Вязкость морали.

Андреа Кими Антонелли. Я вернулся в номер и закрыл дверь так тихо, будто боялся, что замок проснётся от неловкого движения. За окном моросил дождь — мелкий, настойчивый, японский. Он стучал по стеклу, как пальцы по клавишам. Шампанское с подиума уже высохло, но запах остался — сладкий, приторный, с металлическим привкусом победы. Я стянул комбинезон, бросил его мокрым комком на пол и встал под душ. Горячая вода ударила по плечам, по груди, по животу. Я стоял неподвижно, закрыв глаза, и чувствовал, как она смывает пот, шампанское, усталость… Телефон завибрировал на раковине. Мария. Я выключил воду, завернулся в полотенце и ответил. Голос вышел хриплым. — Привет, мелкая. — Привет… — она старалась говорить легко, но я сразу услышал эту искусственность, которую ненавидел больше всего. — Ты выиграл. Я видела. Поздравляю. Ты теперь самый молодой лидер чемпионата в истории Формулы-1. Девятнадцать лет и семь месяцев. Все только об этом и пишут. Я провёл ладонью по мокрым волосам. Вода капала с кончиков на плечи. — Да… спасибо. А у вас там как? Отец успокоился после нашего прошлого разговора? Что вообще происходит? Мария помолчала. Слишком долго. — Всё нормально, Кими. Правда. Он немного поорал, потом затих. Сказал, что ты правильно делаешь, что сосредоточен на гонках. Семья подождёт. Она говорила ровно, но я слышал, как у неё слегка дрожит дыхание на конце слов. Как будто она держит что-то внутри и боится, что оно вырвется. — Маря… ты точно в порядке? Голос какой-то… — Я в порядке. Просто устала. Леон сегодня принёс мне кое-что. Сказал, что поможет расслабиться. Я не хотела, но голова раскалывалась. Я сел на край ванны. Полотенце сползло с бёдер. Я не поднял. — Что именно принёс? — Просто… таблетки. Чтобы не нервничать. Он сказал, что это не то, что раньше. Что это безопасно. Что он сам пробовал. Я молчал. Я знал эти «таблетки». Знал, как они выглядят, когда Леон «помогает расслабиться». Знал, как после них у Марии меняется голос — становится тонким, ломким, как стекло под пальцами. — Маря… сколько ты уже приняла? — Одну. Только одну, — она засмеялась, но смех вышел тонкий, почти детский. — Я не дура. Я контролирую. Просто… мне сейчас тяжело. Ты там далеко, я волнуюсь, папа опять давит, Леон говорит, что если я не расслаблюсь, то всё развалится. Он прав, да? Я закрыл глаза. Вода стекала по спине холодными дорожками. — Нет. Он не прав. — Он помогает! — голос сорвался. — Ты не понимаешь, потому что ты там, в своей Формуле, а я здесь одна. Я устала быть сильной. Я хочу просто… выключиться. Она всхлипнула. Тихо. — Это не оправдание, Мария. Мы уже много лет не живём под одной крышей. Она что-то промямлила в ответ, неразборчиво, потом добавила совсем тихо: — Пришли мне денег, Кими. Пожалуйста. На такси. Леон сказал, что завтра мы поедем к врачу. Я верну. Я всегда возвращаю. Я сидел голый на краю ванны, полотенце сползло и лежало на полу. — Сколько тебе нужно? — спросил я устало. — Двести евро хватит. На такси и… ну, мало ли. Я вздохнул и разблокировал экран телефона, чтобы открыть приложение банка. Но вместо банка открытой оказалась галерея. Последние фото. Y-3 съёмки. Телефон завис, и пока я пытался зайти в банк, палец случайно нажал на одно из них. Джордж. Чёрная толстовка с огромным белым волком, оскалившимся на груди. Влажные тёмные волосы прилипли ко лбу, еле видные капли воды стекали по виску. Плечи напряжены, мощные, будто он только что закончил тяжёлый сет. Взгляд — прямо в камеру, тяжёлый, почти звериный. Следующий кадр: он чуть повернулся вполоборота, ткань толстовки натянулась, обрисовав каждый рельеф груди и пресса. Свет софитов падал так, что под чёрной тканью чётко проступали твёрдые бугры мышц. Что-то внутри меня резко дёрнулось. Не тепло. Не просто возбуждение. Тяжёлая, густая волна прокатилась по низу живота, опустилась ниже, заставив всё сжаться и тут же налиться тяжестью. Я замер. Палец так и остался лежать на экране. Сердце заколотилось часто и громко, отдаваясь в ушах. Я моргнул. Пытался заставить себя выйти из галереи, открыть банк. Не смог. Фото продолжало светиться перед глазами, как будто прожигало сетчатку. — Кими? Ты там? — голос Марии стал заметно тревожнее. — Да… сейчас… — ответил я хрипло, почти сипло. Голос звучал так, будто я уже несколько минут дышал через силу. — Держи. Дрожащими пальцами я кое-как открыл приложение банка, перевёл пятьсот евро, даже не глядя на цифры, и нажал «отправить». — Готово. Завтра позвонишь трезвая. Поняла? — Поняла. Люблю тебя. Она отключилась. Я швырнул телефон на раковину. Руки тряслись. Член уже стоял — тяжёлый, горячий, болезненно твёрдый, головка блестела от выступившей влаги. Я сидел голый на холодном краю ванны, ноги слегка раздвинуты, и пытался думать о чём угодно другом: о Марии, о Леоне, об отце, о том, что она явно что-то скрывает. Но перед глазами стоял только он. Джордж. Его мокрые волосы. Его грудь под чёрной тканью. Его взгляд, когда мы стояли в душевой. — Нет… — прошептал я в пустоту. Голос вышел низким, дрожащим. — Нет, блядь… только не это. Не сейчас. Но тело уже предало меня окончательно. Кровь пульсировала так сильно, что каждый удар сердца отдавался тупой, сладкой болью внизу живота. Я обхватил себя горячей ладонью. Кожа была натянута до предела, головка скользкая, чувствительная. Я начал двигать рукой — медленно, зло, с ненавистью к самому себе. Большой палец грубо размазывал густую влагу по всей длине, вниз-вверх. В голове вспыхивали картинки: как он стоит надо мной, как его большая тяжёлая ладонь ложится мне на затылок… — Сука… — выдохнул я сквозь стиснутые зубы, ускоряя движения. Оргазм накрыл резко, почти жестоко. Тело выгнулось, мышцы живота напряглись до судороги. Сперма вырвалась мощными, густыми толчками — первый выстрел попал мне на грудь, второй — на шею и подбородок, третий и четвёртый — горячими полосами на живот. Я кончал долго, сильно, почти до боли, и каждый новый толчок вырывал из меня хриплый, сдавленный стон. Я всё ещё сидел на краю ванны, тяжело дыша. Грудь и живот были покрыты густыми белыми полосами моей собственной спермы. Телефон лежал рядом, экран уже погас, но я знал, что если разблокирую его — там снова будет Джордж. Ужас пришёл не сразу. Сначала была только пустота. А потом — волна, такая сильная, что меня затошнило. Это не я. Это не я. Я вскочил, едва не поскользнувшись на мокром полу. Полотенце осталось валяться бесформенной кучей, как сброшенная кожа змеи. Я бросился в душ и включил воду на максимум. Горячая струя обожгла плечи, грудь, живот, но вместо очищения я почувствовал только, как грязь внутри становится ещё гуще — вязкая, маслянистая, будто кто-то вылил мне под кожу тёплый гудрон. Я мылся яростно, словно хотел содрать не кожу, а саму суть того, что только что произошло. Мочалка скребла до красных полос, до жгучей боли, до крови под ногтями, но это не помогало. Грязь не смывалась. Она сидела глубоко — липкая, тёплая, предательская, как сперма, которая всё ещё ощущалась на моем животе, хотя её уже давно там не было. Слёзы текли по лицу, солёные и горячие, смешиваясь с потоками воды. Я сполз по стенке и опустился на колени. Обхватил голову руками, сжимая виски так сильно, будто хотел выдавить из черепа саму мысль о том, что только что случилось. — Я не такой… — шептал я, почти теряя сознание от рыданий. — Я не такой… Это не я… Это всё она… Та сука… Она сломала меня… Это её грязь внутри меня… Но тело не слушало. Оно помнило. Член всё ещё был полутвёрдым, тяжёлым и предательским, как живое доказательство происшествия. Я сидел на коленях под обжигающей водой, дрожа всем телом, и чувствовал себя разлагающимся изнутри. Как будто та учительница из школы наконец-то дотянулась до меня через годы и вонзила свои пальцы прямо в душу, оставив после себя только эту липкую, мерзкую жижу. Это не я. Но тело знало правду лучше меня. Но тело помнило. Я вытерся. Оделся. Руки дрожали так сильно, что молния на толстовке застревала, будто даже ткань отказывалась меня слушать. Я поднял глаза на зеркало и едва узнал того, кто там стоял. Лицо было моим, но глаза — чужие. Пустые, воспалённые, с тёмными кругами, словно кто-то вычерпал из меня всё живое и оставил только оболочку. В аэропорт мы ехали молча. В самолёте я сел через проход от Джорджа. Он уже откинулся в кресле, закрыл глаза, толстовка слегка задралась, открывая узкую полоску кожи над поясом — бледную, тёплую, живую. Я отвернулся к иллюминатору, прижался головой к холодному стеклу. Но видел его краем глаза. Каждое его движение — лёгкий подъём груди при вдохе, расслабленная рука на колене, едва заметный поворот головы — отзывалось внутри меня тихим, предательским эхом. Я кусал губу до крови, пытаясь сосредоточиться на боли. Думал о Марии, о болиде, о предстоящих гонках, о чём угодно, лишь бы не о том, что произошло. Не помогало. Внутри меня уже ничего не было чистого. Только грязь — густая, маслянистая, как старая нефть, которая пропитала меня насквозь и теперь медленно сочилась из каждой поры.
Только страх — холодный, клейкий, будто я проглотил живого паука, и он теперь шевелился где-то под рёбрами.
Только ощущение, что та сука вывернула всё наизнанку. Я сидел в темноте самолёта и чувствовал, как слёзы тихо, почти бесшумно текут по щекам — горячие, солёные, предательские. Они скатывались по вискам, смешивались с безграничным чувством стыда и капали на воротник толстовки. Я не вытер их. Пусть текут. Пусть всё течёт.