось быть свежим, аккуратным, безупречным в мелочах. Черныш наклонился к раковине, сполоснул лицо прохладной водой. Сердце всё ещё билось быстрее нормы, но это было приятное ускорение, а не резкая тахикардия без почвы. Некое предвкушение. Флакон духов долго вертел в руках. Древесные ноты с едва уловимой горчинкой. Запах ассоциировался у него с чем-то устойчивым, взрослым и, весьма логично, осознанным. Он распылил немного на шею, на запястья. Аромат окутал его лёгким облаком, невидимым, но ощутимым. Ему хотелось, чтобы, когда Лёшка наклонится ближе — если наклонится вовсе — этот запах остался в памяти. Одна только мысль об этом заставила кровь приливать к лицу.       Самойлов взял телефон. Экран зажёгся, отражая его влажное от воды лицо. Чат с Лёшей был открыт. Сообщения перечитаны десятки раз.. каждое слово, каждая запятая имели вес. Пальцы зависли над клавиатурой. Написать, что он уже собирается? Что ждёт? Что немного волнуется? Внутри сразу поднялась волна сомнений: не навязываться, не быть слишком надоедливым. Отложил телефон. Прошёлся по комнате. Снова вернулся, проверил время. Проверил, на месте ли ключи, карты, паспорт. Снова телефон. Он ощущал своё тело особенно ясно: пульс в запястьях, лёгкое покалывание в кончиках пальцев, тепло в груди. Ему хотелось быть для Анфимова особенным. Единственным. Не просто знакомым, не просто хорошим собеседником.       Он снова посмотрел в зеркало. Сколько уже можно повторять одни и те же действия?       Взгляд был немного испуганным, но светлым. В нём читалась надежда.. а вдруг всё пройдёт хорошо? Вдруг Лёша тоже это ждёт или готовится? Попытался улыбнуться, не понравилось. Снова улыбнулся… Всё, хватит. Внутри поселилось жгучее желание быть принятым таким, какой он есть: с веснушками, с длинными чёрными волосами до плеч, с чрезмерной чувствительностью.       Проверил карманы. Ключи звякнули, всё необходимое уже собрано с собой. У двери он остановился. Опять всё проверил, вздохнул ощутимо, в зеркало посмотрел. Всё ведь точно будет хорошо, да? Выдохнул. Открыл дверь и вышел из квартиры, унося с собой запах древесных духов, лёгкую дрожь под кожей и веру в то, что сегодня он сможет быть не лучше, чем есть, а просто самим собой, если это возможно.