Щель.

      Бывает, что противоположности могут притягиваться друг к другу в той или иной степени. Ваня ощущал себя так, словно ходил по лезвию ножа. А Лёша, наоборот, словно был холодный и собранный. Периодически только задавал вопросы про Сашу. Боже, при чём здесь вообще этот зеленоглазый? Можно ведь хотя бы на один день забыть о нём, нет? И Самойлова пугало это похлеще, чем побочные действия ненавистных эглонила и кветиапина. Изредка синеволоска что-то да говорил, про кактусы там, про то, что раньше в деревне у бабушки их было штук так десять точно. Один продали, три выбросили, и еще шесть съели кошки. Интересно, как они иглами не подавились?       — Просто это был живой камень, тоже один из видов кактусов, но без игл. Understand? — И, несмотря на то, что Ваня в кактусах особо ничего не знает, всё равно слушал практически с вожделением. Вслушивался в каждое слово, думал себе о чём-то. Может, попытаться хоть немного диалог поддержать? Надо бы.       — Аа, понятно. Я тоже люблю кактусы, крутые. — И голос почему-то дрожал, будто он сейчас будет готов проглотить метеорит, а не по улице гулять. Да и, в конце концов, всё дошло до очередной неловкой тишины. Черныш разглядывал людей, проходящих мимо. У них ведь тоже своя жизнь, да? Или всё-таки нет? Странно всё это, мало удовольствия доставляет. Одна женщина ходит под руку с ребёнком, показывая пальцем то на дерево с жёлтыми листьями, то на учебное учреждение в центре города, виднеющееся здесь.. за речкой. Почему видно? Да потому что это является ещё и неким достоянием общественности. Честно, Ваня завидовал, потому что и сам всегда мечтал о чём-то подобном. Ну так, нежности чутка, щепотку объятий от мамы, слов благодарности или базового терпения в силу того, что трёхлетний ребёнок мало слов может воспринять верно и с точностью. Взор вскоре упал на пожилого мужчину, так мило беседующего с молодой девчонкой. Внучка, наверное. Ведь внешне они похожи, разница лишь в возрасте и в половой принадлежности.       — Как Саша? — И снова он… Саша, Саша, Саша.       — А? Да нормально. — Вернёмся к насущному вопросу. Ой, ладно, этого деда уже не видно, придётся о ком-то другом подумать, проанализировать, всё решить за иного незнакомого человека и галочку поставить. Есть у черныша такая привычка. Странная, лишённая смысла.       — Понятно.. — Надо что-то придумать. Сказать такое, чтобы Лёша точно решил, что Ванька самый интересный собеседник в мире. С которым можно и рыбку съесть, и на хуй сесть.       — Я люблю, кстати, американо без сахара. — Отмена, ничего придумывать не надо. Ух ты, Анфимов-то у нас извращенцем оказался. Как можно пить подобную блевотину? Это уголовно наказуемо со стопроцентной вероятностью. Может, он ещё и бдсм порнушку смотрит с элементами электричества? Или там, мм, некие фемдом видео с трансгендерными персонами? Хотелось бы, конечно, углубиться в эту тему побольше, но... Сейчас пока кофе, а потом всё остальное!       — Это ужасно, Лёш. — Но улыбка сама по себе, по-идиотски глупо возникла на лице.       — Это вкусно. — И ведь стоит на своём, упёртый! Ладно, Ване приятно. Очень приятно от самого понимания, что идёт хотя бы минимальный диалог, какое-то малое движение в череде непонятных слов, мыслей, действий. Да хватит! Хватит уже внутренне повторяться с одними и теми же формулировками речи.       — Это ужасно.       Но Лёша, в свою очередь и к такому же удивлению, испытывал нечто похожее. Ему было тепло на душе. Утром плохо от волнения, ночью тревожно от очередных нескончаемых мыслей, а сейчас… Сейчас слишком спокойно находиться рядом с этим человеком. Ваня Самойлов теперь казался не умалишённым парнем из группы, а чем-то родным, забытым. И это пугало сильнее, нежели желание вдохнуть аромат его плоти, духов. Пора бы уже заканчивать с этим всем, нужно узнать, для чего решили встретиться. В чём весь прикол? Или лучше сходить за американо, чтобы силой залить его в кое-какую говорливую глотку. Это ведь вкусно, честно. Со вкусами спорить эгоистично.       — Это вкусно. — На этом Ваня решил заткнуться, ну, будь как будет, вкусно этой мальвине.. так пусть пьёт. Разницы никакой.       — Пошли в кофейню, купим то, что тебе нравится. — Лепесточку зашуганному оставалось лишь кивнуть резко-резко, идти сзади хвостиком и слушать дальше про кактусы. Но мыслями, однозначно, оставался во всё том же разглядывании лиц прохожих.       В самой кофейне веяло нотками кофейных зёрен, выпечкой и, если не скрывать, сыростью. Потому что помещение надо проветривать, а не консервировать в запахе пота, сырости и неприятного аромата из ртов покупателей. Чувствительный нюх даёт о себе знать во всей красе. Алексей около кассы стоял, наверное, минут десять. Разглядывал какие-то круассаны, пирожки с яблочной начинкой. Дальше ещё пять минут провёл за разглядыванием ассортимента напитков. Ага-ага, записываем, выбирает этот синеволосый любитель пирсинга очень долго, можно со скуки уснуть. Сам Ванька в это время столешницу рассматривал. Прико-о-ол, писька нарисована. Здорово, салфетки неровно стоят. Нет, ну вы чего? Он не перфекционист, просто неуважительно это по отношению к посетителям. Вытащил салфетки эти злосчастные, сложил одна к другой, узор к узору, довольный складывал себе неспеша всё в салфетницу. И тут, как гром среди ясного неба, обколотый этот. Смотрит сверху вниз, бровь поднимает. А что, словно сам не поправил бы, если бы увидел подобный хаос?       — Крайняя торчит ещё, надо её тоже поправить. — Было бы у Вани недержание, он бы прямо здесь, прямо сейчас.. кипятком бы обоссался.       Конечно, по лицу это заметить нельзя, но, ох помилуйте, этот голос, взгляд свысока. Ещё бы по щеке ударил — и вообще шикарно было, Самойлов точно себя долго бы потом по кусочкам собрать не смог.       — Умница. — Всё. Пишите завещание. Пубертатник наш, задница эта проблемная.. ещё и покраснел, ощутил неподходящий момент прилива жара к щекам. Всё из-за каких-то глупых салфеток, из плюсов — они теперь ровно стоят. Одна к одной, узор к узорчику.

***

      — Не, Лёш. Спасибо, что купил, но это невозможно. Мне словно в кофе плюнули, это ведь ужасно, реально. Вот просто ужасно. — Гадость редчайшая. Никогда в жизни Ваня больше не согласится пить американо, легче просто воду без ничего двадцать четыре часа в сутки пить, чем такое издевательство.       А синеволосый, ё-моё, пьёт себе с улыбкой раф с малиновым сиропом. Почему он вовсе раф-то пьёт? Что-то тут не так… Обманул? Да нет, это было бы глупо. С горем пополам удалось забрать напиток Лёшки себе, нужно уметь делиться. Брюнет напоследок кончик языка вытащил, показал ему. И, в общем-то, пил себе спокойно, пока не осознал, что в открытую пялится на собеседника, а тот, как глупец последний, в ответ. Жутко становилось, некомфортно. И то самое ощущение: утреннее, пару дней назад на пьянке или даже вчерашнее. Когда разность становится похожей на схожесть и некая необъяснимая грань стирается. Сложилось впечатление, словно телом теперь управляет не он, а кто-то другой. Ногой поглаживал чужую ногу, неуместно проводя грязным кончиком по Лёшкиному. Или, ещё более глупо, продолжит смотреть, нелепости всякие плести. Они ведь всего час назад не могли тему для разговора найти, что сейчас изменилось? Самому бы понять. Пока разум кричит мольбу о прекращении, тело действует само. Первым проявился синеволоска... Ну, тут неверно понять было бы крайне тяжело, особенно когда язык так неуместно ко внутренней части щеки прижал, убрал и снова прижал. Эдакое действие, чаще всего возникающее между "друзьями" ради шутки. Самойлов вон ничем не лучше, глазами в сторону уборной стрелять начал. Чем не намёк? Ещё какой намёк. О правильности лучше позже с удовольствием размышлять будет, не сегодня и не завтра. Хотя нет, завтра уже будет. Лёшка, с вероятностью в пятьдесят процентов, решит пропасть с лица земли, как только в себя придёт. Лучше бы не приходил. И небо было бы чище, и птички бы громче пели.

***

      Нельзя было не предугадать того, что через пару мгновений уже были прижаты друг к другу, только, в отличие от приятеля, Ваня ещё и к холодной стене узкого коридора, где пахло чистящим средством и кофе. Грязный свет лампы падал сверху, неприятное жёлтое освещение, от такого обычно голова болит. Когда мигрень пропадёт? Неподходящие оттенки света делали всё происходящее больше похожим на сон, чем на реальность. В какой момент всё так обернулось? Почему снова? Неужели всё каждый раз будет повторяться одним и тем же исходом?       — Погоди, стой, уверен?       Ваня упирался лопатками в плитку, ощущая сквозь ткань рубашки её прохладу, а Лёша стоял вплотную, бедром к бедру, ладонью жёстко фиксируя его за талию. Между ними не оставалось ни сантиметра воздуха. Анфимов смотрел прямо, каким-то затуманенным и странным взглядом. Больше смахивающим на неконтролируемое желание, которое и сам понять был не в силах. Взор падал снизу вверх, из-под волнистых синих прядей, и в этом взгляде не было колебаний, только сосредоточенность. Он сжал пальцы сильнее, притянул Ваню к себе и сразу поцеловал. Вышло это глубоко, раскрывая рот без осторожности, без предварительных прикосновений или тех прелюдий, что сохранялись во время бутылочки. Его губы накрыли чужие смело, язык проник внутрь настойчиво, будто проверяя границы, которых на самом деле не существовало. Черныш резко втянул воздух через нос, плечи на секунду напряглись, но руки не оттолкнули, наоборот, поднялись и легли на Лёшину спину, сжали ткань идентичной чёрной одежды, притянули ближе. Синеволоска воспользовался этим движением: усилил нажим, коленом встал между его ног, плотно фиксируя, заставляя брюнета податься вперёд. Это было прямое, почти грубое движение, стирающее остатки любых личных колебаний или тех же самых страхов, если они вовсе были. Внутри всё сжалось и отозвалось жаром, убивающими внизу живота бабочками, решившими начать бойню. Весьма логичным, в силу мужской физиологии. Он чувствовал давление, чувствовал, как синеволоска удерживает его, как задаёт темп поцелуя, медленный и глубокий, не давая возможности отстраниться. Металл пирсинга касался его губ и языка, прохладный и ощутимый, смешиваясь с теплом дыхания. Алексей буквально вёл, управлял этим процессом. Его ладонь скользнула выше, к затылку, пальцы зарылись в тёмные волосы, сжали, чуть потянули назад, открывая доступ, меняя угол. Он целовал так, будто давно решил, что будет именно в таком неуютном месте. Складывалось впечатление, причём сразу в обеих головах одновременно, что этот момент просто ждал удобной секунды. Ваня отвечал всё откровеннее, позволяя языкам переплетаться, прижиматься сильнее, колену между ног удерживать и, в каком-то плане, надавливать в интимной зоне. Его пальцы переместились со спины на бока, под ткань, сжали тёплую кожу, будто проверяя: не сон ли это. Сердце билось быстро и тяжело, дыхание сбивалось, в голове не было ни одной чёткой мысли, только ощущение чужого тела, давления, вкуса и тепла. Мальвина на секунду оторвался, но не отпустил, их губы всё ещё касались друг друга, дыхание смешивалось, и в этой короткой паузе не было раскаяния, только почти тревожное осознание того, что назад уже не отступить. Он снова поцеловал, по большей части резко и коротко, закрепляя сделанное, и прижал Ваню к стене ещё плотнее. Всё произошло спонтанно, но в движениях присутствовала пугающая ясность того, что их.. тянуло друг к другу. И это становилось чем-то страшным, неприятным. Господи, за что? Снова ведь потом игнорирование терпеть тотальное.