Щель.

      Вдвоём продолжали целоваться так, словно напрямую пытались доказать друг другу что-то без слов или без лишних телесных действий, помимо отчаянных попыток поцеловать глубже, ярче. Уже не проверка, не игра в бутылочку, а какое-то упрямое движение навстречу, в котором каждый хотел выиграть и одновременно проиграть. Лёша целовал глубже, чем собирался, жёстче, чем позволял себе раньше. Будто если усилить нажим, если прижать крепче, если не оставить между ними воздуха, то тогда станет понятно, почему его тянет. Почему и по какой причине подобное происходит и имеет место быть. Ваня, в свою очередь, выбирал be under it. Выбирал поддаваться этому напору и отдаваться в процесс почти по-безумному. Не менее настойчиво, обоюдно, но при этом не имея власти над собой и этим притяжением. Пальцы впивались в ткань тёмного оттенка, дыхание сбивалось, в груди становилось тесно не от стены, а от осознания происходящего, бушующих внутри эмоций. Он чувствовал, что синеволоска не просто целует: он борется с собой, с ним или с чем-то ещё необъяснимым. И именно в момент, когда жар стал почти невыносимым, когда ладонь Лёши скользнула выше, а колено сильнее зафиксировалось между его ног, Анфимов вдруг замер. Сыграли ли здесь роль довольно логичная твёрдость внутри брюк партнёра или эти тихие, едва слышимые постанывания? Пока непонятно. Скорее всего, да, может быть. Черныш просто слишком поддался этому моменту, телесно и эмоционально. Хотел больше, сильнее, быть поглощённым.       Алексей будто очнулся ото сна. Неправильно это, нет, это противно. Почему именно так? Почему снова щель между чужих верхних зубов так вымораживает и возбуждение пугает? Лучше бы не начинали, не пытались и не выходили гулять вместе. Поцелуй оборвался резко, почти болезненно. Мальвина отстранился так, словно его обожгло, ударило… Руки ещё секунду оставались на Ваниной талии, пальцы напряжённо сжимали ткань, но взгляд уже был другим. Не таким затуманенным, а испуганным и холодным. Как будто на его глазах кошку убили или там, например, изнасиловали кого-нибудь.       — Бля, — выдохнул он глухо, будто ругался не на ситуацию, а на себя. На то, что поддался, что повёл себя, как какой-то пубертатный ребёнок.       Ваня не сразу понял, что произошло. Он стоял всё так же прижатый к стене, губы ещё ощущали тепло, дыхание не успело выровняться, и ожидание продолжения сохранилось где-то на подкорке сознания. И в этой короткой паузе, неприятной тишине и тихом нецензурном слове пришло чувство, от которого внутри всё замерло от отвращения к себе. Если бы был женщиной, то всё закончилось бы более благоприятно? Или нет?       Снова ушёл, оставил. Да, ещё стоит рядом, но иначе, не так, как до этого. И смотрел уже далеко не с желанием обнять, поцеловать или прижать покрепче. Алексей сделал шаг назад, потом ещё один. Провёл ладонью по лицу, по волосам, будто пытался стереть произошедшее. Как-то успокоиться, смыть нашедшее наваждение.       — Я..мм.. — он осёкся, слова не складывались, — это всё странно, я не могу. Понимаешь?       Именно странно и без как такового объяснения: не «неправильно» или «ошибка». Только странно, но от этого легче не становилось. Ощущение использованности, непривлекательности или обычной мерзости. На то, чтобы выпрямиться, Ване потребовалось немало времени, отлип рефлекторно от стены. Нет желания показывать слабость или неподходящую обиду. На лице привычное спокойствие и мягкая улыбка, собранность в каком-то плане. Только пальцы слегка подрагивали, и он поспешно спрятал их в карманы.       — Понятно, окей, — тихо сказал черныш, но внутри всё неприятно сжалось. Не из-за отказа, а из-за ощущения, что его снова решили зажечь, вдохновить и так же резко вернуть в привычное состояние. Как удобную функцию или выключатель света: включил и выключил, воткнул лампочку и выкрутил её обратно. Как возможность проверить себя или некий эксперимент, но ведь Ваня тоже человек. Да, странный.. но человек. Синеволоска тем временем смотрел в сторону, избегая прямого взгляда. Не мог нормально теперь воспринимать этого человека.       — Я не понимаю, почему. Просто... — начал Лёшка, но замолчал.       Почему тянет? Почему хорошо? Почему не хочется останавливаться? Он не договорил, потому что, если произнести это вслух, придётся признать. Признать, что, возможно, к Саше тянуло из-за желания не быть лишним в компании одногруппников или бывших одноклассников. Тянуло не из-за желания обнять и прижаться ближе, а из-за обыкновенного человеческого фактора не стать жертвой буллинга снова, даже когда лишний вес пропал. К Ване… К нему тянуло иначе, наравне с паранормальными явлениями. Потому что от него пахло так, что хотелось прижаться. Говорил он так, что хотелось забыться и вникать в каждое слово, проговорённое им. Самойлов тянул к себе качелями настроения, попытками самоубийства по пьяни и нелепыми улыбками. Он ассоциировался с летним дождём в далёком детстве, когда ты, глупец маленький, радостно скакал под этими прохладными каплями. Это глоток воздуха, глоток освобождения от оков.       Самойлов в ответ кивнул, будто услышал всё без слов или чувствовал на эмоциональном плане. Не просил объясняться более внятно, он только стоял и моргал этими своими уставшими от всего глазами.       — Пошли отсюда, — предложил Лёша резче, чем хотел. Сам изъявил желание уединиться и сам предложил уйти раньше. Какой самостоятельный, настоящий пример общительности!       Они вышли из узкого коридора обратно в зал, где уже даже запах не так привлекал, больше отторгал. Затем — на улицу, где воздух показался слишком холодным после кофейной духоты, а не тем приятным и свежим, коим казался вначале. Небо было мутным, серым, будто город тоже не до конца понимал, что между ними происходит. И где ты, солнце? Лучи бы твои согрели, дали больше ясности и понимания. Шли молча, в своих мыслях. Сначала рядом, потом на полшага друг от друга, а в конце вовсе как коллеги по работе. Алексей засунул руки в карманы, сгорбился чуть больше обычного, благодаря чему выглядели немного схожим образом. Он злился на себя, на своё тело и на то, как легко всё вышло из-под контроля. Чья это вина? Лучше, наверное, начать обвинять себя, ругать снова и снова. Было ли так когда-нибудь с девушками? Нет, любые отношения длились не больше месяца из-за садистских наклонностей. Душить нельзя, связывать до синяков — тем более. А уж про порезы на теле и желание излиться на рану, боже, каждый бы пальцем у виска покрутил. Это же ненормально. И потому принял решение просто "дружить". Как говорится, лучше лишний раз выпить пива с друзьями, чем пытаться привлечь женщину.       Ваня смотрел вперёд, вглядывался в людей. Лица прохожих снова начали притягивать взгляд, надо бы что-нибудь додумать и придумать. Девушка смеялась в телефон, ну, тут всё легко — написал парень, или подружки отправили какой-то мем в социальную сеть. О, а может, ей отправили какого-нибудь милого котика? Кстати, тоже имеет место быть. Мужчина тащил тяжёлый пакет: там либо труп, либо продукты. Ну нет, если бы был труп, то не шёл бы со столь спокойным выражением лица, значит, продукты. Рядом есть пятёрочка, где сегодня скидка пятьдесят процентов на подгузники и смесь для детского питания. Скорее всего, он именно оттуда. Пожилая пара шла медленно, держась под руки, а у них что? У них всё проще, да? Старость в радость: ни работы, ни грусти. Максимум страх за партнёра, сердце слабое у многих в таком возрасте.       — Ты.. — Лёша нарушил тишину первым, причём Ванька не сразу заметил, что тот буквально дыру в нём прожигает. — Ты всегда такой?       — Какой?       — Спокойный.       Черныш усмехнулся уголком губ, потом рассмеялся чуть ли не на всю улицу. Он? Ещё и спокойный? Алексей его ни с кем там не перепутал случайно? Оставалось лишь улыбаться. Эх, Лёшенька, знал бы ты, что у него в голове чаще всего происходит…       — Нет, просто не люблю устраивать сцены. Ну, что я тебе скажу? Да, чувак, у меня встал тогда. И-и?       Лёша кивнул, снова пауза напряжённая. Да и, в отличие от мальвины, у Вани был опыт с мужчинами. Ну, не особо с согласием, не особо романтично, но был. Не зря же решили в психушку запихнуть, когда сын внезапно пришёл домой весь в синяках и совершил некий каминг-аут.       — Я не хотел, чтобы это выглядело… — любит же Алексей Андреевич устраивать минуты молчания. — Будто я.. хуйню делаю.       Вот теперь Ваня посмотрел на него прямо. Это чем-то похоже на сообщения от 14-ти летних детей в интернете, когда те хотят признаться в чувствах девочке. Мнутся кучу раз, время тянут, а в конце заявляют, что мать у девочки раком ставили, и кидают в чёрный список от смущения.       — А как это выглядело?       Лёша отвёл взгляд.       — Я не понимаю, что со мной происходит, — сказал непривычным для себя, хриплым от шёпота голосом. — И это раздражает, правда.       Ваня замедлил шаг, потом и вовсе остановился. Лучше позже продолжит анализ проходящих мимо людишек. Лёша прошёл пару шагов вперёд и только потом понял, что остался один. Это было даже смешно, ведь сразу после этого шагнул пару раз назад, дабы стоять рядом друг с другом.       — Со мной тоже, — произнёс Самойлов, не желая игнорировать. — Только я пытаюсь понять. Мне физически становится тяжело без тебя, это началось недавно.       В этих словах не было драмы, только усталость. И Ваня рассказал всё. О том, как хочется кожу рвать на руках. О том, как тянет, будто магнитом. В самом плохом смысле этого слова, ведь черныш чувствовал, как поднимается температура до 38-ми градусов, как трясётся тело и как внезапно становится хорошо, когда видит его хотя бы на расстоянии. Его запах, волосы, голос. Всё в нём мерещилось тёмными ночами, прокручивание диалогов снова и снова. Это было далёким от понимания, ведь никогда не наблюдал подобное у остальных ближних людей. И после поцелуя стало только хуже. Чем больше получал, тем сильнее возрастало притяжение, волнение. Возвращались те самые наклонности в желание убить себя раз и навсегда, это сводило с ума, отбирало любые надежды, что могли возникнуть во времена длительных объятий или выпитых разом таблеток разного количества. Ваня сказал, что без него не может. Даже если бы хотел, просто не смог бы чисто физически избавиться от этого. Словно отсутствие выбора, когда судьба приняла решение намного раньше.       Несколько секунд они смотрели друг на друга посреди тротуара. Машины проезжали, люди обходили их, город продолжал жить. А между ними всё ещё висело что-то тяжёлое, неопределённое. И Ваня даже не заметил то, когда конкретно глаза намокли, когда с щёк стали скатываться холодные полосы слёз. Неконтролируемые, потому что это становится невыносимым.       — Мне с тобой… спокойно, — неожиданно для себя сказал юноша под конец. И тут же напрягся, ведь лично для него признание было слишком откровенным. — С тобой я чувствую себя так, будто сижу под обезболивающими, и мне страшно, правда. Я привязан к тебе во всех планах, сам не зная того, когда это началось.       Лёша моргнул. Это было не то, что он ожидал услышать. Он ожидал каких-то обвинений, попыток смахнуть ответственность или откровенного желания прекратить любое общение, разорвать эту связь.       — А мне тревожно, — тихо ответил.— Потому что я не знаю, останусь рядом завтра или сделаю вид, что ничего не ебалось внутри.       Ваня вздрогнул, будто ему попали стрелой в саму спину, обездвижили колючей проволокой. Он не мог ответить, не знал, что вовсе было бы корректнее сказать. Ведь тоже боялся остаться один, испытывать те болезненные ощущения снова и снова, как некий круг сансары. Подошёл ближе, уже без давления, без захвата. Просто ближе и всматриваясь в эти голубые глаза, в которых видно серое небо. Смотрел в них долго, заметил, как привык постоянно провожать его своим взором. Будет ли честность хотя бы однажды?       — Я не хочу исчезать, — сказал Анфимов после паузы, с тем же вполне оправданным страхом бросал взгляд на собеседника. — Просто я не знаю, кем становлюсь рядом с тобой: тряпкой или… более осознанным. Чё?       И это, возможно, было самым честным из всего, что он говорил. Самойлов долго смотрел на него. В этом действии больше не было хищного интереса или скрытого ожидания, только попытка разглядеть.… Правдивы ли все эти речи сладкие?       — Тогда давай узнаем, — наконец произнёс он. — Не в коридоре около сральника, не в играх, а.. нормально. Наедине, без лишних этих людишек.       Слово «нормально» прозвучало почти смешно. Они снова пошли, но уже медленнее. Уже не на расстоянии, но и не касаясь. Говорили о простом: о деревне у бабушки, о нелюбимом предмете в школе, о странных снах, о том, как Лёша когда-то боялся темноты, а Ваня громких голосов. Лишь бы только не возвращаться к серьёзному разговору и не бояться сказать нечто лишнее. Между ними всё ещё сохранялось напряжение, но теперь более осмысленное. По-настоящему живое, как чаще проводят время друг с другом потерянные временем люди. Наверное, у той пожилой пары тоже происходило нечто похожее, да? Как ещё-то можно такие странности объяснить?       Город темнел, как и воздух становился всё холоднее. Желалось спрятаться куда-нибудь в тепло, но только не домой к родителям и Саше. Куда-то подальше, прыгнуть до самой звезды, коснуться её кончиками пальцев на руках.       — Хочешь ко мне? — между слов решился уточнить синеволоска, а Ваня взглянул на него, как на умалишённого.       — Хочу.       И, возможно, впервые за всё время между ними не было никакой борьбы за первенство в глазах других, только попытка понять, что это за сила, которая тянет двух таких разных личностей друг к другу.